Насильник и мучитель

Я открываю дверь, спокойно захожу внутрь. В комнате совершенно тихо. Будто бы и нет никого. Его выдаёт чуть сладковатое тепло человеческого тела. И дыхания. Ощущая эти едва уловимые вибрации жизни, понимаю, что он здесь, дрожащий, под одеялом. Я стою в темноте и испытываю дьявольскую, сладостную дрожь. Мучительными волнами она наполняет тело, каждый прилив всё мощнее, и в какой-то момент понимаю, что член мой чуть затвердел. Намеренно растягиваю последние мгновения ожидания. Наслаждаюсь молчанием между нами. Смакую его хриплое, нервное, чуть сдерживаемое дыхание. Как он напуган. Свет коварной луны падает на его светловолосую голову, и сразу замечаю, как он дёргается, сжимается, прячется. В эту секунду мою грудь заполоняет сплошная алая безумная животная страсть. Чем больше он боится, чем более он прекрасен, тем сильнее хочу его уничтожить, размазать и сломать. Как долго я скрывал в себе это. Как легко оказалось принять свою извращённую суть. Сейчас вполне готов убить себя после запланированного зверства, но не совершить его не в силах. Нет ничего трусливее самообмана, и вот моё признание: я насильник и мучитель. Когда его ударили впервые, я привычно подорвался и бросился на защиту. Мне не удалось вступиться, охранники прибежали раньше. Но стремление это было совершенно инстинктивным. Пересохшее горло и жар внутри тогда я списал на праведную ярость и возмущение. Но с каждым разом лгать себе становилось всё сложнее и сложнее. Самый крупный и старший среди обучающихся, я всегда должен был разнимать конфликты, даже успокаивать дерущихся. Эта обязанность была возложена на меня, как само собой разумеющееся. Удивительно, что мой огромный рост воспринимался всеми, как что-то величественное. Так что иногда мне достаточно было просто подойти, чтобы конфликт сошёл на нет. Но в случае, когда нападали на него, я неизменно выжидал прежде, чем вмешаться. Будто бы случайно, я подходил не сразу и позволял себе насладиться ударами по миловидному лицу, сдавленными криками, стонами и жалобными мольбами. Я впитывал эти звуки, а затем лелеял их ночами под душным и мокрым одеялом. Для большинства моя медлительность и равнодушная жестокость говорили скорее о возвышенной утомлённости и зрелости. О моей завидной холодности и даже мудрости. То, как я, якобы лениво, подходил к избиваемому парню и перед тем, как прекратить конфликт, около минуты ещё наблюдал за сильными ударами по его лицу и телу. Но после случая в оранжерее самообман более смысла не имел. Тогда я услышал сдавленные стоны будто бы издалека, хотя зверство происходило буквально в паре метров от меня. Такие они были глухие, это всхлипы. Я вышел из своего укрытия, словно призрак. Совершенно не опасаясь быть замеченным. Увиденное повергло меня в немой шок. Я знал, что над ним издевались, что его избивали, но я никогда не думал, что его ещё и насиловали. Никогда ещё меня не накрывал такой яркий поток настолько смешанных ощущений. Его положили животом на стол, голубая рубашка в клетку была задрана в попытке полностью закрыть его голову и чуть придушить. Но его красное лицо уже не было спрятано, и лежало сморщенным на том же самом столе, всё покрытое распушившимися, пшеничными волосами. На его голову словно бы давили, такого яркого цвета стала кожа, так сильно закатились глаза. Их было трое, один стоял сзади и делал совершенно нелепые и убогие движения своим тощим, словно старческим задом. Второй выполнял совершенно бессмысленную задачу, просто прижимая жертву рукой к столу. Для него, очевидно, задача