Твоя Белладонна

            Стекло. Осколки, сверкающие под тусклым светом фонаря полицейской машины, как слёзы, застывшие на асфальте перед психиатрической больницей Уиллоу Хилл. Так много красного, так много цвета на бледной коже Уэнсдей. Она лежала, неестественно вывернувшись, как сломанная кукла; её всегда идеально заплетённые чёрные косы рассыпались по мокрому асфальту грязными змеями.             Вещь метался рядом с ней, его судорожные движения полны отчаяния. Он подталкивал щеку брюнетки, сначала осторожно, потом всё сильнее и сильнее, словно моля, уговаривая её очнуться. Он стучал по шее, пытаясь нащупать сонную артерию, чтобы понять, есть ли у девушки пульс. От его отчаянных попыток привести младшую Аддамс в сознание по асфальту разлетались алые брызги.             За очерченной полицейской лентой стояли полицейские, их лица непроницаемы, но в глазах читалась тревога. Фонари, освещавшие вход и всю территорию учреждения, впивались лучами в место трагедии, высвечивая каждую каплю крови, которую впитывали в себя трещины аккуратно выложенной мелкой плитки.             Энид же стояла, рефлекторно вцепившись в плечо Агнес, чьё лицо было искажено… ужасом, но другим, не всепоглощающим, который сковал Энид изнутри. Последнее, что слышала блондинка, был её собственный крик с просьбой вызвать скорую, но даже он показался ей чужим. А потом — тишина. Оглушающая, прерываемая только сиреной и хриплым дыханием Аддамс; оно было таким слабым, что его едва можно было различить. Агнес вырвалась из цепкой хватки когтистых лап оборотня, бросилась к обездвиженному телу, но полицейские уже оттаскивали её назад.             Сейчас среди дикого и необузданного потока мыслей в голове, громче всех звучал вопрос — её вопрос, который Синклер уже задавала в комнате, пропитанный горечью и обидой: «Ты вообще хочешь продолжать со мной дружить?»             А в центре всего этого хаоса лежала медиум с закрытыми глазами. Она не видела, как среди всего этого хаоса метался Вещь, маленький, беспомощный, отчаянно пытающийся вернуть Уэнсдей, невзирая на то, что это может быть уже невозможно. В его движениях сквозила такая боль и безусловная любовь, что это контрастировало с холодом и отчаянием, окутавшим место преступления, словно последнее пламя надежды в кромешной тьме. Он не сдавался. Он просто не мог.             Теперь этот вопрос висел в воздухе палаты, как ядовитый туман. Энид сидела у кровати, сжимая в руке холодные, безжизненные пальцы Уэнсдей. Мониторы мерцали, чётко отбивая каждый удар сердца младшей Аддамс. Два бесконечных месяца эта комната была вторым домом блондинки, её склепом, её исповедальней. Запах спирта въелся в кожу, смешиваясь с призрачным ароматом цветочного геля для душа и всегда с горечью её грусти.                    К сожалению, это было не единственное чувство, преследовавшее волчицу. Ревность, она сгрызала Энид изнутри. Эта спокойная, понимающая Агнес, с которой Уэнсдей в последние дни обсуждала планы, давала «бытовые», но всё же поручения, чьи взгляды пересекались в молчаливом понимании. Синклер — буря эмоций, а Агнес — тихая гавань, отражающая мрак Уэнсдей. Она такая подходящая ей, на фоне совсем неподходящей блондинки.             Что насчёт Бруно? Он был удобным, тёплым и, в какой-то степени, предсказуемым. После Аякса и всей истории с Крэкстоуном, безумной рыжеволосой сталкершей Агнес, поздно обратившийся волк казался тихой гаванью. Не требовал невозможного, не смотрел, прожигая своими тёмными глазами. Они не пронзали насквозь, словно рентген, замечая все недостатки и слабости блондинки, при этом никогда не выдавая своих собственных. В них всегда можно было увидеть безграничный интеллект, способный раскусить любую ложь и разгадать любую тёмную тайну. Это взгляд, который заставлял трепетать от страха и одновременно вызывал непреодолимое желание узнать, что же скрывается за этой маской непроницаемости.                          