Мечта продажника

***

Дом на бумажной улице сгорел. Сгорел к чертям собачьим. В тот вечер был сильный ливень, и обезьянки забыли отрубить щиток в подвале, всё коротнуло, и необычайно мокрые стены к удивлению отлично начали гореть. В тот вечер нас с Тайлером не было дома. Мы были… Не важно. Более того, мокрые слои обоев и утепления создавали больше дыма, сопротивляясь огню. Всё это привело к огромному пожару. Все выжили. Пожарные приехали уже когда все бумаги дотлевали, а обезьянки сверкали пятками. Все бумаги. Все мои документы, документы Тайлера. Весь проект «Разгром» застопорился. Дерден распустил участников кого куда, раздав мелочные задания, а сам на фоне курил и шутил: — Иронично, не так ли? Дом, полный полувзрывчатки, вновь истлел… — он стряхивал пепел на пепел нашей жизни, а я опять стоял, потерянный. Впрочем, ведь именно этому я и учился? Не держаться за физическую оболочку жизни. Мы заселились в американскую мечту. Пригород с одинаковыми домиками, к которым прилегает участок, чтобы ровненько установить там детский бассейн и играть с лабрадором, и гараж с автоматической дверью. Ещё прачечная, маленький чердак, кухня, детская… Только вот каждый из этих домиков были построены ещё в год рождения моих родителей, если не прародителей. Таким образом, некогда одинаковые вылизанные домишки стали полны пристроек, самодельных заборов, флагов, а детская комната в нашем доме была объединена с кухней, путём сноса стены. Давно неремонтируемый, самый дешёвый дом, Тайлер купил на деньги, оставшиеся с продажи мыла. Я не отрицаю, что, вероятно, процент той суммы был всё же мой. Но как давно мы перестали делить деньги на «мои» и «его», я и не вспомню. Ещё дешёвая цена оправдывалась тем, что внутри почти не было предметов быта. Хозяева всё вывезли. У нас была подержанная стиралка, которая сломалась на следующий день пребывания там, и полки, прибитые явно криво, из какой-то дешёвой фанеры. Тайлера пришлось убедить, что я куплю нам и кровать, и холодильник, и пару тумб, и новую стиралку, и сушилку, и стол. Это была «первая необходимость», хотя и на это Дерден спокойно мог сказать мне сходить подальше. Мол, спать можно и на полу, хранить еду в погребе, а стирать вещи в ближайшей реке. По сути, жители пригорода так и жили, но я настоял, что всё-таки не хочу так сильно отрываться от жизни, учитывая, что я работаю, и мне надо функционировать и не вонять. Ещё, конечно, прикупили посуды, я поднаврал, что брал всё с распродаж, подержанное, старое, но в итоге реально старых вещей у нас в доме было штуки две от силы. Я и Тайлер. Впрочем, ладно, Тайлер и правда приносил домой вещички с распродаж, и мне было так мило наблюдать за ним, гнездующимся, как пингвин. Он выбирал тарелки по цветам, так, у нас были зелёные, синие, две чёрные, прозрачные, пара стаканов голубого цвета, и миски, оранжевая и жёлтая, но ни одной красной, розовой или фиолетовой. Я порой думал, совпадение ли это, или, может, нынче розовые тарелки — только детские, но в итоге всё было достаточно пёстрым. Я и сам не заметил, как стал слинивать втихую от Тайлера в Икею. Он бы меня пришиб. Я и думать иногда боюсь, вдруг он залезет мне в бошку и всё прознает. Так у нас появился ковёр и тумба. Я бил сам себя по рукам, чтобы не купить кофейный столик. Он бы меня раскусил. Коврик я прятал ногами под свою сторону кровати, и был готов отбиваться выдумкой о том, что у меня мозоли от ботинок и утром приятно ступать на мягкое, а этот ковёр я нашёл на свалке совершенно новым, вот так совпало. К тумбе, я надеялся, он не придерётся. Всё-таки хранить новое нажитое где-то надо. Я также втихушку купил плеер и пару дисков, чтобы с работы было не так грустно ехать, ещё, конечно, наушники. Теперь