эта имела просто огромный смысл, и он судорожно дёргал себя за член рукой. Третий же ублюдок стоял у лица и надеялся поместить свой отросток в чуть приоткрытый от боли рот. Но ему это явно не удавалось из-за высоты стола и явного сопротивления насилуемоего. Тогда ему только и оставалось, что бить по оголённой шее и самоудовлетворять себя, подобно товарищу. Сначала я испытал отвращение. Такой контраст. Он – тонкий, утончённый, молочно-светящийся в своей простодушной, наивной красоте. И эти убожества. Тощие, грязные, даже с расстояния я ощущал, как от них воняло. Копчёным, чуть протухшим мясом, костром и мерзостью немытого тела. Под их ногтями были нечистоты, их глаза были тупы и пусты, их члены были тонкими и маленькими. Я испытал возбуждение. Я увидел то, о чём не позволял себе мыслить. Но столкнувшись, уже осмелел, и это дозволение, данное самому себе в такой миг, в некоторой степени даже сделало меня счастливым. Потея, возгараясь, бушуя внутри, до этого момента я всё же не смел допустить возможности, что Его можно изнасиловать. Что в Него можно войти. Единственное, что я допускал в своих мыслях – лишь избиение. Я испытал ярость и грусть. Почему они, эти уроды и слабаки, осмелились сделать то, о чём я не решался даже помыслить. Они все боялись меня, но я оказался трусливее их. В вопросе того, чего желал больше всего на свете. И тем хуже. Тем явственнее предстала моя слабость. Я испытал восхищение, граничащее с эйфорией. Впервые я видел его настолько замученным, униженным и слабым. Впервые передо мной предстали эти обнажённые участки его кожи. Так щедро: спина, бёдра, руки, даже ягодицы. Я даже заметил, как в его тело входил мерзкий желтовато-морщинистый член. Туда-сюда. Влажный. Смазанный бордово-красным. Плохо помню, что было дальше. Кажется, я сделал пару шагов вперёд. Словно потерянный в тумане. И они сразу же испугались. Как убогие кайоты, насильники отпрыгнули от осквернённого, мокрого, трепыхающегося тела. Они разбежались в стороны, нелепо падая и натягивая штаны. А он медленно сполз на пол. Так естественно, словно стёк по столу. Прерывисто выдохнул и начал задыхаться. Тогда я не решился подойти к нему. Потому что боялся себя самого, потому что понятия не имел, что сделаю дальше. Спустя время я стал всё чаще наблюдать за ним со стороны. Словно обезумевший, я уже ничего не боялся. В открытую смотрел на его профиль и длинную, как стебёлек, шею. Я представлял, как сжимаю её, я размышлял, как же сложно мне было бы остановиться и не переломить этот хрупкий изгиб. В последнюю неделю он ходил какой-то уже совершенно отчаянный. Бледно-синий и изрядно осунувшийся. Я стал опасаться, что могу не успеть получить желаемое. Что он погибнет, я не знал, как, но понимал, что это должно случиться скоро, что он исчезнет, а я так и не поимею его несчастное, измученное тело. В этом заведении мне всё давалось поразительно легко. Здесь высокий мужчина с развитой мускулатурой вызывал опасение и даже уважение лишь за свой внушительный внешний вид. И это прекрасно описывало наш уголок: приют насилия и жестокости. Этой ночью я просто вышел в общий коридор и подошёл к его комнате. Я взломал хилую защёлку за считанные секунды. Меня встретила уборщица-иностранка, и не осмелилась выдать ничего, кроме робкого взгляда. Я посмотрел на неё так, будто бы она виновата в нашем ночном столкновении. Будто бы это на неё следует доложить. И женщина шустро удалилась, действительно пристыженная. Это сработало, потому что в таких местах только нападение помогает избежать