Своя

— И что же ты выяснила? Белоснежка смотрела на него несколько долгих мгновений, которые ей — чёрт знает, что в голове у этого гнома — показались вечностью. — Она… останется такой. — М-м-м, — иронично протянул Ворчун. — Какая полезная информация. Тихоня, тебе разве не то же самое сказал? Девушка подёрнула плечами, чувствуя нервное напряжение. Румпельштильцхен не был бы собой, если бы ограничился лишь одной загадкой. Поэтому, получив ответ на один вопрос, мысли занял следующий: зачем Тёмному так нужен Волшебный боб? — На кой чёрт ты полезла к самому тёмному существу? Злой Королевы в доме мало? — Мне нужно было знать наверняка, — отрезала Белоснежка, решив приберечь подробности встречи. По крайней мере, пока. Гном снова хмыкнул, прищурив свои и без того узкие глаза. И так был зол, как сам чёрт. — И что? — спросил он. — Стоило оно того? — Да… — решив не слишком заострять, Белоснежка поправилась: — Полагаю, да. Недовольно цыкнув, Ворчун покачал головой: — Ну-ну. За спиной послышался шорох: крючок, на котором покоился тот самый ремень, располагался слишком уж высоко для стопятидесятисантиметрового полурослика. Девушка лишь едва заметно усмехнулась и, не дожидаясь приглашения, опустилась на кровать, вытянув руки перед собой. Должно быть, гном сильно удивился такой покладистости, ведь в любой другой ситуации Белоснежка сдавалась только после ожесточённой словесной схватки. В конце концов, семнадцать — не четырнадцать; да и к тому же прекрасно она знала, что делала и зачем. Но сейчас всё это значения не имело — нужно вспомнить, что из себя представляет порка, и понять – действительно ли это было так необходимо. Впрочем, что бы Ворчун себе ни надумал, разглагольствовать он, как и всегда, не стал — когда дело доходило до ремня, все слова становились излишними. Всё, что имело значение – выдать норму, которая от раза к разу варьировалась: когда десять, когда пятнадцать, но всегда не больше двадцати. И нельзя сказать, что это много, однако… Есть люди с тяжёлой рукой. И гномы, как показала практика, тоже. Ворчун, разумеется, был одним из них и пользовался этим без зазрения совести, заставляя девушку каждый раз судорожно сжимать зубы. Кричать или, что ещё хуже, плакать всегда казалось чем-то недопустимым — личным проигрышем в этой маленькой, но важной битве характеров и достоинств. Такое в её планы точно не входило. Точно не сейчас. Быть может, потом, когда всё закончится… хотя и это вряд ли — с появлением Дэвида всё стало только сложнее, ведь объяснить ему все нюансы этих взаимоотношений Белоснежка не смогла бы, даже если бы очень захотела. — Двадцать один? — удивилась она, стараясь как можно незаметнее перевести дух. — На рекорд идём. — Раньше тебе не приходила идея общения с Тёмным, — холодно отозвался Ворчун, словно намеренно контрастируя с разгорающимся от ударов пеклом. — В следующий раз, когда что-то подобное затеешь — будь другом, бери с собой сразу розги. — Нет, знаешь, ты таки не Ворчун, — пробормотала Белоснежка, вглядываясь в причудливые узоры на покрывале, — ты — Злыдень. Точно тебе говорю. — А ты когда-нибудь сдохнешь со своим маниакальным желанием влезть во все проблемы этого мира. Кожаная петля вновь взметнулась — и новый стежок лёг аккурат поверх предыдущих. Счет выверенно и неторопливо перевалил за «25». — Точно тебе говорю, — ввернул Ворчун. Девушка едва сдержала болезненную гримасу, скосив на гнома возмущённый взгляд: «Так говорит, будто у него бессмертие». — А ты, типа, нет? — бросила она ехидно. — С тобой? — уточнил тот, выдержав слишком уж подозрительную паузу. — Вне всякого сомнения, да. — Ты же знаешь, что я не могу по-другому. — Знаю, — согласился