Люблю тебя

Джисон влюблен в своего соседа по квартире. Да, вот так просто и прямо — влюблён. Джисон влюблен в то, какой Минхо независимый. В то, как просто ему абстрагироваться от мира и погрузиться в себя, без нужды в ком-то или чём-то из внешнего мира. Это интересно — как будто наблюдаешь за жизнью муравьев. У них целая своя жизнь, свои законы и правила, а ты сторонний наблюдатель, которому никогда не понять этот отдельный мир полностью. У Минхо в голове действительно свой особый мир и свои правила жизни, которых он всегда придерживается и без которых не может комфортно существовать. Например, Минхо ест блюда только если ингредиенты в нем не соприкасаются друг с другом в тарелке. И в его рацион входит только несколько продуктов, которые он может есть. (Это не касается фастфуда, его он воспринимает как еду для праздника или особого дня). А еще бывает, что он ест месяцами одно и тоже, на завтрак, обед и ужин. А потом резко перестаёт. Минхо не любит оранжевый, поэтому не ест продукты оранжевого цвета и не смотрит на оранжевые предметы. Джисон даже перестал носить свою любимую оранжевую футболку, чтобы ему было комфортнее. Минхо не просил, даже не заикался про это, но Хан сам догадался и захотел сделать лучше. В их холодильнике строго соблюдается порядок полочек, чтобы ни в коем случае продукты Минхо не касались продуктов Джисона. То же самое на полочках в ванной. И нет, это не жадность, потому что Минхо еще никогда не отказывал в джисоновой просьбе взять последнее печенье или пачку рамена. Он просто не любит, когда его вещи берут без спроса. И так во всем, не только в продуктах. Минхо не очень любит трогать других людей, но часто не против, когда Джисон трогает его. Потому что для Минхо Джисон «свой». А вот прикосновения чужих людей он переносит тяжело. Еще Минхо всегда сидит на одном и том же стуле на кухне, никогда не занимая остальные два места. Даже если Джисон по неаккуратности оставит на нем свои вещи, Минхо попросит их убрать, только потом садясь кушать. Это мило. То же самое в аудитории для лекций. Когда кто-то занимает его место, Минхо не может спокойно слушать, на новом месте. Ему тяжело даются даже такие мелкие изменения, потому что ему важен контроль и ритуальность в повседневности. Это далеко не полный список того, что Джисон изучил о Минхо. Вообще, в первое время Минхо казался… странным. Не в плохом смысле, просто он отличался от большинства людей, которых Джисон знал. Кого-то это бы оттолкнуло, но его только сильнее привлекло. Первые пару месяцев после съезда, Минхо был очень тихий и мало разговаривал. Иногда он не здоровался и не прощался, хотя до сих пор так делает, но Джисон уже не обижается и тоже не здоровается. «Зачем здороваться при каждой встрече, если мы живем вместе и видимся каждый день по несколько раз? Это утомляет» — как-то сказал тот и Джисон согласился.  Иногда Минхо бывает очень прямолинеен, что для кого-то могло бы показаться грубым. Но это не так. «Зачем ты пришел?» или «Почему это тут лежит?» может прозвучать как попытка задеть или вывести на конфликт, но только если не знать его. Подобные вопросы всегда несут одну цель — получить такой же прямой ответ. Спустя пару месяцев, когда Минхо привык к Джисону, они начали больше общаться. Минхо сам шел на контакт, спрашивал что-то, рассказывал о себе и своих увлечениях. Джисон чувствовал, что его отношение к нему начало меняться на доверительное и сам тоже потянулся ближе.  Хотя, кажется, ему никогда не приблизиться слишком близко к удивительному внутреннему Минхо.  Минхо очень умный, по крайней мере, Джисон сам так решил. Потому что никто никогда так много ему не рассказывал о палеонтологических раскопках и открытиях. Никто никогда не говорил ему о том, что анчоусы пятьдесят четыре миллиона лет назад были большими саблезубыми водными хищниками. Минхо мог рассказывать об открытиях часами и столько же времени слушать и читать что-то новое на тему эволюции и развития планеты. Иногда так зачитывался, что забывал поесть или сходить в туалет. Джисону иногда бывает сложно его понять, но это не уменьшает его чувств. Минхо иногда тоже не понимает Джисона (на самом деле, это происходит гораздо чаще). И если первое время Хан мог раздражаться, то сейчас терпеливо пытается объяснить. И нет, Минхо не глупый, просто ему сложно различать эмоции других людей, ему сложно находить двойной или тройной смысл в брошенных фразах, которые для большинства людей читаются на автомате. Ну, Джисон так понял. Минхо ненавидит ложь и намёки, поэтому сам никогда не врет и все говорит буквально, без скрытых смыслов.

