Хабанера

L'amour est un oiseau rebelle que nul ne peut apprivoiser.

– ария Хабанера, опера «Кармен»

      В последнее время им удается побыть вдвоем только ночью — график Фурины не позволял им пересечься при свете солнца. В солнечном свете она так же прекрасна, как в свете софитов. Перуэр любила ночь, но ей не нравилась луна; это были ее личные детские непроработанные травмы, когда ее и других детей в приюте пугали «всевидящим глазом», который знает, что они делают по ночам. До сих пор Перуэр на ночь плотно зашторивает окна в их просторной спальне, но этому есть и другая причина — даже если Фурина спит в маске, ей все равно может помешать случайный лучик солнца и разбудить раньше будильника. Ее девочка очень недовольна, если что-то будит ее раньше положенного, ведь ценит любую минутку для сна и отдыха. Ну, только начала ценить — сейчас, когда ее карьера пошла вверх.       Она всегда ведет себя уверенно, на всех светских и не очень мероприятиях — не теряет лицо, знает себе цену, хотя Перуэр не нравится это выражение, ее девочка бесценна, и она не вещь, чтобы иметь на себе ценник, сколько бы нулей в нем не было. Но как актриса или режиссер — она товар, и ей важно быть дорогим, но необходимым товаром, раз уж иначе никак.       В этой сфере очень тяжело сохранить человечность, достоинство и хотя бы толику адекватности, но Фурина никогда не была нормальной, правильной. Она уже давно сошла с ума, иначе бы просто не выжила в мире театра и кино. Если бы не их похожее детство, прошедшее в приютах, – может, они бы пошли по наклонной уже давно, ловя очередной приход в частных клубах для актеров и музыкантов. Может, но Перуэр уверена, что Фурина бы справилась и без нее. А вот Фурина в это не верит — несмотря на то, что она всегда хвалит саму себя, с ее уст все чаще слетает фраза: «Я бы без тебя не смогла». Перуэр отмахивается и сводит все к шутке, мол, ты даже будильник без меня услышать не можешь, или доехать до съемочной площадки.       Но дело не в этом, конечно же. И они обе это прекрасно понимают.       Десять лет разницы в возрасте. Любимое место маленькой Фурины — в груди ее любимой «Арлекино», как иногда сама Фурина ее называет, грезя о собственной театральной постановке, в которой Перу обязательно сыграет роль, потому что красивая, как те женщины из модных журналов, которые я изредка могло полистать и боготворила в детстве. Холодная и пламенная. Лекгомысленная и суровая. Яркая, как морская вода на солнце, и темно-багряная, словно кровь на кинжале отомщения. День и ночь. Ум и сердце. Праздность и строгость. Фурина — популярная актриса, восходящая звезда, исполнительница песен к своим фильмам, светская персона и ее глупая девочка. Перуэр — бизнес-леди, филантропка и меценантка, покровительница и ее любимая девушка. Они встретились на съемочной площадке, когда Перуэр пришла туда из любопытства, хотя могла не приходить. Банальнейшим сценарием «их взгляды пересекаются, между ними пробегает искра, мурашки бегут вдоль позвоночника; это была любовь с первого взгляда» их судьбы переплелись в нечто целое, единое, а еще вчера Фурина смеялась, что ни за что не будет сниматься по таким дешевым, дилетантским сценариям.       Она снялась ради нее. Она играла для нее, она представляла ее. Как бы дешево и банально ни звучало, но все это произошло с ней в тот момент на съемочной площадке. А фильм оказался успешным, стал взлетной полосой для ее карьеры, потому что ее «Арлекино» не вкладывается во что попало, и с тех пор актриса доверилась ее чутью.       Потом была череда фильмов, которые укрепили ее в этой нише: «Приглашение на одиночный танец», «Салон одиноких сердец», «Да возрадуются люди», «Бесконечный вальс», «Неуслышанное признание», «Море — моя сцена»… Последний фильм был провальным в сборах, да и не смог пробиться на большие экраны, но все следившие за Фуриной и ее карьерой критики писали одни лишь восторженные отзывы, как будто фильм должен быть номинирован во всех категориях «лучший», «лучшая», «лучшее» на этих купленных премиях в конце года.       