кажется, я стал ещё дольше ездить до работы. Это утомляет. Я вдыхал полной грудью арома-свечи из Икеи, сидел часами на тамошних диванах и разглядывал очередную лампу-пылесборник, и всё это так засело в меня, и вернуло меня в мою квартиру, что я забоялся, что Тайлер почует это. Я был так расслаблен, как никогда раньше. Эти наборы ножей, вешалок, подставок, подносы, стаканы, рюмки, горчица… Ох, я обнимался с этими сраными акулами, я покупал фрикадельки и пихал их себе в рот, будто меня могут застать в любой момент, я бывает совсем не удерживался и покупал себе в офис очередное пластиковое растение. Я наркоман, зависимый. Я не могу отпустить этот процесс потребления, он сидит во мне. Я старался брать не те же вещи, что были у меня в кондоминиуме. Я пытался оправдаться, пытался отречься, пытался не повторяться. В конце концов, я потерял самообладание. Тайлер тогда вышел аж на две новые работы, чтобы покрыть будущие расходы, потому что мы всё ещё не докупили часть бытовых предметов. Он продолжал варить мыло, к этому добавлялись ночные смены два раза в неделю, где-то на заправке в глуши, и раздача листовок в выходные. На самом деле на заправку эту никто не ездил уже как лет десять, хотя это только моё мнение, но вот что правда — Тайлер отключал свет в свои смены, и никто попросту не ехал на закрытую заправочную станцию, а листовки с тех пор часто летали у нас по дому и иногда служили дополнением к более дешевому мылу, он то заворачивал бруски в бумажки, то клал вместе, то лепил коллаж из букв, собирал что-то вроде нашего нового адреса, но с ошибкой, или просто пожелания отличного дня, со спрятанным матом внутри, типо шифра. Всё это скорее веселило, чем приносило доход, но именно так я и отбился от рук. Тайлер стал реже появляться дома, что значило лишь одно: я втихую, без его ведома, мог тащить домой что мне вздумается. Вот у нас и гораздо более удобная кровать, вот новые полки, прибитые мной ровно, вот набор посуды, а вот, о ужас, жалюзи, ещё коврик в коридор, пылесос, вот я уже задыхаюсь, а вот сушилка для белья вместо верёвки на улице, а вот ещё одна причина моей сердечной недостаточности, столовые приборы, купленные вместе с набором махровых полотенец и кофейных чашек. Вот я перестал дышать. Дом превратился в стерильную комнату в Икее. И это нельзя не заметить. Да, наш двор всё ещё не полон детей, лабрадоров и бассейнов, да, у нас всё ещё сыпется штукатурка и остатки недобитой стены после сноса, да, у нас все ещё неубранно, но… — Джо, я всё понимаю, но это перебор. — на Тайлера смотрела милая мордочка кота и надпись «Добро пожаловать» прямо с коврика под его грязными ботинками. Я выглянул из комнаты в трусах и майке, как обычно, и держа в руках журнал. Я уже и не помню, что читал. Лицо моё стыдливое. — Тай, я… — я замялся, прикусил губу, стал следить за его взглядом. Коврик. Я. Коврик. Я. Коврик. Я. — Что «я»? Как ты это объяснишь? — он обводит пальцем вокруг себя и грубо снимает ботинки, откидывая их. — Джо, как ты это объяснишь? — Тайлер проходит в комнату, тычет на ковёр, на лампу, на арома-свечи, на плеер, на стопку журналов, идёт дальше, продолжая тыкать в предметы с красным лицом. Я хожу за ним, прикрываясь журналом, который не могу выпустить из рук. — Мне бить тебя, как пса, мне посадить тебя на цепь? Как ты посмел забыть всё, чем мы жили? Что ты забыл в своей сраной Икее, Икеевский мальчик? — Дерден разворачивается ко мне, как волчок, он весь заведён, дымится, и я напуганно дрожу, замерев, пока он выхватывает у меня книжечку, сворачивая её в тубус. Я успеваю только свести брови, и получаю по лицу журналом. — Плохой пёс, плохой. Мы целый год работали над клубом, — удар. — над проектом, — удар. — над тобой, в конце