…

— Почему ты не сказал, что зайдешь в магазин после пар? — вздыхает Джисон, выходя на кухню, где сосед разбирает пакет из продуктового. — Ты же говорил, что собираешься спать до вечера. Я не хотел тебя будить, — дует губы Минхо, не бросая на него взгляд. Минхо почти никогда не смотрит в глаза при разговоре с кем-либо.  — Я не… это было не буквально, — поясняет Джисон, заглядывая за чужое плечо. — О, ты взял чипсы с паприкой? — Да, это тебе. Ты всегда их берешь в те дни, когда мы собираемся что-то посмотреть вместе, — просто объясняет парень, комкая в руках пустой пакет, чтобы убрать его в пакет с пакетами. Джисон расплывается в улыбке от жеста заботы. Приятно знать, что Минхо думает о нём в таких мелочах. Он мимолетно сжимает чужое плечо в ладони. — Спасибо, — тянет он. И в порыве внезапного прилива чувств, вырывается: — Люблю тебя. И, ох, опять. Минхо замирает на долю секунды, Пальцы сжимаются на комке пластика, и шорох пакета становится слишком громким в тишине. Он поджимает губы, слегка кивает и без слов тянется к ящику. Для Джисона это уже знакомо, почти ритуал. Каждое «люблю» разбивается о ту же стену молчания. И каждый раз больно, но он продолжает. Потому что надеется однажды услышать хоть что-то в ответ.

…

Горло дерет даже в спокойном состоянии, сопли не перестают течь, а голова раскалывается. Джисон очень старательно делал всё, чтобы не заболеть в сезон, когда болеют все, но удача обошла его стороной, не забыв уронить на лопатки. Градусник показывает печальные тридцать восемь, когда в комнату раздаётся стук. Джисон напрягает все силы, чтобы кинуть сиплое разрешение войти.  Минхо осторожно заходит, взволнованно поглядывая на друга. Джисону от одного вида его взъерошенных волос на макушке становится вдруг легче. — Как ты себя чувствуешь?  — Очень плохо, — прямо говорит Джисон. Он еще несколько часов назад написал, что ушел домой с пар, так как почувствовал себя отвратительно. Минхо тогда ответил «Выздоравливай. Если что-то нужно, напиши». — Скорее всего кто-то из твоих одногруппников тебя заразил. Это именно та причина, почему никому нельзя ходить больными в общественных местах. Почему люди этого не понимают…  — Потому что не хотят отрабатывать пропуски, — чуть улыбается Джисон. Его глаза чуть слезятся из-за головной боли. — Как твои дела?  Джисон обожает то, как у парня ответ на этот элементарный вопрос занимает пару секунд. Потому что он задумывается, анализирует свой день и выдает честную и правдивую оценку. А не кидает бездушное «Нормально». Это крошечная особенность делает его невозможно очаровательным.  — Не очень. Первая половина прошла хорошо, а потом ты мне написал, и я начал беспокоиться. Пришлось отпроситься немного пораньше, чтобы не оставлять тебя одного так долго. Кстати, я купил жаропонижающие и капли от насморка. В прошлый раз, когда мы оба болели, это всё закончилось, так что я решил, что лучше купить. Минхо шуршит пакетом, аккуратно выкладывает всё по порядку. Джисон следит за его действиями. Как он достает блистер из коробки, убирая ее подальше. Как тянется к градуснику и хмурится: — Тридцать восемь, да? — констатирует он, будто цифра сама по себе что-то решает. — Плохо. Он не суетится, но в каждом движении есть чёткая цель: налить воду в стакан, достать таблетку, подвинуть поближе коробку с салфетками. Джисон молча наблюдает, как его сосед заботится, и в груди разливается тёплое, вязкое чувство, которое никак не сочетается с ознобом. — Спасибо, — сипло говорит он, глядя на профиль Минхо. И тут же, снова поддавшись приятным чувствам, добавляет тихо, почти на выдохе: — Люблю тебя. Слова влетают в тишину, как всегда без подготовки, без плана, просто потому что не сказать было бы невозможным.  Минхо дергается на секунду, всё ещё держа стакан в ладошке. Его взгляд скользит мимо лица Джисона, упирается в какую-то точку на стене, губы сжимаются в тонкую линию. Потом привычный короткий кивок. — Выпей, — только и говорит он, протягивая таблетку. И это знакомо. Слишком знакомо. Тот же кивок, та же смена темы, та же стена, за которую Джисон никогда не может заглянуть. Но, чёрт возьми, даже сейчас — с кашлем, температурой и ватной головой, он всё равно готов говорить эти слова снова и снова. Потому что вдруг в один из дней они прозвучат для Минхо так же, как всегда звучат для него.

