Объект ненависти Жана Моро

— Жан… — Tais-toi. Минуты показались слишком уж горькими и долгими, но Кевин безоговорочно послушался Жана — то ли это была просто привычка, то ли Кевину и вправду было тяжело начать разговор. Скорее всего, всё и сразу. Часы на противоположной стене раздражающе громко тикали, заставляя дёргаться глаз, а шумные разговоры с улицы разлетались неприятной вибрацией в киселе молчания. Они говорили слишком мало для того, чтобы сейчас понять, с чего начать. Или слишком много — чтобы осталось, о чём говорить? Кевин явно так не считал: ему было чертовски необходимо слышать голос Жана. — Меня вытащила Рене, — спокойно произнёс последний, и Кевин заметил, что сухими были не только его губы, но и сказанная словно невзначай реплика. Невзначай — конечно, это ведь так удобно: не заметить скользнувшее разочарование в тоне. — Я… не знал, как… — только и произносит Кевин, потупленно смотря на носки кроссовок. Стыд хлестал по лицу, оставляя невидимые шрамы, и давил тяжёлым ботинком на грудь, ломая рёбра. Дышать ровно становилось тяжелее. — А она, почему-то, знала, — тихо, почти шёпотом молвит Жан. — Но ты, знавший структуру подвала, каждого охранника в лицо, медсестру лично — не знал. — И даже укора не чувствуется в сказанном. Просто, сухо, без колебаний. Кевин держит рот закрытым. Расколотые чувства словно лава растекаются по венам, сжигая за собой не только каждый оставшийся нерв, но и мосты, что Кевин выстраивал долгими годами по кирпичику. Жан его ненавидит. Кевин тоже ненавидит себя. Но если у всех надежда умирала последней, то у него в запасе было ещё и отчаяние. — Я так боялся, — голос предательски дрожит, кажется, будто бы он сейчас разрыдается. Рука Жана была в такой соблазнительной доступности, что он невольно нежно дотронулся до пальцев, но тот пресёк его жест, пусть и не через боль, но убрав руку. — Я тоже. — Голос сквозил холодом, пробирая до мурашек, и в последнем, нуждающемся жесте Кевин поднял глаза. Он понимал, что проебался. Понимал, что как трус сбежал, оставив Жана гнить в Гнезде одного. Даже несмотря на то, что у него были причины. Но каждая — как неосторожный корабль, бившаяся о скалы серых глаз. — Он сошёл с ума, когда ты сбежал. Кевин, не в силах терпеть осуждение и вид синяков, усыпанных по всему некогда любимому телу, опять уставился в пол. Старые триггеры на то и остаются триггерами. С ними не справиться. — Знаешь, что он сделал после того вечера на балу? — медлительность слов давала достаточно времени повязнуть в зыбучих песках ожидания, и с каждой секундой Кевину всё больше казалось, что он угодил в песочные часы, и сокрушительного падения вниз было не избежать. — J’ai galéré à m’asseoir pendant deux semaines. Что-то внутри оборвалось. Треснуло по незажившим швам и оставило страдать, будучи разодранным на куски. В ушах застыл звон. — Рико? Тебя? — Не только он. Захотелось выть. Упасть на колени и кричать что есть сил. Встать и броситься в Гнездо, перерезать Рико вены и смотреть, как тот корчится в муках, сознаваясь во всём и искренне моля о пощаде. Но единственное, что Кевин мог, — это просто сидеть в немом шоке, стараясь хоть как-то воспринять то, что не хотел бы никогда слышать. Затошнило. К горлу