расправы. Мои глаза не сразу привыкают к тёмно-синему мраку, и по мере того, как я всё лучше и лучше различаю его силуэт, животная, беспощадная страсть заполоняет моё тело. Настолько дикая и непривычная, что даже пугает. Но и приносит новое блаженство. Дрожа, я представляю, как же это будет – когда я, наконец, войду в него. Я иду к нему. И чувствую, что как бы смущаюсь. Но желание поглощает неловкость, и быстро откидываю одеяло. А он под ним – как животное перед убоем. Жалкий, дрожащий и сжатый. В позе эмбриона. Это даже раздражает. – Надеюсь, не обоссышься? Он поднимает на меня глаза, и, кажется, вижу в них даже отголоски ярости. Это интересно. Хватаю его тонкие, словно женские кисти, и развожу его руки в стороны, широко-широко. Сам нависаю сверху. Он отворачивает голову. Я замечаю, что всё его лицо в слезах. Даже простыня намокла. Он, выходит, рыдал ещё до моего прихода. – Хм, я помешал? – выдаю издевательски. Он морщится, и я вспоминаю это выражение. Похоже на то, когда его насиловали. Мучение, преисполненное отчаяния. Я больше не могу сдерживаться и, склонившись ближе, прижимаюсь разгорячённым членом к его чуть оголённому, прохладному животу. Он инстинктивно прогибается, начинает заметно дрожать. Одной рукой поднимаю его футболку, полностью оголив торс. Он даже не решается двинуть освобожденной кистью. Но на всякий случай я говорю: – Только рыпнись, блять. Я смотрю на его белоснежную, нежнейшую грудь и розовые соски. Кожа сияет в темноте, словно волшебная. Будто бы одно прикосновение к ней способно спасти и исцелить. Но почему же мне так хочется оставить на ней синие следы? Мне кажется, меня сейчас разорвёт. Меня сейчас просто разорвёт изнутри. О нет, я сказал это вслух. Едва ли не жалобно. Он смотрит меня теперь с тенью изумления. Такая интересная смесь эмоций в его глазах: страх, шок и удивление. Будто бы он увидел монстра, а чудовище это вдруг начало танцевать танго. – Расстегни их. Давай, расстегни. Он слушается меня даже быстрее, чем я ожидал. Но тем лучше. Через мгновение мой уже оголённый чуть дёргающийся член лежит на его впалом дрожащем животе. Я ощущаю сладкий привкус во рту, скулы сводит. Я чувствую пушок его лобковых волос, что торчат еле заметно из-под спущенных шорт. Я опускаюсь на локти и намеренно влажно целую-лижу его шею. За ухом, где бешено-иступлённо бьётся голубая венка его пульса. Он громко вздыхает. Наверняка, от удивления. И тогда я шепчу ему в висок, что ему сегодня придётся изрядно помучаться, что я буду делать всё крайне медленно и что не отпущу его, пока не умру на нём, потому что я ждал этого годы, часы, недели, потому что я ждал этого всю жизнь. Я чувствую, как бьётся его сердце. С бешеной скоростью, будто вот-вот остановится. Приподнимаюсь и смотрю прямо на его губы. В сантиметре от меня, такие утончённые, аккуратно-кукольные. – Сними с себя всё, – ох, знал бы он, каких сил мне стоят эти слова. Как тяжело мне сдерживаться. Граница между желанием поглотить его и нежно поцеловать так тонка. История одного моего знакомого наркомана, который в слезах зацеловывал тело убитой женщины уже не кажется мне столь безумной. Любое яркое проявление чувств походит на полностью ему противоположное. И когда он снимает свою футболку, я сильно сдавливаю ему запястья, так жестоко, что кости едва ли не хрустят, а изо рта его исходит жалобный скулёж. – Как же я ненавижу тебя, ты даже не представляешь, – перед чертой полного безумия можно говорить всё что угодно, и я полностью отдаюсь всем своим порывам. – Почему? – ожидаемый вопрос. Он смотрит