Choice

Love, brain, heart

Wake up!

(Smack!)

Nice to meet ya

Who could you be?

I am injury

Писать музыку о себе самом – акт саморасчеленения, твоя душа – сорванное яблоко. Ты взрезаешь ее и показываешь червивые внутренности – таково твое творчество. На самом деле это своего рода пиздец. Это гниение не прокусить ни одному человеку, это гниение даже не выскоблить ножом. И это предисловие твоей жизни, Уилбур Сут. Тебе 24, когда ты в очередной раз влюбляешься - и это самое большое и больное блядство, в которое ты попадал. Молодец, Уилл, хорошо, Уилл, ты снова проиграл самому себе и этому миру. Есть в этом некоторый уайлдовский вайб. Томми милый, смешной и честный - он кажется таким на первый взгляд. На второй тоже – и это почти сжирает тебя, когда он звучно стучит пальцами по клавиатуре на том конце звонка. У тебя затяжная депрессия, не отпущенная травма туберкулезных девяностых и болезненных двухтысячных, старые обои виндоус хп на заставке, вместо еды - сигареты и вода, как у худых полумертвых девочек из тамблера. Томми звонит тебе раз, другой, третий - на третий ты встреваешь по-крупному. Крупнее некуда, крупнее, Уилл, блять, некуда. Томми хочет казаться взрослым, он действительно тебе нравится. У него в голове ветер, Майнкрафт, ваши общие друзья, вы встречаетесь однажды - и он легко обнимает тебя, зарываясь пальцами под свитер. Рядом с тобой девушка, она тоже нравится тебе. Это двоякое чувство предательства - к своим чувствам и к чувствам другого человека. В конце концов ничего не получается – ты разочарован в ней, в себе, почти никогда – в Томми, разочароваться в нем невозможно, его кудри словно поцеловал и растрепал рукой бог. Прежде чем расстаться ты посвящаешь девушке несколько песен, мучаешь ее своей неопределенностью и отпускаешь восвояси, плакать у мамы на кухне навзрыд. Ее утешают родители, тебя - подросток на том конце провода. Когда ты выходишь гулять, ты звонишь ему с уличного телефона, доставая из карманов пару фунтов, отложенных на курево, и он всегда берет трубку - всегда - это подкупает, особенно потому, что половина из твоих сообщений читается другими через день или два. Ты с ним, он - с тобой, все хорошо, вселенная балансирует на грани спокойствия. Он зовёт тебя своим братом, ты не смотришь в его сторону. Через время появляется Шелби. Она дёргает тебя за руку и хитро, почти по-лисьи, щурится, словно что-то знает. Шелби милая, смешная и честная, не настолько смешная, чтобы быть Томми, но она и без того почти идеальна. Между вашим от и до ты посвящаешь ей альбом, как всегда это делаешь, когда по горло погрязаешь в дегте, поешь о звонках, самолётах, тоске и алкоголе. Она не оценивает - ей не нравятся попкульт отсылки, русская классика про смерть и дешевая китайская еда навынос, ты ныряешь в это надолго. Она душит тебя сладкими духами, ты душишь ее спертым воздухом съемной квартиры, вы любите друг друга, потом ненавидите, потом снова любите, пока не расходитесь со скандалом. О скандале никто не знает - может быть только заплесневелые стены кухни и пара общих друзей. Тем лучше – таким образом ты выкапываешь могилу и кидаешь пару цветов поверх в знак признательности за долгие месяцы ничего. Ты пишешь Томми пять смсок и бьешь себя наотмашь по щеке. Томми приезжает в тот же день и целует тебя в уголок губ, прижимаясь с закрытыми глазами. Начинаются беззаботные дни, весь твой мир, словно едва переживший последствия ядерного взрыва, постепенно начинает восстанавливаться. Томми исполняется 20, тебе - 27, это красивое число, но тебе стоит опасаться 27 как родителям повешенного - веревки. Это все пустое, время проходит быстро, ты влюблен, редко пьян и бросаешь курить, облетаешь несколько стран, пишешь ещё больше музыки, радуешься стабильности. Затишье перед бурей подводит к этому дню - и однажды Томми звонит тебе, разрывая с самого утра телефонную линию на тонкие вздыбленные жгуты - звонит не только он, но его номер - единственный в важных - разносится трелью по глухой квартире. - Что за хуйня, Уилл? Что ты черт возьми сделал? Дальнейшее становится неважным. Томми говорит много и одновременно мало, ты слушаешь. Есть ли тебе, что сказать? Есть ли слова, чтобы оправдаться? Ты подкован, у тебя на языке всегда вертится не меньше тысячи слов, так что же происходит с тобой сейчас? - Я... - Просто больше не звони мне. Никогда. Ты вспоминаешь это никогда, стоя на сцене перед огромной толпой годом позже. То, что ты вырываешь из себя блеянием под рычание гитары - ряд новых песен, посвященных предыдущим отношениям. Таким образом ты снова пишешь о себе. Им нравится твоя музыка, тебе в целом – тоже, это вечный круг выебанного искусства, а ты в нем – распят:  Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец. Твоя овца визжит, зажаренная на вертеле - в целом твои страдания опять продаются. Ты продаешься, кто бы мог подумать, Уилл.