подступил гнойный ком. — Он увидел, как я разглядывал нашу фотографию, сделанную там. Кстати, просил передать, что вы теперь точно делите всё напополам. Хотя, если считать так, то у тебя только одна шестая. — Жан хрипло рассмеялся, и сердце Кевина, словно скованное напряжением, тут же остановилось. За секунду смех сменился сухим кашлем, и Жан потянулся за открытой бутылкой воды. Кевин в очередной раз поднял взгляд, цепко оглядывая каждый синяк, ссадину и царапину. Ужасно захотелось опять дотронуться, погладить, обнять, зашептать на ухо, что всё будет хорошо. Защитить, пообещать не бросать, оставить рядом. — Жан… — Tais-toi, mon cher. И опять это хлёсткое молчание. Начало казаться, что нарастающий гул тишины создал бездонный аналог чёрной дыры, которая засасывала Кевина целиком. Мозг отказывался думать логически, формировать хоть какие-либо мысли, кроме всепоглощающей жалости к Жану и всеобъемлющей ярости к Рико, что сжала лёгкие, выбивая последние, такие необходимые вдохи. Глаза налились кроваво-красным, и было не ясно, из-за гнева это или от подступивших слёз. Раздался стук, и в дверном проёме показалась Рене. — Ой, извините. — Заметив налитые глаза Кевина и слегка раскрасневшееся лицо Жана от кашля, Рене уже собиралась было закрыть дверь, но последний остановил её. — Нет, мы как раз договорили, ange. — Жан, всё ещё ни разу не посмотрев Кевину в глаза, попрощался, и, пребывая в трансе, Кевин всё так же молча повиновался и, почти выйдя из комнаты, услышал: — Ne viens plus. Уже за закрытой дверью, оставив их двоих, он не сдержался и побежал в туалет, где то небольшое количество еды, которое он съел, с противным послевкусием вышло обратно. Прополоскав рот и умывшись большим количеством воды, он судорожно пригладил волосы. Смотрит на своё отражение — и кажется, сейчас пойдёт и желчь. Кевин ясно понимал что Рико будет в ярости если узнает о их с Жаном близости, но никогда даже и подумать не мог о том что он падет настолько низко, чтобы причинить Жану такой вред. Секс в Гнезде никогда не был чем-то из ряда вон выходящим, но Кевин впервые слышит о том, чтобы кого-то изнасиловали. Все знали что если такое произойдет, то Король обо всём узнает, и, когда узнает, обидчика останется только собирать по частям. Он не знал почему это так, чем Рико руководствуется, но его это радовало. И теперь, когда новость о пережитых Жаном событиях пулей вонзается в череп и сердце, руки Кевина сжимаются с такой силой что даже короткие ногти впиваются в кожу. Как он мог позволить этому случиться? Уже осев на холодной плитке, Кевин хватался за влажные волосы и еле слышно скулил от безысходности. Во всём этом виноват был он, и только он. Как он мог оставить Жана с ними? Он оказался такой же паршивой трусливой сучкой, каким его называл Эндрю, и если раньше такого рода оскорбления никак его не задевали, то сейчас, раздумывая о том, как всё было бы иначе, сделай Кевин правильный выбор, он каждый раз соглашался со стоящей на повторе фразой. Он обрёк любимого человека на мучения, просто потому что боялся что Рико до него доберётся. Поднявшись и опять взглянув в зеркало, он коснулся своего лица, задевая средним пальцем набитую на скуле двойку, и тихо прошептал: — Трусливая сучка.