Ворчун, пожав плечами. — Как и я. «И я знаю», — хмыкнула про себя Белоснежка, неожиданно — даже для самой себя — вздрогнув от веса этих простых четырёх слов. Вот он, ответ, который ей был нужен. Вот в чём разница между ней и гномом — между ней и Реджиной. — Поднимайся. Оглянувшись на многострадальный крючок, Ворчун даже пытаться не стал — тяжело вздохнул и бросил ремень на ту же кровать. — Сама повесишь, — пробурчал он себе под нос. — Всё не по-гномьи в этом проклятом доме! Потолки с крючками под самое небо, еда — без единого гриба, а теперь ещё и Злая Королева в детском формате бегает под ногами. Ну куда ж это годится, скажи мне? — Зато теперь ты не самый низкий, — фыркнула Белоснежка, лениво поднимаясь. — Реджина ниже тебя ростом. Гном и ухом не повёл, только хмыкнул глухо, как глубоко недовольный чайник. — Ладно, ладно. Ты прав, — сдалась она и, устало выдохнув, потёрла глаза. — Здесь и правда с каждым разом становится всё больше человеческого. Прости. Это нужно исправить. Ворчун махнул рукой, будто отмахиваясь от стаи назойливых мух, и уже на пороге пробурчал скупое: — Меня всё устраивает. Дверь за ним захлопнулась, отрезая от звуков быстро удаляющихся шагов. Девушка, позволив себе облегчённый выдох, осела обратно на ту же кровать. Привычный ритуал «проступок, наказание, прощение» был окончен — все обиды забыты, а жизнь продолжалась дальше — из раза в раз. Никаких громких слов, ни изгнаний, ни долгого и показного ожидания извинений. Здесь не было места драме и разрыву этой связи. Ворчуну не нужно было говорить, что он её простил, — это чувствовалось по умолчанию. В том, что он остался. В том, что продолжал ворчать и цедить свои приговоры сквозь сжатые зубы… но не отворачивался. В их связи прощение было не событием, а естественным состоянием. Безоговорочным — хоть и крайне ворчливым — принятием. Принятием решений, ошибок… и самой её. Потому что она — своя. — Ну, почему я так не умею, а? — пробормотала Белоснежка, глядя в пустоту перед собой. Ответа не было. Да и не мог быть простым. Была ли между ними с Реджиной связь? Без сомнений. Но совсем другая: злая, перекошенная, изломанная недоверием и настороженностью. Та, что выросла на ненависти и жажде возмездия, на старых ранах, которые ни одна из них не успела залечить. Реджина была вынуждена ввязаться в это под давлением матери, Белоснежка — обстоятельствами. Дала ли Реджина в своё время Белоснежке принятие? Определённо нет — даже думать тут не о чем. А могла ли Белоснежка дать его Реджине? Хотелось бы верить, что могла. Иногда — особенно теперь, когда перед ней был вполне себе обычный, а порой даже милый ребёнок — начинало казаться, что да. Пара разбитых кружек, колких фраз да бессонных ночей — ерунда. Но внутри это принятие всегда оставалось хрупким, зыбким, временным. Что будет, когда вернётся взрослая Реджина? А если — Злая Королева? «Что будет, когда она вырастет?» Девушка прикрыла глаза и устало провела ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с него все сомнения. Слишком уж хорошо она знала свой ответ. Не будет прощения, как у Ворчуна. Не будет того ворчливого «меня всё устраивает». Не будет безусловного принятия, потому что Реджина своя. Она не своя, даже если иногда таковой кажется. Она — Злая Королева, из-за которой под кожей Белоснежки всегда будет нервная дрожь. — Тебе нужен свой Ворчун, Реджина, — хмыкнула Белоснежка. — Тот, чью любовь и принятие не придётся заслуживать и выпрашивать. Без вопросов, условий и подвохов. И это… увы, точно не я. Прости. Осталось только придумать, кто мог бы им стать, и надеяться, что такой человек вообще существует в этом безумном мире.