dominate me

Тур окончен. Долгий и изнурительный, длинною почти в год. Внутри всё клокочет от мысли, что ребята наконец-то могут выдохнуть, прежде, чем вновь вернуться на пьедестал корейских и мировых чартов. Клокочет, потому что Крис со дня на день будет в Корее. И наслаждаться его искренней улыбкой можно будет не через маленький экран мобильного, а вживую. Снова ощущать, как его взгляд цепляется за ряд дрожащих ресниц, медленно скользит по лицу, задерживается на персиковых губах. Слышать, как он выдыхает любимое имя — тихо, срываясь, почти с мольбой. Так, будто восполняет каждый упущенный за собою раз, когда никак не мог позволить себе прикоснуться. Покрутить в руках блестящие пригласительные на какую-то супер-мега-крутую вечеринку, организованную компанией, пока в телефоне мелким шрифтом светится короткое: «Скоро буду» В глазах отражается экранный свет, а узел в животе затягивается посильнее. Всё, что осталось, теперь медленно растворяется в клубной полутьме, перемешанной с ароматами дорогого парфюма, спиртного и пряного дыма. Тело само скользит сквозь толпу знакомого стаффа, подчиняясь ритму тяжелых басов. Музыка гремит в висках, заполняя собой каждую клетку, стирая границы между собой и остальными, между тенью и светом, томным ожиданием и суровой реальностью. Волосы спадают на плечи мягкой волной, всё ещё влажные от вечернего душа. На ключицах поблёскивают капли парфюма. Уверенность не напускная — выстраданная, спокойная. А по хребту, сквозь тонкие завязки атласной ткани, будто оживший, изгибается татуированный дракон. Чернильные линии точно вымерены, — вытянуты, напряжены, будто вот-вот оживут. Рисунок тянется от поясницы вверх, к самым лопаткам, — высоко, там, где крылья, — словно охраняет сердце сзади. Плавные, почти живые чешуйки сходят вниз, цепляясь за изгибы талии, и исчезают под поясом юбки. В восточной мифологии дракон хранит тайны и желания, манит и одновременно охраняет, заставляя сердце биться быстрее при каждом прикосновении изумрудного палящего взгляда. Шот за шотом, и забыть о километрах между сердцами получается быстрее, чем планируется. Внутри помещение просто гудит. Свет вокруг — рваный, неоновый, скользит по лицам, ловит давно пьяные взгляды, вскользь касается накрашенных ресниц, шеи, пальцев. Воздух горячий, густой от запахов духов и алкоголя. Биты пульсируют сквозь грудную клетку, разгоняют мысли и оставляют только обострённые чувства, — тело помнит, какого это — быть желанным, как быть заметным. И совсем не боится этого. А снаружи — глушится раскалённый двигатель. Пара шагов к охране — кивок, имя, острый взгляд. Крис останавливается в проёме, глаза недолго привыкают к полумраку, ведь стоит в полутени, ближе к стеклянной стене, за которой мерцает ночной город, и губы начинают медленно растягиваться в улыбке — неотвратимой и почти растерянной от внутреннего трепета. Взглядом шарится по забитому помещению… и находит. Спина, знакомая до дрожи. И татуировка. Тот самый дракон, которого когда-то выводил пальцем в полудрёме, пересчитывая чешуйки, будто заклинание от одиночества в тёплых объятиях. Те самые любимые изгибы, блеск горячей кожи, движение лопаток под тонкой тканью — всё оживает в памяти, накатывает сильной волной, устоять которой получается с трудом. Между телами расстояния — с метров десять, а жар пылающего и такого желанного чужого тела накатывает с головой, будто задохнется скоро от вечно кипящих чувств. Пальцы чуть дрожат — от терпения, что вот-вот и лопнет яркой вспышкой. И в груди, там, где больно и сладко, бьётся простая, упорная мысль: «Нашёл». Его руки на талии со спины ощущаются особенно сильно, — широкие ладони обжигают кожу своим теплом, вжимают посильнее, — от неожиданности все чувства обостряются сами по себе. Казалось