***

— Кевин, где тебя носит?! Мы только тебя ждём! — кричал Аарон по ту сторону двери, и Кевин вздрогнул, осознав, что тупо пялится в никуда уже минут десять. Последние две недели для Кевина «на автомате» — привычное состояние, словно потеряв управление перед крушением, всё ещё надеется, что автопилот его спасёт. Помогает ненадолго: до ночи, когда он не может сомкнуть глаз вплоть до рассвета, а после, задремав, видит кошмары; утром, когда на пробежке, вспомнив о сказанных Жаном словах, блюёт в кусты; в обед, когда не может всунуть в себя ни ложки, зная, что остался один, и всем плевать, как он себя чувствует; и вечером, чистя зубы, Кевин нередко противится собственному отражению, но не может закрыть глаза — тут же встают образы из недавних кошмаров. Жан ненавидит Кевина. — Ты там сдох? — Кевин опять дёрнулся, встал и пошёл в сторону раздражающего крика. Хотя хотелось просто уйти подальше и свернуться калачиком, накрывшись одеялом. Желательно, чтобы рядом лежал Жан. Открыв дверь, ему пришлось опустить голову, чтобы случайно не задеть нормального Миньярда. — Наконец-то, — сказал Аарон и, закатив глаза, пошёл к лестнице. На улице было прохладно, и Кевин зябко поёжился от слишком ощутимого контраста температур. Он поскорее занял своё место на переднем пассажирском и сразу же уставился в окно, не желая разговаривать с кем-либо. Вообще, он не хотел сегодня ехать в Колумбию, но по изменившемуся взгляду Эндрю и сухой фразе «Нет, ты едешь» понял, что никакого выбора ему и не предоставляют. Впрочем, как и всегда. — Ты ходил сегодня к Жану? — начал было Ники, за что получил тычок в бок от Аарона, и еле слышное «ой» даже немного позабавило. — Что я такого сделал? — обиженно пробубнил он. Его провал и унижение были настолько очевидными фактами, что теперь даже Аарон, который плевать хотел на эмоциональное состояние Кевина, заступился. В остальном, поездка казалась более-менее нормальной: Ники перекинулся парой фраз с Аароном, но к Кевину больше не лез, а Нил и Эндрю обсудили напитки, которые собрались заказать. Кевин, в свою очередь, уже знал, чего хочет. Забыться. На максимально доступное время. — Мне два бокала виски, три шота текилы и стакан — именно стакан — водки, — без промедления и пауз, так, что даже бармен, немного потупив взгляд, спросил, серьёзно ли сейчас он. Кевин лишь кивнул и остался ждать заказа, нервно колотя кончиками пальцев по барной стойке. Уже сидя за столиком и залпом осушив половину стакана, он даже не обратил внимания на горечь и сводящее ощущение во рту. Лишь бы перестать видеть этот упрекающий взгляд с отблеском стали. Ники что-то прошептал Аарону на немецком, но тот лишь шикнул на него, стараясь делать вид, что разговаривают они совсем не о Кевине. Последний лишь усмехнулся и, ощутив жар в груди, сделал ещё один глоток. Забылись и потрескавшиеся, израненные губы, сведённые в тонкую полоску от отвращения. Эндрю, сидевший через Нила, достал из кармана пакетик с крекерной пылью и бросил его Кевину. Тот никак не отреагировал, но в голове, полной ядовитых мыслей, успел поблагодарить Эндрю за попытку помочь. Уже через час, опустошив даже дополнительный шот, Кевин положил голову на стол и стал сверлить взглядом ноги людей на танцполе. Блаженный шум, созданный музыкой и алкоголем, отгонял последние мысли в голове, но на периферии всё равно маячили незаданные вопросы, боль от утраты ещё живого человека и тройка на скуле. Он невольно тронул своё лицо — место, где находилась собственная татуировка. Даже такая, казалось бы, сильная связь всё равно была обречена оборваться. — Пошли, — Эндрю ткнул его в плечо, заставив поднять взгляд, и кивком указал в сторону двери. — Мы уже уезжаем? — всё ещё пребывая в своём опустошённом мире, Кевин не сразу понимал, чего от него хотят. Эндрю вопрос проигнорировал, но Кевин всё равно встал и на шатких ногах пошёл за ним. Воздух на улице был слишком свежим для того, чтобы дышать без головной боли, поэтому Кевин присел на корточки, опрокидывая