Этот фильм был подарком Перуэр на день рождения Фурины — заранее спланированным, с одной лишь Фури в единственной роли, отвечающей за все; это был ее сценарий, режиссер следовал ее указаниям беспрекословно; там была ее невинная первая музыка, ее любимые помпезные костюмы напополам с легкими шелковыми платьями; чужого там не было, но закадровый голос принадлежал Арлекино, хотя в титрах этого не указано. Фильм был арт-хаусным, в стилилизации под старые ленты, с рябью и шумом в эффектах, почти любительской видеосъемкой. Фильм был одой Фурине, о ней и для нее. И пускай этот фильм пошел Перуэр в убыток, пускай это был единственный проект, в который она вложилась, как инвестор, зная, что это все никогда не окупится. Но все же окупилось — ее счастливой улыбкой, ее сбывшейся мечтой, ее благодарными слезами, ее исцелением… Не с инвесторской точки зрения, а с точки зрения любящего партнера, который готов поднести мир к ее ногам, если это хоть на мгновение станет возможным. Тогда Перуэр просто ухватится за эту возможность зубами и конечностями, не отпуская, пока не добьется этого для своей девочки.       «Море — моя сцена» стал последним фильмом Фурины как актрисы, ее страсть к собственным фильмам из подростковых мечт превратилась в окрепшую, зрелую реальность. Это было ее, это было предназначено ей судьбой, как и встреча с Арли. И теперь Арли инвестирует уже в фильмы Фурины, которая сидит в режиссерском кресле и с ненатуральной строгостью пытается претворить картинку из головы в жизнь, на хронометраже.       Перуэр знает, что Фурина мечтает открыть свой театр, стать режиссеркой пьес или опер, но сегодня ровно год с тех пор, как ои начали снимать последний фильм Фурины, «Дождь вдруг прекратился». Ее первым фильмом был «Словно легкий дождь без причины», но этот последний не был прямым продолжением прошлого фильма, Фурина ненавидит «вторые части». Это была история в той же вселенной, с теми же актерами, но с совершенно другим сценарием — а что, если бы… И критики очень ждали этот фильм, потому что во времена ее дебюта как раз писали о том, что все как будто бы должно было пойти другим путем. Они даже не представляли, что так и было задумано — Перуэр знала, а еще она своим инвесторским чутьем предвкушала успех этой картины. Фурина тоже была в хорошем настроении, когда они вновь пересеклись поздно вечером — женщина нашла свою девушку в их спальне перед кроватью с балдахином, на которой были разбросаны платья и костюмы молодой леди. Управляющая Шевальмарин предупредила Перуэр, когда приняла ее пальто в прихожей, что леди Фурина сегодня очень мечтательна и сосредоточена… ох, кажется, она что-то задумала.       И что же, интересно, задумала Фурина на этот раз? Костюмированную вечеринку с дресс-кодом? Или просто перебирает свой гардероб? Перуэр прокашлялась, подавая голос, чем не заставила Фурину отвлечься от своих дел даже на секунду. Что ж, это…       То есть, да. Фурина точно что-то задумала.       - Bonsoir, mon amour, - девушка рассматривала очередное платье, но с разочарованным вздохом отложила его подальше, в кучу неподошедших по неизвестным Арлекино требованиям, - ты очень спать хочешь? Ну и бардак я здесь устроила… Какой цвет тебе больше нравится — ультрамарин или индиго? Я слышу, как ты вздыхаешь! Да, это не цвет, а оттенки синего. А, может, и нет. Каждый оттенок заслуживает быть самостоятельным цветом, верно? Так что, ультрамарин или индиго? Или, peut-être, кобальтовый?..       - Ты ведь не перебираешь гардероб, да?       Перуэр подперла спиной дверной косяк и мягко сложила руки на груди — это знак для Фурины, что она внимательнейше слушает. Да, она устала и хочет спать, но у Фурины сна ни в одном глазу, а они спят в одной кровати и… носят помолвочные кольца. Так что, конечно, Перуэр не может просто взять и попросить Фури закончить здесь и освободить ей кровать. Только не с ее девочкой. Она не может так поступить, хотя ей еще нужно было сообщить ей о том, что завтра они со съемочной командой пойдут отмечать год проекта.       - Désolé, что не сказала раньше. Хотела устроить вам всем сюрприз. От тебя очень сложно что-то утаить, - и Перуэр знала, что Фурина не боится ее, как она сама боится лунного ока, следящего за всеми на земле, но от нее и правда сложно утаить что-то, по одной простой причине — у них общие проекты, они живут вместе, и они в голове друг у друга.       - Тебе нужна помощь?       - Только с выбором наряда, - Фурина наконец сдается, бросает бардак на кровати и подходит к своей невесте, привычно (когда не на каблуках, а босиком) задирает голову вверх и насквозь прожигает синевой своих глаз, - об остальном я уже позаботилась.       