…

Пол комнаты завален деталями новой тумбы, шурупами, шестигранниками и листами с инструкциями, которые Джисон уже успел перепутать. Минхо сидит на полу и внимательно рассматривает, вычитывает инструкцию. — Это боковая стенка, — уверенно говорит Джисон, тянется, чтобы передать её другу.  Пальцы Минхо едва касаются доски, и он резко дёргает руку, морщится. — Она шершавая, — произносит он, как констатацию угрозы. — Мне неприятно. Джисон замирает с деталью в руках. Точно, Минхо бывает чувствителен к необычным текстурам. — Давай я закручу, а ты будешь держать. Он произносит это без намёка на раздражение, ровно и спокойно, как даёт инструкцию по безопасности. Джисон кивает и принимает правила, потому что уже привык: у Минхо нет капризов ради капризов, есть другое восприятие вещей, с которым ему приходится жить.  Несколько минут они работают молча. Джисон борется с упрямым шурупом, Минхо безошибочно находит нужный размер отвертки, сразу подбирает оптимальный угол, и всё получается с первого раза. — Ты будто всю жизнь мебель собирал, — замечает Джисон. — Нет, — тот не отрывает взгляда от деталей. — Я просто внимательно читаю инструкции. Люди редко это делают, поэтому у них не получается. — А если инструкция окажется неправильной? — лениво провоцирует Джисон. — Тогда я переделаю. Но сначала нужно убедиться, что она действительно неправильная, — в голосе Минхо нет ни грамма раздражения, только спокойная логика. Работа движется быстро. Когда последняя дверца занимает своё место, Минхо слегка отодвигает тумбу, чтобы она встала ровно, проверяет все соединения, словно финальный осмотр перед сдачей проекта. — Готово, — коротко констатирует он и выпрямляется. Джисон присаживается на кровать, разглядывая свою новую тумбу с полочками. — Красота, — выдыхает он. — Спасибо. Он тянется, не особо думая, и проводит ладонью по макушке Минхо. Тот замирает, явно ощущая прикосновение, но не отстраняется. — Люблю тебя, — тихо говорит Джисон, всё ещё глядя на тумбу, но чувствуя под рукой мягкие, тёплые волосы. Минхо задерживает дыхание на долю секунды, потом делает привычный короткий кивок. — Можешь купить разделители, чтобы всякая мелочь не перемешивалась и сохранялся порядок, — спокойно замечает он, как будто ничего не произошло. Джисон убирает руку и улыбается уголками губ. Всё как всегда. И всё равно, он бы повторил эти слова ещё сотню раз.

…

«Люблю тебя», когда Минхо заваривает ему кофе. «Люблю тебя», брошенное перед сном. «Люблю тебя» просто так, пока они смотрят документалку про стегозавров. «Люблю тебя», потому что в тот день Минхо выглядел по-особенному очаровательно.  Десятки «Люблю тебя» брошенные в следующие пару месяцев так и не получили ответа. Но с каждым разом Джисон чувствовал, что говорить эти слова все проще. С каждым разом в нём росла уверенность и желание перестать прятать свои чувства. Невыносимо сильно хотелось наконец получить ответ. Каким бы он ни был.