Бруно был совершенно другим. С ним было слишком легко. Они проводили много времени в комнате Синклер: смотрели слащавые мелодрамы, которые очень нравились блондинке, постоянно целуясь, совсем не обращая внимания на титры уже закончившегося фильма. Его руки были твёрдыми на талии юной волчицы, а его запах — земляным. Возможно, от того, что парень любил валяться на мокрой земле после интенсивных пробежек с собратьями. Но когда его губы касались шеи девушки, её внутренний зверь не рычал. Не было того безумного импульса «защищать» и «принадлежать», который пробуждала в ней даже мысль о брюнетке-медиуме. С Бруно было лишь приятное тепло, а не всепоглощающий огонь, как с Аддамс.             Однажды ночью, глядя в зеркало на свои разноцветные кончики прядей и следы когтей Бруно на её предплечье, которые новообращённый оборотень не всегда мог сдерживать, возможно, из-за перевозбуждения рядом со своей девушкой, Энид прошептала: «Куда же мне двигаться дальше?». Ответом было бледное лицо на больничной подушке. Тогда Энид поняла, почему ни Аякс, ни Бруно, ни любой другой парень не могли заполнить её пропасть. Ведь сердце Энид билось в ритме сердца медиума, которая сейчас находилась в коме. Возможно, даже по её вине.             Она любила младшую Аддамс: любила её язвительность, мрачность, бесстрашие, любила, как она погружается в мрачные загадки и тайны с головой.             — Привет, Уэнс, — Энид начала свой ежедневный ритуал. — Директор Дорт снова нёс чушь. «Белладонна теперь — все мы», говорит. И что мы должны защищать школу. Он всё разрушил. Никакой Белладонны. Просто выживай, — она слегка сжала ладонь брюнетки. — Всё это ерунда. Помнишь мои мечты? Стать лидером танцгруппы, закрепить своё положение в стае, вступить в Белладонну. В последние дни стая смотрит на меня иначе. Возможно, это из-за того, что, когда Тайлер выбросил тебя из окна, я завыла. Выла так, что дрожали стёкла. Тогда они услышали мою боль, — она замолчала. — Но теперь я поняла: ты — моя стая. И в следующий раз я не позволю Хайду уйти, только не снова, — она сглотнула комок, который каждый раз подступал к её горлу при виде Уэнсдей в бессознательном состоянии. — Я научусь быть твоей Белладонной, твоей защитой и только твоей. — Она говорила об этом каждую ночь: о разочарованиях, о пустоте встреч с Бруно, о глупости Дорта, о своей злости и тоске. Всё это были слова о любви, замаскированные под верность и преданность.             Иногда в палату заходили другие: Мортиша и Гомес. Их визиты были редкими, но тяжёлыми. Глава семьи стояла у кровати, величественная, но сломленная, её пальцы дрожали, когда она проводила ими, аккуратными с чёрным маникюром, по холодному лбу дочери. Взгляд, обычно лучившийся тёмной, но неизменной любовью к детям и своему страстному мужу, сейчас был полон ужаса. В глубине зрачков зияли бездонные колодцы, отражающие весь страх и отчаяние, терзавшие её душу. Это была боль матери, чувствующей, как её дитя ускользает в темноту, и она не в силах этому воспрепятствовать.             — Офелия, — прошептала она, пока Энид ненадолго вышла за кофе. Но блондинка, услышав надломленный от горечи голос старшей Аддамс, решила остаться за дверью, слушая диалог родителей её соседки. — Её также поглотила тьма, как поглощает тебя сейчас. Я вижу её черты в моей petit nuage noir.Эту же бледность, это отсутствие жизни, — женщина схватила руку Гомеса, который молча обнимал её, его обычно полное эмоций лицо было каменным от боли. — Гуди и её проклятая книга! Я сожгла её, думая, что защищаю от судьбы Офелии и от этой тьмы. А теперь у меня нет ни инструментов, ни нужных знаний, чтобы вытащить Уэнсдей. — Слеза, редкая и страшная, скатилась по бледной щеке Мортиши. Гомес прижал жену к себе, пока его собственные плечи содрогались от беззвучных всхлипов.             — Мы не потеряем её, mi vida, — прошептал он хрипло. — Наша маленькая гадючка сильная. Она вернётся. — Энид, прижавшись к холодной стене коридора, чувствовала, как её собственная боль смешивается с их отчаянием.             Агнес тоже навещала Уэнсдей. Реже, чем Синклер, но достаточно регулярно. Она приносила странные, сухие цветы, ставила их в вазу, молча сидя некоторое время и наблюдая за Энид, которая ежедневно по несколько часов проводила в палате Аддамс. Её взгляд часто переключался с Уэнсдей на Энид, и в нём читалось нечто сложное: вина, сочувствие и, возможно, понимание? Однажды, когда они вышли вместе в коридор, Демилль неожиданно заговорила:             — Она говорила о тебе перед тем, как мы пошли к психбольнице. — Агнес посмотрела прямо в глаза блондинки. — Пока я шпионила за Уэнсдей, я услышала достаточно интересный диалог с Вещью. Он был не о расследовании, не о хайде, а о тебе. Она сказала: «В том ведении Энид погибла из-за меня. Никто не должен ничего знать, особенно Энид. Подобная новость станет для неё страшным испытанием». Думаю, что она предполагала, если пойдёшь с нами на вылазку в Уиллоу Хилл, то, возможно, погибнешь. И она беспокоилась о тебе. Только о тебе. — Агнес вздохнула. — Я видела, как ты смотришь на меня. Ревность — бесполезная трата энергии, Синклер. То, что у нас с Уэнсдей, это интеллектуальный резонанс. А то, что между вами двумя, — девушка наклонила голову вбок, как это делала Уэнс, заинтересовавшись чем-то, — это что-то первозданное. Как гром и ясный день или волк и его тень. Держитесь за это. Заставь её это увидеть, когда она проснётся. — Первокурсница закончила говорить, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на… надежду? Секунду назад рыжеволосая раскрыла тайну Аддамс, а в следующую просто исчезла. Словно её там и не было никогда, оставив волчицу наедине со своими мыслями перед дверью палаты, где лежала Уэнсдей. Словно невидимая рука подтолкнула её к принятию решения, к тому, чтобы взглянуть правде в глаза и, наконец, разобраться в собственных чувствах.             Чувства Демилль были далеки от ревности или злорадства, которыми обычно пестрят «любовные треугольники». Она всегда ценила интеллект, логику, порядок — именно то, что нашла в Уэнсдей, что поспособствовало стать её преследовательницей и фанаткой. Но даже её рациональный ум не мог игнорировать ту необъяснимую силу, которая связывала Аддамс и Синклер. Это не был интеллектуальный союз, как у неё с Уэнсдей. Это было что-то более глубокое.             «Они как две противоположности, притягивающиеся друг к другу с неумолимой силой, — думала Агнес. — Как тьма и свет, инь и янь. Каждая из них, по отдельности, сильна, но вместе они создают нечто большее, нечто цельное».             Агнес видела, как Энид смотрела на Уэнсдей — с обожанием, с любовью, с нежностью, которую Аддамс, казалось, первой совершенно не замечала. Она чувствовала, как это задевает Синклер, как она страдает от отстранённости Уэнсдей. И часть её, интеллектуальная и рациональная, жалела блондинку за её безвозмездную открытость. Но в то же время, наблюдая за Уэнсдей, Агнес видела то, что было скрыто от большинства — заботу, стремление защитить оборотня, пусть и таким странным, сложным и запутанным способом. Именно в стиле Аддамс, как же иначе? Она понимала, что медиум, со всей своей мрачностью и цинизмом, испытывает к Энид что-то гораздо большее, чем просто дружбу. Что-то, что пугает её, возможно, разрушает, что заставляет её нарушать свои собственные, ледяные, за годы выстроенные стены.             «Уэнсдей боится своей любви к ней, — размышляла рыжеволосая. — Боится уязвимости, потерять контроль и причинить ей боль. Поэтому и отталкивает, пытается держать на расстоянии». Именно поэтому Агнес решила раскрыть правду Энид. Она понимала, что Синклер имеет право знать, почему брюнетка так странно себя вела в этом семестре. Она знала, что Синклер достаточно сильна, чтобы справиться с правдой, и что, возможно, именно она сможет прорваться сквозь броню Аддамс и помочь ей принять свои чувства.             «Уэнсдей нуждается в Энид, так же как Энид нуждается в Уэнсдей, — думала Агнес. — Они дополняют друг друга, уравновешивают, делают друг друга лучше. И если у них есть шанс на счастье, то они должны им воспользоваться». — Она понимала, что её роль в этой истории — роль катализатора, а не участника. Её связь с Уэнсдей — это союз умов, интеллектуальное партнёрство, которое она ценила. Но то, что было между соседками, — это нечто большее, нечто, что выходит за рамки логики и разума. И Агнес готова была отойти в сторону, чтобы дать им возможность построить свой собственный, уникальный мир.

***

            Слова рыжеволосой пронзили Энид, словно молния.             «В том видении Энид погибла из-за меня…» — эти слова отдавались гулом в чувствительных ушах Синклер. Осознание обрушилось на неё, словно её окатили водой со льдом, как сделала это Йоко в прошлом году на «День приколов». В одно мгновение пришло осознание всего происходящего между ними в этом семестре: отстранённость Уэнсдей, её постоянные ночные приходы — всё это было продиктовано не неприязнью, а страхом. Аддамс, на вид хладнокровная и циничная, сейчас просто боялась за неё.                    И теперь волчица поняла, что Агнес не была соперницей, она была спусковым крючком для осознания значимости для них обеих. Была катализатором, запустившим цепную реакцию, которая привела к пониманию истинной глубины чувств к Уэнсдей. Если бы не Демилль, Энид так и продолжала бы тонуть в догадках и сомнениях, не зная, что за отстранённостью Аддамс скрывается отчаянное желание её защитить. Агнес, словно зеркало, отразила скрытые грани, заставив Синклер увидеть то, что раньше оставалось незамеченным. Она сеяла семена раздора меж соседками, отодвигая два разных мира, позволяя им наконец-то понять значимость друг друга. Ирония судьбы заключалась в том, что именно Агнес, шпионившая за Уэнсдей, стала тем человеком, который раскрыл Энид правду и помог осознать ценность их связи — ценность, которая была сильнее любого проклятия и любого пророчества. Она была не врагом, а скорее необходимым элементом в сложном уравнении их судеб.                    И вот, в один из тех серых дней, когда дождь стучал по окну как похоронный марш, Энид сидела, уткнувшись лбом в край кровати. Вдруг она почувствовала небольшое движение холодных пальцев под своей ладонью. Это был не тремор, а движение пальца с синим катетером.                    Синклер резко подняла голову. Глаза Уэнсдей закрыты, но палец слабо, но осознанно дрогнул. Потом — веко, и мучительно медленно Уэнсдей открыла глаза. Они, заполненные белой пеленой и болью, блуждали и остановились на волчице с такими же, как раньше окрашенными прядями в голубой и розовый цвета.                          — Э…Энид? — голос, словно шелест осенних листьев. Блондинка кивнула, и слёзы хлынули ручьём.                    Аддамс медленно осмотрела палату. Взгляд острый, даже сквозь давящую боль в висках, вскоре он вернулся к заплаканной Синклер, к её измождённому лицу, слезам, ярким прядям и к руке, сжимающей её пальцы.                    — Ты была здесь всё время? — голос сиплый, но ровный. Даже сейчас младшая Аддамс пыталась держать лицо.                          Энид кивнула, вытирая слёзы на щеках. — Куда же я денусь? Кто бы рассказывал тебе новые сплетни?                    