Немножко избалованная, иногда очень капризная, многость малость несамостоятельная, так еще и транжира. Любовь — это когда видишь недостатки в своем партнере, но принимаешь его даже с этим. Арлекино улыбается, ее руки тянутся к Фурине, как бутоны тянутся к солнцу, чтобы цвести и жить — гладят по щеке, по губам, по тонкой шее. Кажется такой беззащитной, такой ранимой и слабой, но Перуэр знает, что перерезать глотку этой девочке недостаточно, чтобы избавить ее от любви к жизни. Перекрыть ей кислород можно только лишив возможности творить и есть пирожные. А даже на смертном одре, с хлестающей из гортани или артерии кровью, она будет актрисой, творческой натурой, устремленной к зрителям до последнего.       Перуэр — ее первый зритель, во всем и всегда.       И в данный момент она наблюдает театр одного актера, в котором Фурина чувствует себя, как рыба в воде. Ей всегда было лучше одной на сцене. Критики так не думают и часто жалуются, что Фурина затмевает всех своих партнеров в лидирующих ролях, не вступая с ними в эту сценическую химию. Что ж, пусть этим недомерки пишут все, что хотят, но Перуэр уверовала в то, что любая сцена принадлежит Фурине. И сценой может быть все что угодно.       Она и сейчас на сцене. Без капли грима, кроме масла для губ, в полупрозрачной ночнушке, с голыми ножками. Вот такая Фурина нравится ей больше всего. Но даже сейчас она сияет, как будто все прожекторы направлены на нее одну. Потому что в глазах Арлекино есть только она. И так будет всегда.       - И о чем ты позаботилась, малышка?       У Фурины — театральная пауза в сценарии. Перуэр ждет, затаив дыхание.       - Я устрою банкет, - она выглядит такой же счастливой, как в те времена, когда они не спали целую ночь после дебютного показа «Моря» в кинотеатре, слушая людей и читая их отзывы. В этой самой кровати. И, кажется, на Фурине даже была эта же сорочка.       - Банкет, значит?       - Да! Я хочу совместить празднование годовщины со стаффом и частный предпоказ картины для моих любимых изданий, в моей любимой атмосфере светского вечера. Вчера последний человечек из моего списка отписался о том, что получил мое приглашение. Я забронировала место на сто человек и лично следила за тем, как там идет подготовка. Я сняла благодарственные видео для каждого члена нашей команды, и если критики начнут зевать и заскучают во время этой части — я пошлю их в задницу и вычеркну из своего списка любимчиков! Я подготовила всем подарки. Я… я так много сделала, Перу, но зависла на такой банальной части, как мой собственный сценический костюм, - она закусила губу, - почему я совсем не подумала об этом! Ни разу, mon dieu, за весь месяц!       Теперь очередь Арлекино держать паузу, наращивая волнение Фурины.       - То есть, ты хочешь сказать, что… готовила это месяц? И сдержалась, не рассказала ничего мне? Черт, когда моя девочка так повзрослела.       Фурина ожидала любой реакции, и такой — тоже. Пожалуй, это был ее любимый вариант. Она засмеялась и обняла Перуэр, обвивая руки вокруг ее талии.       - Это была самая сложная часть, - чтобы чувствовать улыбку Фурины, на нее даже не нужно смотреть, но такой улыбки не удостоен никто, кроме Перуэр, - а завтра настанет кульминация. Ты поможешь мне с организацией транспорта? Я скину тебе адрес попозже. Я знала, что ты запланируешь какой-нибудь ужин в честь годовщины, так что не стала ничего говорить… Какая разница, где будет проходить ужин, верно? И кто его организовывает… Я о том, что все равно все освободили время для этого, так что небольшие изменения не напрягут людей, м?       Так-то оно так, но Фурина даже не представляет, как этим людям будет приятно, что Фурина так подготовилась только ради них. Не для себя.       - Тебе идет сапфировый оттенок синего, - Арлекино целует обнаженное плечико и улыбается, - но я не вижу ничего сапфирового здесь.       - У меня есть только нижнее белье и туфли такого оттенка… Эй! Ты вгоняешь меня в еще большую панику!       - Собирайся, - Перуэр мысленно вспоминает, сколько часов уже не спит, и здравый смысл подсказывает, что за руль в таком состоянии нельзя, но как хорошо, что их дворецкий, месье Уше ведет в основном ночной образ жизни и с радостью доставит их куда угодно.       - Куда это?       - Поедем искать тебе сапфировое платье.       - Одиннадцать вечера, Арли…       - Я знаю место, где почтут за честь выбрать для тебя платье в любое время суток.       Фурина наигранно, но совершенно искренне вздыхает, снимает сорочку и остается в одних трусиках, взглядом разыскивая бюстгальтер, который с размахом закинула куда-то под любимую песню несколько часов назад.       - Есть хоть что-то, чего ты не можешь для меня сделать?       Перуэр усмехается, помогает Фурине с застежкой и думает:       Может быть, отпустить тебя, даже если ты попросишь меня об этом?