бы, пройдено уже столько: ночные звонки до пудрового рассвета за окном, украденные минуты за кулисами, в моменты, когда удавалось вырвать долгожданный билет в один конец, те самые тайные поцелуи в коридоре отеля, что пахнут запретами и его древесным парфюмом. Но нет момента лучше этой сладостной эйфории, разбивающей томное ожидание, даже после сотни всех «ещё чуть-чуть», когда по-настоящему становится легче. Свет дробится в бокалах с подтаившим льдом, рассыпается странными узорами на стенах и коже, вкрадчиво скользя по силуэтам. Вдох — и спина выгибается, встречая его ладони. Выдох — и клуб растворяется, сливается в единый гул, как далёкий прибой Жёлтого моря. И склоняется Чан чуть ближе, губы едва касаются виска, а голос, низкий и хрипловатый, прорывается сквозь неразборчивый шум: — Скучал. Его ладони не отпускают, наоборот — скользят выше, к рёбрам, словно впечатываясь, косточки пересчитывая, и только потом ведут ровно настолько, чтобы развернуть к себе. И плевать ему хочется на десятки вечно наблюдающих глаз вокруг, пока в дальнем углу помещения плавится общее, такое долгожданное счастье. — Составишь мне компанию? Блестящее стекло звенит друг о друга, пальцы скользят по краю, будто чертят невидимую линию, которую ему всё-таки придётся переступить. Всепоглощающую тоску от разлуки не измерить ничем, а бездонная, почти болезненная нежность растекается под кожей, разгоняет адреналин до точки кипения, — и совсем не важно, сколько в крови алкоголя. Пальцы едва заметно дрожат, когда он отводит выпавшую прядь за ухо — прикосновение такое короткое, скорее рефлекторное, но прожигающее всё нутро насквозь. Глазами прямо в Крисову душу заглянуть, чтоб такое ритмичное сердцебиение сбить, а добить — уже ядовитой улыбкой, сияющей изнутри. Ухватить с низкого столика две уже наполненные рюмки, одну выпить сразу же, передавая вторую ему в руки. Янтарная жидкость блестит в неоновом свете, переливается, пряностью отдаёт от холодного стекла. И ощущение долгожданного вечера вместе переполняет изнутри — ведь впереди ещё целая ночь. Смотрит на рюмку в своей руке, затем поднимает взгляд, — выпить не решается, — и так несколько раз. В глазах напротив видит отражение своего собственного волнения и такого долгожданного облегчения. Усталость после длительных перелётов даёт о себе знать тянущей болью в теле, пока внутри вязкое ощущение вечной ответственности медленно разжимает свои щупальца, которыми успела ухватить парня за долгое пребывание на гастролях. И знал бы только, какая мысль крутится в излюбленном разуме, табуном мурашек разогнался бы моментально. Чужая ладонь к груди прижимается, велит ему сесть немедленно — он резко пятится назад, ближе к бархатному дивану. Ехидная улыбка от такой внезапной напористости появляется на его лукавом лице, и не сопротивляется совсем, наоборот, подается вперед, принимая спонтанную инициативу. Потертый диванчик прогибается с характерным звуком, когда Крис на него буквально падает, — не успевает сориентироваться, чуть не роняя рюмку, — поддаваясь напору. Следом подойти ещё ближе, сверху вниз наблюдая, хищно наклониться к нему, кончиками носа практически касаясь, — дыхание сбивается, от чего Крис нижнюю губу облизывает, как самый настоящий хищник. — Я так устала скучать за тобой, — прямо в губы практически шепотом, — господин Бан. Чан уже тянется ближе к желанным губам, которые поцеловать так страшно хочется, будто умирая от жажды, но отстраниться от него получается в самый последний момент. Чтобы следом аккуратно перекинуть ногу через него, забраться на колени, обхватывая за шею, и ноготками провести по медовой коже, где на затылке путаются уже сильно отросшие пряди, — эта новая прическа идёт ему безмерно сильно, — одной ладонью зарыться, второй — сосуд с палящей