голову на стену. — Рико? — спросил Эндрю, закуривая сигарету. Кевин не смог даже кивнуть, поэтому просто продолжил пялиться в звёздное небо. Эндрю всунул ему в рот сигарету, и Кевин, наплевав на свой идеальный образ жизни, затянулся. На удивление, кашля не последовало, но рассеивающийся дым немного затмил внутренний ураган. — Я виноват, — промолвил он, прикрыв глаза. — Ага, — равнодушно бросил Эндрю, скинув окурок и потушив тот ногой. Кевин вновь услышал щелчок зажигалки. Опять это ёбаное молчание, только в этот раз Кевину уже совсем не хотелось говорить. Ему было нечего сказать Эндрю, да и на его вопросы отвечать не хотелось, поэтому с ними остался только приглушённый музыкальный бас да треск ведомой ветром жестяной банки. — Извинись, — Эндрю говорил сквозь зубы, и Кевин услышал третий щелчок. На этот раз вся сигарета перешла ему. — Боюсь. — А жаль, мог бы перестать быть трусом, — ехидно подметил Эндрю. Слова оставались приглушёнными в помутневшем рассудке, и Кевин ничего не ответил. Не смог. Потому что ему, блять, суждено остаться трусливой сучкой. И опять это тягучее молчание. Кевин нашёл в себе новую вещь, ненавидеть которую оказалось гораздо проще, чем себя самого, — тишину. Она обволакивала прилипчивой клеёнкой, и, казалось, попытайся он её с себя снять, его наэлектризованное тело поразит молнией. Думать о чём угодно, кроме своего проёба, гораздо легче. Давно забытый в кармане джинсов телефон начинает неумолимо вибрировать, и, вопреки своему желанию так и повязнуть в самокопании, Кевин достаёт мобильник и внезапно вскакивает с места, роняя сигарету. — Viens, je t’en prie, — отчаянное, на грани панической атаки. Кевин выучил все симптомы за годы, одним из них было сквозившее в голосе Жана отчаяние. — Прошу, мне нужна твоя машина, — он, словно теряя рассудок, взмаливается и искренне смотрит на Эндрю по-щенячьи, чуть ли не падая на колени. — На заднее, — только и говорит он, всунув руку в задний карман брюк, и Кевин послушно бежит к машине, садясь на заднее сиденье. Эндрю же набирает чей-то номер по телефону и через пару секунд уже вдавливает педаль газа, несясь к квартире Эбигейл. — Ты его везёшь? — голос Нила на громкой связи совсем не волновал Кевина. Он думал только о Жане. О том, что он сам попросил его приехать. Голова стала трезвой в миг, когда он услышал голос по ту сторону трубки. — Приходится, — отвечает Эндрю, и Нил кладёт трубку. Конструктив диалогов никак не удивлял Кевина, но он надеялся, что предстоящий разговор с Жаном не будет таким же. Ваймак встретил его не без лёгкой тревоги, скрытой хмурым взглядом. Кевин не помнил, когда в последний раз отец показывал своё беспокойство. Пятки приросли к полу. — Звонил Тэцудзи, — сказал он. — Заставь его принять успокаивающее. — Отойдя в сторону, Ваймак хлопнул сына по плечу и вытащил того из транса. Кевин буквально ввалился в комнату. Жан сидел скорчившись, рука его была крепко сжата в области сердца, и, когда он поднял взгляд, Кевин увидел поистине дикий отблеск страха. Решимость вспыхнула пламенем, и он тут же подбежал к кровати. — Жан… — шепчет Кевин, беря его за руку, и тот уже не отстраняется. — Parle-moi, — Жан хватает его второй рукой, и Кевин видит, что тот прокусил её до крови. — s'il vous plaît. И Кевин говорит. Говорит о том, как раскаивается, каким ебаным мерзавцем себя считает, как думал о Жане всё это время, как он был счастлив, узнав, что Рене его вытащила, как боялся прийти и что Эндрю прав — он ебаная трусливая сучка. На последней фразе Жан сильнее стискивает его руку, и Кевин замолкает, наконец встречаясь с глазами, о которых грезил каждую ночь. — Кев— — Прости, я знаю, что ты меня ненавидишь. И в этот момент что-то останавливается, но, если бы Кевин умел различать внутренние чувства от внешних ощущений, он бы с уверенностью сказал, что то уже было не его сердцем, а миром вокруг них, потому что, пусть и усталая, но улыбка Жана Моро озаряет темноту комнаты. — Я не ненавижу тебя, Кевин Дэй.