…

Дверь в квартиру захлопывается со звоном. Минхо заходит быстрыми шагами, даже не глядя по сторонам, и сдёргивает с шеи бейджик, кидая его на тумбу у входа. Следом стягивает рубашку и бросает её на спинку стула. Он проходит на кухню, не сказав ни слова, и сразу открывает кран. Сильный поток воды бьёт в раковину, а Минхо быстро, почти нервно моет руки, раз за разом сжимая и разжимая пальцы. Плечи напряжены, дыхание сбивчивое, будто он бежал сюда, спотыкаясь на лестнице. Джисон, прислонившись к дверному косяку, молча наблюдает. Только когда Минхо вытирает руки и чуть опускает плечи, он тихо спрашивает: — Что случилось? Тот бросает короткий взгляд, в котором отходящая паника и сосредоточенность на собственных ощущениях. — Не знаю… Сегодня особенно сильно ощущал, как одежда касается тела. На мероприятии было очень много разных звуков, часы противно тикали, хотелось просто выбежать оттуда, — он чуть морщится, встряхивая руками. Глаза бегают по помещению, едва тормозя на Джисоне. — Ещё девочки из группы предложили крем для рук. Я не смог отказаться, а я ненавижу ощущение чего-то на руках. Короче… — он на секунду запинается, подбирает слова и выдыхает. — Сенсорная перегрузка. Джисон уже собирается что-то ответить, как из-за стены вдруг начинает грохотать музыка. Бас бьёт по воздуху, смешиваясь с тонким, визгливым плачем детей из соседней квартиры. Минхо тут же зажимает уши ладонями и зажмуривается. Видно, как дыхание снова учащается. Джисон реагирует мгновенно: разворачивается и вылетает в подъезд. Через минуту музыка стихает, но плач всё ещё слышен. Он возвращается, и видит, что Минхо сидит на стуле, ссутулившись. — Пойдём отсюда, — тихо предлагает Джисон. Минхо молча кивает. На крыше действительно тихо. Город внизу шумит, но до них доносятся только редкие приглушённые гудки. Минхо стоит у парапета, глядя вдаль, и постепенно выравнивает дыхание. Джисон садится рядом на бетонный бортик, подтягивая колени к груди. — Тут хорошо, — произносит Минхо после долгой паузы. — Спокойнее. Спасибо.  — Ага, — соглашается Джисон. Он смотрит на профиль соседа, на то, как мягко ложится свет фонаря на его скулы. Минхо весь взъерошенный, немного красный и такой красивый, что дыхание спирает. Джисон смотрит, уложив голову на собственные колени. Тот оборачивается, чтобы присесть рядом.  В груди снова грохочет признание. И этот порыв невероятно сильный почему-то прямо сейчас. — Минхо? — М? — Люблю тебя. На этот раз пауза тянется дольше обычного. Минхо медленно поворачивает голову, и Джисон впервые видит в его взгляде не просто заминку, а… боль. Тихую, осторожную, но настоящую. — Почему ты каждый раз это говоришь? — спрашивает он, и голос звучит хрипло, будто каждое слово нужно вытаскивать. Он делает паузу, глядя в темноту за парапетом, а потом продолжает, уже быстрее, но сбивчиво: — Я… не понимаю, Джисон. Я не понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь это. Люди… — он морщится, подбирая слова, — я знаю, что люди вкладывают в эти слова разные смыслы. Чтобы заполнить тишину. Чтобы понравиться. Или… потому что так надо, потому что… потому что это ожидается. Он резко втягивает воздух и прижимает ладони к коленям, пытаясь зафиксировать себя здесь и сейчас. — А я… я не могу понять, серьёзно ты или нет. Я правда не умею это различать. И для меня это… слишком важно, чтобы ошибиться. — Голос срывается, и он качает головой. — Поэтому… не говори этого, если не имеешь этого в виду на самом деле. Минхо глотает, пальцы нервно теребят край джинсов. Он произносит уже почти шёпотом: — У меня РАС, Джисон. Я знаю, что иногда не понимаю намёков, интонаций, эмоций… Я стараюсь научиться жить как все, правда, но… — он запинается, выдыхает, — иногда не получается. И мне страшно подумать об одном, а потом узнать, то ты имел в виду другое. Потому что… это важно. Для меня. Не поднимая головы с колен, не переставая смотреть, Джисон отвечает тихо, ровно, как будто в этих словах нет ни капли сомнения: — Я говорю это, потому что это то, что я чувствую. Без других причин. Минхо, я правда тебя люблю. Минхо сидит, уткнувшись взглядом в колени, но теперь всё же поднимает голову. В глазах у него всё та же усталость от перегрузки, но сквозь неё пробивается что-то твёрдое, уверенное. Кажется, он наконец перестал сомневаться. — Я понимаю, что я чувствую, — начинает он медленно, почти отмеряя каждое слово. — И я понимаю, что это любовь. Влюблённость. Просто… я не знаю, как правильно тебе это показать. Я боюсь, что, если скажу или сделаю не так, это будет выглядеть… неправильно. Не так, как ты ожидаешь. Он на секунду морщится, подбирая слова, и продолжает: — Я знаю, что люди иногда используют эти слова просто так, без смысла. И мне никогда не понять почему, но для меня они… значимые. Серьёзные. Если я их говорю — это