Уголок губ Уэнсдей дрогнул в подобии усмешки. — Я слышала. — прошептала она, — иногда, сквозь пелену своего забвения голос. Твои слова. — Тёмные глаза заглянули в душу волчицы. — Про Белладонну, про каждую из твоих целей, которые с треском рушились, как только ты стояла на пороге у каждой. Про Аякса и Бруно. — Она остановилась от резкой боли в голове.                    Энид замерла, её сердце заколотилось в бешенном ритме.             — Я не знала, что ты слышишь, — выдохнула она, стараясь унять дрожь в голосе.                    — Полагаю, что я слышала достаточно, — Уэнсдей прикрыла глаза на секунду, собираясь силами, которых и так сейчас было безумно мало. — Агнес, — Энид сжалась. — Помощник, возможно, друг, но её боль, — едва заметное покачивание головой, но красноречивое, заставило волчицу замолчать. — Она не прожигала меня изнутри, не заставляла чувствовать страх. Настоящий, животный страх. Не за себя… за другого. Только твоя боль, Синклер, была для меня невыносима. Даже сквозь настигающую тьму.                          Энид набрала воздуха в лёгкие, стараясь успокоить подступающие слёзы.                    — Ты спросила в комнате, — Уэнсдей продолжала говорить, и только одной Гуди известно, насколько ей было произносить каждое слово. — «Ты вообще хочешь продолжать со мной дружить?» — последовала давящая тишина. — Глупый вопрос. — Сердце Энид упало куда-то в пятки. — Дружба, — слово прозвучало с презрением, настолько оно было слабым и незначительным по отношению к Синклер, — слишком мало.             Пальцы брюнетки слабо сжались на запястье ошарашенной волчицы. В этом прикосновении было столько отчаяния, перемешанного с нежностью, сколько медиум не позволяла себе проявлять ни с кем. — Ты — моя Белладонна, моя волчица, — Уэнсдей запнулась, но сейчас Энид уже не нужны были никакие слова. Во взгляде младшей Аддамс, обычно таком холодном и отстранённом, промелькнуло нечто новое и оттого ещё более ценное: уязвимость, нужда, которую как бы усердно брюнетка ни скрывала, всё равно была замечена Синклер. — Моя и только моя, — эти слова, произнесённые с таким трудом и такой искренностью, были подобны лепесткам роз, невесомо касающимся её сердца, оставляя незримый, но глубокий отпечаток.             Больше не было нужды в словах. Вся боль и страх, скрываемые внутри Синклер чувства, словно прорвали плотину, выплёскиваясь наружу и заполняя девушку до краёв. Слёзы, как маленькие жемчужины, собирались на ресницах, готовые разбиться о белоснежные больничные простыни. Она наклонилась к Уэнсдей. Медленно и осторожно, чтобы ни в коем случае не причинить боль. И медиум не отстранилась. Блондинка прижала свой лоб ко лбу Аддамс, чувствуя слабое тепло, исходящее от истощённого тела девушки. Два месяца непробудной тьмы закончились.                    — Хоть ты туннель в конце моего света, больше я не смогу представить свою жизнь без тебя, — надтреснуто прошептала блондинка. Слова сорвались, как признание, вырвавшееся из самой глубины души девушки.             В дверном проёме, привлечённые тихими голосами, замерли Мортиша и Гомес. Женщина зажала руку у рта, её глаза, на мгновение увидевшие пробуждение дочери, теперь сияли слезами облегчения. Она увидела, как Синклер близко находится к Уэнсдей, взгляд упал на сплетённые руки девушек, на абсолютную преданность в позе Энид — её живой, дышащий щит.             «Белладонна», — пронеслось в голове Мортиши. Не книжная магия Гуди, которую она сожгла в страхе, а клятва, выкованная в отчаянии. И впервые за полгода настоящая, почти неуловимая улыбка тронула её губы. Гомес беззвучно выдохнул и смахнул слезу, крепче обнимая жену. Дорога была долгой, но их маленькая змея вернулась. И вернулась не одна.