на меня снизу-вверх. Лунные лучи так интересно высвечивают его светлые глаза, словно делая их совершенно прозрачными, как кристальные озёра; будто бы ещё чуть-чуть и я увижу его мозг. С неуместным, странным содроганием подмечаю пухлые, нездоровые мешки под этими озёрами. Мешки эти синевато-сиреневые, удручающе большие. А лицо его настолько испуганно-непосредственное, кожа у виска так быстро и жалобно дёргается в нервном тике; что на секунду я начинаю в ужасе сомневаться. Но мысль об отступлении невыносима. Так что быстро снимаю толстовку с футболкой. Вот он я. Посмотри. Как же абсурдно моё желание похвастаться сильным, рельефным телом. Будто бы он сам выбирал своих насильников. Будто бы может восхититься мной в таких-то обстоятельствах. И он смотрит на меня с недоумением. Я так и не ответил на вопрос. Мой член так и лежит на его коже, разгорячённый. Оставляет мокрый, пошлый след. Я касаюсь его лица, провожу пальцем по губам. Я готов делать всё, что угодно, я намерен отдаться всем своим давним желаниям. Но ответить на его вопрос я совсем не в силах. Это единственное, что я не смогу сделать, даже зная о скорой смерти. Снимаю его шорты, а затем и носки. Медленно, почти нежно. Не решаюсь посмотреть ему в глаза, пока делаю это. Целую его стопу, и он дёргается. Затем повторяет беспощадное “почему”. И я уже сожалею, что признался в собственной ненависти. Я снова нависаю над ним, и он вдруг превращается в подобие статуи. Совершенно замирает, замерзает. Он смотрит на меня и пытается что-то отгадать, выведать. Он не понимает. Он к такому не привык. Если его и насиловали, то делали это быстро, судорожно-сухо. Но что делаю я. К чему эта медлительность, проникновенные взгляды и влага на его шее. Я прошу его потрогать мой член. И как только он слушается, сжимаюсь в лёгкой судороге, как девственник. Секундное смущение быстро сменяется волнами сильного наслаждения. И вот уже лежу на нём, не жалея хрупкого тела, вдавливаю его в кровать, и тихо шепчу что-то невнятное в прохладное плечо. Не сразу замечаю странное движение в собственных волосах. Словно прохладный ветерок. Но вскоре осознаю, что это не дуновения воздуха, а его пальцы. Второй рукой он гладит мою голову, трогательно-нежно, словно мать, утешающая своего ребёнка. Тогда я чувствую и его странную дрожь, он не плачет, он растерян, ему холодно. И тогда, окунувшись в туман с головой, я всё же выдаю: – Да, я ненавижу тебя так, что готов убить. Потому что не мог тебя коснуться. В здравом уме – никогда. Только сейчас, когда сошёл с ума. Его губы дёргаются в подобие недоброй улыбки. Я так надеюсь, что он ответит хоть чем-то. И он говорит: – Так ты сошёл с ума? Я нелепо киваю своему жалкому оправданию. И целую его грудь. Рука его по-прежнему на моей голове, тогда кладу на неё и вторую. Прошу, почти молю не убирать их. И он оставляет руки, даже слегка поглаживая, перебирая пальцами мои короткие, жёсткие волосы. Особенно много внимания уделяю его животу. Кожа здесь особенно нежная. Я целую её, словно касаюсь всех его органов. Будто восхваляя их. Я как будто нежно глажу его внутренности. Тазобедренные кости. Я утыкаюсь лицом в его лобок, при этом руки его чуть содрогаются. Но я не смотрю вверх, на его лицо. Я опускаюсь ниже. Я беру в рот его член, я глажу его ноги. Я не планировал быть таким нежным. Но жестокость уходит на второй план, как только я получаю желаемое. Как только я ощущаю его вкус, чувствую кожу, вдыхаю запах. Как дикое животное после первого глотка крови, я успокаиваюсь, чуть насытившись. Вновь