Les Cactus

Марк щёлкнул кнопкой пульта, и комната, освещённая лишь сиреневым светом, наполнилась барабанным ритмом. — Le monde entier est un cactus! Абсолютно отвратительный французский Алекса, которому так отвратительно приятно подпевать. Подпевать — это сильно. Скорее, выкрикивать строки. Мир — кактус. Сесть невозможно, вокруг одни лишь кактусы. В сердцах и кошельках. Неловко подпевая половине узнаваемых слов и покачиваясь в такт хаотичной мелодии, Марк прошёл вдоль металлических стоек для инструментов. Длинные пальцы заскользили по одной из полок, задевая края садовых инструментов: рыхлители, совки, мини-грабли, пластиковые трубки в стерильных пакетах... На огромном металлическом столе, окружённом стойками, от которых тянулись длинные трубки, располагался его сад. Очаровательные маки, казалось, качают головками в ритм музыке. Впрочем, нет, это всего лишь Les Cactus разбудил его субстрат. — Нгнмн… «Aïe-aïe! Ouille! Aïe!» — надрывался Майлз Кейн на записи под звон тарелок и бодрую электронику. Цветы росли прямо из тела субстрата, пробиваясь сквозь кожу. В местах, где проросли маки, уже давно гноились незаживающие раны. Субстрат был крепко примотан к столу огромным количеством ремней и фиксаторов. Не меньшее количество трубок впивалось в его руки, ноги и торчало снизу. Прямо сейчас он стонал. Марк практически этого не слышал. Какие же прекрасные маки. Валери будет в восторге! — Видишь, какая красота? — спросил Марк с сильным акцентом. — И твоё тело может родить что-то прекрасное. — М-м-м-нгх… Когда-то субстрат молил отпустить его. Это надоедало. Марк не любил, когда в Is this what you wanted? вклинивались жалобные мольбы и мешали удобрению. Когда Нереа предложила удобрять субстрат через трубку в горле, Марк наконец-то избавился от такой надоедливой части взаимодействия с субстратом, как общение. Цветы были достойны разговоров. Этот кусок перегноя — нет. При жизни субстрат не был хорошим человеком. В личном списке Валери его имя значилось слишком давно. Наверное, субстрат счастлив, зная, что его же методами — пусть и слегка адаптированными — можно тоже порождать жизнь. Подняв руки над головой так, что белая рубашка выбилась из брюк, Марк отдался музыке, протанцевал обратно к металлическому стенду, чтобы взять серп. — Le monde entier est un cactus, — фальшиво пропел Марк, проезжаясь по полу на подошвах туфель, как певец по сцене. — Il est impossible de s’asseoir! — под ритм ударных он начал ловко срезать маки. — La-la-la, m-m-m, cactus... Moi je me pique de le savoir… Он справился за считанные секунды. Молниеносные отточенные движения. А потом с каждым криком Алекса и Майлза он принялся выдирать трубки из субстрата. Крики из песни смешались с настоящими. Каждая новая выдранная трубка приносила бы субстрату невыносимую боль, если бы он был человеком, а не клумбой для маков. Последнюю часть записи заело в бесконечном «Aïe-aïe! Ouille! Aïe!». Осторожно расположив маки на флористической станции в углу, Марк вернулся к корчащемуся от боли субстрату, взялся за серп и перерезал то, что когда-то было горлом. Запись вернулась в норму. В тишине ещё какое-то время было слышно бульканье крови. Марк с досадой осмотрел свою белую рубашку и брюки, залитые кровью. Хотел же аккуратно, но совсем чуть-чуть увлёкся. Ну что ж… Валери его не за белые рубашки любит. И вообще, как говорится, my mistakes were made for you… *** — Какие они красивые… — восхитилась Лера, нежно касаясь краёв лепестков маков. — Спасибо. Честно, так устала ночами по крышам бегать, выискивать всяких… Хоть здесь душой отдыхаю. И всё-таки, я всё никак не могу найти того ублюдка, который устроил человеческий инкубатор у себя в подвале. Представляешь, держал женщин взаперти, творил с ними ужасные вещи, а потом пропал... — Вот бы я мог облегчить твою работу, — вздохнул Марк, подперев голову. — Ты уже, — улыбнулась Лера, кивая на букет маков, и с наслаждением вдохнула дурманящий запах. Ей стало чуточку легче.