значит, что я уверен. И я уверен. Джисон замирает, глядя на него широко раскрытыми глазами. Минхо чуть вздыхает, словно сбросив с плеч что-то тяжёлое. — Когда тебя нет, мне хуже. Когда ты рядом, мир становится… тише. Когда ты говоришь «люблю тебя», я… — он слегка улыбается, — я радуюсь, но боюсь ответить тем же. Но теперь не боюсь. Ты… Я тоже тебя люблю. Джисон не сразу отвечает. Сначала он просто садится ближе, позволяя их коленям соприкоснуться. И в этой мелочи — всё, что он хотел услышать. — Спасибо, — шепчет он, и это не благодарность, а признание в ответ. На крыше становится по-настоящему тихо. Город внизу шумит, но здесь, рядом друг с другом, у них есть только это ощущение, что теперь они оба сказали всё, что должны были сказать. В следующие недели Джисон наконец мог говорить свои любимые два слова и знать, что они воспринимаются так, как нужно. Теперь за каждым «люблю тебя» стояло спокойное знание: Минхо слышит, понимает и чувствует то же самое. Они стали чуть ближе. Не резко и не бурно, а как вода подтачивает камень — естественно и неизбежно. Минхо начал раскрываться с другой стороны, как будто раньше сдерживал себя от того, чего действительно хотел. Оказалось, он вовсе не избегал прикосновений, просто ждал, когда будет уверен, что их поймут правильно. В разговоре однажды он признался: он не умеет флиртовать. Не понимает, что именно нужно делать, чтобы другой человек заметил его интерес. А теперь, когда всё уже сказано и ясно, волноваться об этом больше не нужно. Минхо оказался гораздо более тактильным, чем Джисон мог подумать. Наверное, можно было догадаться ещё по тому, как он сюсюкался с уличными котами, гладил их, пока они не уходили сами. С людьми всегда было сложнее — они могли понять прикосновения неправильно. Или коснуться так, что он счёл бы это нежелательным. Теперь всё иначе. Минхо с открытым дыханием изучает его кожу — мягкими пощупываниями предплечий, неторопливыми играми с пальцами. Волос почти не трогает: не нравится, как они ощущаются на кончиках пальцев. Джисон тоже стал смелее. От касаний коленками они перешли к некрепким объятиям, а в хорошее настроение Джисон обжигает щёки Минхо быстрыми поцелуями в самые неожиданные моменты, ловя смущенные улыбки и искрящиеся глаза. Сегодня вечером они убирают кухню после позднего ужина. Лампа под потолком светит мягко, и в тишине слышно только тихое позвякивание посуды. Джисон протирает стол, двигаясь по привычной траектории, а Минхо у раковины моет тарелки, аккуратно полощет их и складывает на сушилку так, чтобы ничего не нарушало его систему. Джисон, прислушиваясь к этому размеренному плеску воды, ловит себя на мысли, что именно такие моменты и делают его счастливым — не события, а будни, когда всё просто, спокойно, вместе. Минхо заканчивает с последней тарелкой, вытирает руки о полотенце и проходит мимо. Обычно он просто идёт дальше, но в этот раз задерживается рядом. Его ладонь ложится на локоть Джисона, лёгкий, почти невесомый контакт. — Ты опять, — тихо говорит он. Голос чуть ниже обычного, тёплый. Джисон поворачивает к нему голову. — Что — опять? Минхо чуть склоняет её в сторону, будто выбирает, стоит ли продолжать. — Смотришь на меня так, будто я сделал что-то особенное. Джисон улыбается едва заметно, а взгляд становится мягким, почти беззащитным. — Потому что сделал. Они стоят близко, ближе, чем обычно. Минхо чуть сжимает его локоть, задерживает пальцы на коже, словно проверяя, можно ли остаться здесь ещё секунду. И остаётся. Он подаётся вперёд — совсем немного — и касается губами его щеки. Осторожно, медленно, как будто пробует вкус момента. Запах мыла с его рук смешивается с привычным запахом Джисона, и этот чмок в щёку получается почти интимнее, чем любой поцелуй в губы. Минхо отстраняется всего на пару сантиметров, но не отпускает его локоть. Его глаза остаются на уровне глаз Джисона, и в них нет ни тени смущения. — Ну… теперь точно сделал, — произносит он. Джисон чувствует, как сердце делает в желудке сальто. Он кладёт ладони на его лицо, осторожно, чтобы не спугнуть. Большие пальцы чуть касаются скул. Минхо моргает и всё. Он остаётся на месте. Его руки находят путь к талии Джисона, сжимают ткань футболки. Они оба склоняются чуть ближе. Дыхание смешивается. Первое прикосновение губ оказывается легким, без напора. Просто встреча. Лёгкая пауза. Потом ещё одно, чуть сильнее, чуть дольше. И в этом нет спешки: они оба хотят прочитать друг друга в этих секундах, запомнить каждое ощущение. Когда они отстраняются, на губах остаётся тепло, а на лицах — мягкие, чуть растерянные улыбки. Джисон шепчет что-то несвязное вроде «ты…» и не заканчивает фразу. Минхо качает головой и прижимается лбом к его плечу. И мир в этот момент сводится к четырём квадратным метрам кухни, запаху мыльного средства и тёплому дыханию.