возвышаюсь над ним, раздвигая коленом его ноги. Отчасти мне будто бы и самому уже жаль причинять боль этому телу. Когда оно уже познало от меня наслаждение, когда глаза его, словно вопреки воле, уже чуть наполнились оттенками теплоты и непроизвольной нежности. Я убираю волосы с прекрасного лица, открываю его лоб. Хочу видеть каждую морщинку, судорогу, каждый мучительный изгиб брови. Под моим напором он старательно выгибается, но беспощадные пальцы сдавливают тело, вжимая, уничтожая, не давая пошевелиться. Меня удивляет такая бесконечная растерянность в его глазах, будто бы он не думал, словно до последнего не ожидал, что всё же смогу причинить сильную боль. Но ведь я здесь именно за этим. Моменты нежности – лишь часть моего извращённого садизма. Разнежить, успокоить доверчивое тело, чтобы беспощадные удары и травмы ранили его лишь сильнее и глубже. Мне совершенно не нужна твоя любовь. Я хочу лишь уничтожить и поглотить тебя без остатка. Эта влага, которой быть не должно. Наверное, кровь. Ненавижу её. Мне приходится остановиться, перевернуть его на живот. Прошу сильнее свести ноги. Но он не слушается, не расслышав сквозь слёзы. Тогда безжалостно сдавливаю его шею, так, что он страшно хрипит. Я помню сейчас особенно отчётливо. Тот момент, крохотное мгновение, когда увидел его впервые. Поглощая омерзительный обед в столовой я, как обычно, не отвлекался ни на что, кроме еды. Я заметил его только тогда, когда он проходил совсем уже близко, так, что можно было коснуться рукой. Только протяни. Тогда он будто бы даже взглянул меня, чуть опустив глаза. Нельзя было разобрать – на моё лицо или на рис в моей тарелке. Но я бесстыдно обернулся в его сторону, и потом ещё долго смотрел на пустой коридор между столами, где буквально минуту назад был его силуэт. А сейчас я прижат к его спине, словно тонущий человек под убийственными километрами воды. Он давится и жалобно стонет подо мной, умоляя о каком-то бессмысленном прощении. Но лишь перебираю его русые, мокрые от пота пряди и насмешливо-ласково целую его в шею. Ему уже не должно быть так больно. Ему уже лучше бы замолчать. Ведь мой член давно уже не внутри, но между его ног. Зажат там, жалко имитируя соитие. Плотно закрываю ему рот и слегка нос. Пусть задыхается. Так даже лучше, это уменьшит страдания. Другой рукой сильнее сдавливаю ему шею. Все руки мокрые: слюни, слёзы, и из носа течёт. Мне нравится эта влага. Хотел бы поглотить её всю. Затем, увожу руки ниже, позволяя ему громко, хрипло и жадно вздохнуть. Бёдра мои при этом не перестают двигаться, и там, между его тонким телом и простыней необыкновенно жарко. Нащупываю его член. Он сразу весь каменеет. Сам переворачивается на спину, глаза совсем безумны. Не пытаюсь определить, что это за мучение. Откуда этот дикий стыд. Откуда обида и дрожь губ. Такая бывает только от злости на себя. Неровно дышу и снова спускаюсь вниз, чтобы подарить ему это завершение. Чтобы позволить довести безумие до конца. Сейчас, наконец, я смогу полностью ощутить и понять его вкус. Смогу поглотить его без остатка. Единственный раз, когда он коснулся меня – сам, добровольно-случайно. И я буду помнить это вечно. И это касание ценнее горячего проникновения в его сжатое тело. Важнее распахнутых, полных слёз, устремлённых только на меня глаз. Приятнее невольно обнявших меня тонких ног. Тогда, снова в столовой, он обернулся ко мне в очереди – голова на уровне моей груди. И непроизвольно коснулся моей руки. Хотел спросить, когда заканчивается перерыв. Такой напуганный возможным опозданием на