жидкостью перехватить, чтобы в секунду — к его губам поднести прохладное стекло, не отрывая взора, а Крис повинуется, наблюдает своими заинтересованными и такими мутными глазами, — и слова вымолвить не может, пока вязкий узел крепнет в глубине сознания. Вокруг пахнет знакомыми сладкими духами, смешанными с лёгким запахом дерева и чуть теплого воздуха, и так хочется его ближе, под кожу себе, чтоб внутривенно, но желание подразнить и завести моментально побеждает над адреналином бешенной любви к Чану, закипающей в самом сердце. На нём белоснежная рубашка заминается местами, небрежно из брюк топорщится, холостяцкий завязанный галстук мягко сползает набок… и душе так нравится это зрелище, потому что здесь и сейчас он не Бан Кристофер Чан, у которого запланировано расписание на год вперёд, не лидер всемирно известной южнокорейской группы, который только что приземлился на родную землю, — это просто Чан. Родной и такой любимый Чан. Мужское дыхание учащается, губы сохнут всё больше, от чего Чан их периодически нервно покусывает. Сначала — прохладное стекло щекочет нижнюю губу, потом — резкий, но приятный ожог алкоголя на языке и в горле, словно вспышка трепещущего пламени. Морщится от острых ощущений, пока не может управлять своими действиями, — так ужасно хорошо. Горечь и тепло переплетаются в странном сочетании, вызывая волны приятного жара, которые быстро расходятся по всему телу — по венам, по мышцам, до самого сердца и назад. Наблюдать за таким Крисом — одно удовольствие. Ведомый неизвестностью, азартом и предвкушением, следит своими горящими карими глазами за происходящим; за тем, с каким упоением его бесстыдно пытаются напоить, — не сопротивляется — наслаждается не меньше. Не успевает одуматься от последнего обжигающего глотка в момент, когда хваткой тонких пальцев получается рьяно притянуть его ближе за растянутый галстук и впиться в его манящие губы жадным, почти отчаянным поцелуем. Ощущение того, как рефлекторно сильно Чан сжимает бедра ладонями, обжигает не меньше, чем ядреный алкоголь в прозрачных стаканах, звенящих где-то на краю поверхности. Во рту всё ещё яркий и терпкий вкус алкоголя, — теперь смешивается с чем-то сладковатым и дурманящим, — головокружительное комбо. Другой ладонью провести по его груди, остановиться прямо над сердцем, которое, кажется, готово пробить ребра своим бешеным ритмом. Воздух заканчивается слишком быстро — нехотя оторваться друг от друга, дыхание восстанавливая и лбами соприкасаясь. Встретиться с ним взглядом — затуманенный от выпитого и нахлынувших чувств, такой темный, полный решимости и чего-то хищного. И так больно хочется, чтобы он расслабился, отпустил всю усталость и просто насладился моментом необузданного, живого, настоящего. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, когда ты такой. Весь мой. Музыка ещё долго дрожит шумом в висках, тяжёлым эхом откатывается вглубь, пока, спотыкаясь о собственные шаги и смех в тесном коридоре, не выныриваешь наружу: там ночной город встречает своей прохладой, а вечно влажный воздух обжигает лёгкие свежестью и запахом асфальта после дождя, смешанного с горьким дымом чужих сигарет. Сеул переливается огнями, в каждом окне мелькают тени и разрастаются свои вселенные. А Итэвон по-прежнему гудит — яркие заведения ломятся от посетителей, воздух дрожит от смеси голосов, музыки и слишком сладких запахов уличной еды. Лестничные пролёты и двери чужих квартир пролетают мимо в каком-то полусне, пока в центре внимания не остаётся только нужный этаж, знакомый коврик, холодный металл замка под пальцами, дребежжащие ключи и хватка родных сильных рук на талии. Крис не отпускает, чтобы, наклонившись со спины, снова прошептать, уже в самый висок: — А сейчас… мы с тобой должны наверстать упущенное.