…

Утро выдалось редким — без лекций, без будильника, без спешки. Солнечный свет просачивается сквозь щель в шторе, ложится полосой на кровать Джисона. Он ещё не открыл глаза, но уже чувствует, что один. Они вчера вместе уснули, до поздней ночи смотря сериал. Минхо всегда встаёт раньше, даже если ляжет позже самого Хана. Шорохи из кухни, звук льющейся воды. Запах растворимого кофе и поджаренного хлеба тянется в комнату. Джисон лениво поднимается, кутается в толстовку и выходит в коридор. Минхо стоит у плиты, помешивает яичницу, а рядом на столе уже стоят две кружки. Он поворачивает голову, замечает его и в уголках губ появляется тихая, почти невидимая улыбка. — Доброе утро, — говорит Минхо. И это «доброе» звучит так, будто он действительно рад, что Джисон проснулся. — Доброе, — отвечает тот, подходя ближе. И прежде, чем успевает остановить себя, кладёт ладонь ему на плечо и чуть тянется вперёд, оставляя легкий уверенный чмок на мягких губах, приоткрытых в неожиданности. Минхо не отстраняется. Даже наоборот, тянется снова, скользит ладошкой по предплечью, и отвечает тем же, чуть дольше, чем можно было ожидать от утреннего приветствия. — Это… — Минхо задумывается, слегка хмурит брови, отстраняясь. — Это нормально, да? Просто… теперь так можно? Джисон усмехается и кивает. — Теперь так нужно. Минхо хмыкает, возвращается к сковородке, но уголки губ всё ещё очаровательно приподняты. Они завтракают в тишине, только ложки звенят о тарелки. Но тишина уже не та, что раньше, теперь в ней есть тепло, поделенное на двоих. И где-то посередине тоста с сыром Джисон ловит себя на мысли, что влюблён в эти спокойные утра даже сильнее, чем в физический контакт. День тянется лениво. После завтрака они решают пройтись, вроде бы без причины, просто потому, что погода тёплая, а сидеть дома не хочется. Минхо идёт чуть впереди, с привычной неторопливостью, а Джисон догоняет его, и их плечи то и дело задевают друг друга. Тот не отстраняется, как раньше, наоборот, едва заметно смещается ближе. Они заходят в маленький парк. Здесь тихо, пахнет влажной травой, и мимо них пробегает знакомый рыжий кот, которого Минхо всегда гладит. И сегодня он тоже присаживается на корточки, вытягивает ладонь, и кот трётся о пальцы. Джисон присаживается рядом, наблюдает и понимает, что эта картина говорит о Минхо больше, чем любые слова. Когда они снова идут, Джисон ловит себя на том же ощущении, что и раньше: он всё ещё наблюдатель за отдельным, удивительным миром. Но теперь в этом мире есть место для него. — О чём думаешь? — спрашивает Минхо, не глядя, но слышно, что ему важно. — О том, что я влюблён.