занятие. Он сразу же сам поразился своей смелости, словно обжёгся от моей кожи. И даже не решился посмотреть мне в лицо после вопроса. Изредка прерываюсь, чтобы целовать его бёдра и живот. Он почти разрывается у меня во рту. Наверное, подобное происходит с ним впервые. Уверен, никто ещё не брал его член в рот. В какой-то момент он снова замирает. Думаю, что перед оргазмом. Но поднимаю глаза и увиденное повергает меня в настоящий шок. Кровь, много крови. И лунный свет. Такой ослепительно яркий, сильнее солнца. Он освещает жуткую картину: худая грудь и дрожащие руки, вся кожа изрезана, цела лишь шея. И лезвие. Трясется, зажатое тонкими пальцами. Губы его сжаты, белые. Такая ненависть на белоснежном, сумасшедшем лице. – Откуда оно? – я задаю наиглупейший вопрос. Надеюсь, что мне просто кажется. Но он отвечает: – Я прятал под подушкой, – и лезвие всё же падает ему на окровавленную грудь. На волны красивых костей. – Ты всё это время прятал лезвие под подушкой? – я всё ещё не перестаю надеяться. – О, да, – он улыбается. На секунду даже любуюсь этой улыбкой. Такая она искренняя открытая. Совершенно неуместная. – Но ты режешь себя? – озвучиваю мысли вслух. Он отталкивает меня неожиданно сильно. Как погибающее крохотное животное перед самой смертью даёт отпор хищнику не чтобы спастись, но желая погибнуть с достоинством. Он костляво сгибается, ломается весь, кровавые ручейки стекают между его ног, где член всё ещё стоит, как издевательская насмешка тупой природы. И он сильно сжимает его руками, до синевы. Кажется, ещё чуть-чуть, и кожа лопнет. – Я хотел отрезать его. Избавиться. Хочу от него избавиться. Он снова тянется к лезвию, и, в ужасе, я перехватываю его руку. Мы так и замираем друг напротив друга. Лицом к лицу. Неожиданно меняемся ролями: теперь я страшно напуган, а он силён в своём безумии, едва ли не насмехается надо мной. Лезвие болезненно упирается в мою ладонь, рассекая кожу. Такое ужасающе острое. Я медленно опускаю глаза, кажется, время остановилось. Крови стало ещё больше, и пытаюсь судорожно разобраться, что же он успел себе порезать. Рассматриваю худое тело и с отчаянием осознаю, что найти главный, смертельный порез невозможно. – Нахрена? – не узнаю свой голос, такой он глухой и далёкий. Он смеётся, и совершенно правильно. Словно во сне, пытаюсь отнять лезвие, но руки мои так неожиданно слабы, бессильны, будто окружены водой, плотной, замедляющей движения массой. Мы нелепо дерёмся с ним, едва ли не на равных. И в какие-то мутные, тёмные, страшные секунды я вижу, как пик моего кошмара, его удары, сильные, вверх-вниз, и яркие брызги крови, оглушительно чёрные, он бьёт себя беспощадно сильно, он почти отрезает то, что так хотел отрезать. И я никак не могу его остановить. Коварная луна медленно уходит, плавно оставляя нас в глубокой, беспощадной тьме. И я погружаюсь в этот мрак, испуганно выискивая его длинные руки, стараясь ухватиться за любую часть его тела. Измазанный в металлической жиже, плачущий и воющий, вцепляюсь в него, вжимаюсь в его грудь, уже совершенно не стремясь и не опасаясь причинить боль. И снова его тонкие, липкие пальцы на моём теле, на моей спине. Как иллюзия. Это не может быть правдой. Гладят. Лезвие, когда уже не нужно, каким-то чудом оказывается в моих руках. Скользкое, ненавистное. Я чуть отдаляюсь, смотрю в растерянные, добрые черты. Пряди почти закрывают его глаза, и я ласково убираю их, целую эти волосы. Опасный холод металла на моём языке. И я глотаю лезвие, как спасительную таблетку. И она правда должна меня исцелить.