концов, чтобы ты, — удар. — взял и вернулся в ту сраную квартиру? — удар. — Чтобы ты, — удар. — опять окунулся в потребление? — удар. Я весь красный. Не только от ударов, но и от стыда. А ещё от возбуждения. Журнал прошёлся по мне от щёк и до груди, я пытался закрыться, но получил по запястьям, стал скулить, и вот, я, сгорбленный, стою под Тайлером и волком гляжу на него, полутвёрдый в трусах. Слишком заметно. Я весь растрёпан, даже брови мои торчат в разные стороны. Но я всё ещё более собран, чем Тайлер. Он словно вылез из ануса носорога. — Вскоре вещи, которыми мы владели, начинают владеть нами — мы музейные экспонаты, мы покрываемся пылью. Я слышу его слова, хотя в ушах звенит. Уже так давно, когда мы только открыли первый бойцовский клуб, я желал каждого мужчину, но не желал ни одного. Ни в женщине, ни в мужчине не было смысла моей жизни. Ни в моей матери, ни в моем отце. Всё во мне было поломанно изначально, и не было решения, не было замены той сломанной части, не было ничего, что исправило бы меня. Пока Тайлер не дал мне каблуком в живот. Пока он не продолжал бить, а я не продолжал отбиваться. Пока я не продолжал бить, а он не продолжал отбиваться. Пока всё это не превратилось в бесконечное наречение путём поцелуя в руку. Всё это по сути было так выровненно, так интимно. Протеворечиво ведь. Тайлер скидывает с себя куртку. Он мокроват, видимо ночью шёл дождь, и ранним утром, уходя со смены, он промок. Его лицо разъярённое, он выглядит как бык. Я сдерживаю усмешку. — Джо, ты наказан. Я сдерживаю усмешку. Что? — Неясно сказано? Ты наказан. Я сдерживаю усмешку. — Бери больничный на работе, и живи, живи, живи от утра до ночи в этом доме, живи в нём, пользуйся каждой полочкой, журнальчиком и вилочкой каждый день, не выходи за пределы, даже не думай выходить, а я посмотрю на тебя. Что? В чём смысл наказания, отдохнуть на больничном посреди рабочего года в квартире, обставленной новой мебелью? Я не задаю эти вопросы. Тайлер слишком сильно сводит брови. — Тебе нельзя будет выходить на улицу две недели. Ни разу за две недели. Я буду работать, но если ты посмеешь вылезти в окно или прокопать пол, я накажу тебя ещё сильнее. Что? Мой член дёргается. В чём же заключается сильное наказание. Я продолжаю молчать. — Я буду закрывать тебя каждое утро и каждую ночь, ты будешь здесь один, пока я не приду. Я сглатываю. Он сажает меня на цепь, правда сажает на цепь, как пса. Мой хвост виляет из стороны в сторону в полном восторге. Я — отчаянный фетиш Джека. — Ты плохой мальчик. — он абсолютно ужасно заканчивает этим лекцию, хлопнув меня напоследок журналом, а я опять дёргаюсь в трусах. Он уходит, оставляя меня в потерянном возбуждении.

***

Мой Босс смотрит на меня, как на идиота. — Больничный? Ты решил взять заранее, или у тебя в планах открыть какую-то банку с гриппом? Он даже чуток хохочет, от чего я злюсь. Теперь, о, теперь, когда Тайлер отхлестал меня журналом и пообещал закрыть в доме, я хочу получить этот больничный любой ценой. Я криво киваю. — Можно и так сказать. При этом я не желаю распинаться перед этим кретином. Жаль, что он никогда не появится в бойцовском клубе. Смелости не хватит. Я бы его отмудохал. — Ладно, я понял. Ты хорошо поработал, и на ближайшие две недели у нас нет поездок. В крайнем случае поеду сам. Бери, без проблем, оплачиваемый. Он отмахивается, ждёт, когда я снова кивну и уходит. Мой вид всё ещё оставляет желать лучшего, я изменился, и мой Босс уже не требует от меня многого. Я всегда стелился под его желания. Заслужил. Я и правда заслужил этот отдых. И это наказание.

***

Тайлер бьёт меня по щекам наотмашь, с разгоном, с чувством, со звериным оскалом, я не смею и пищать, он велел молчать. Тайлер переминается с ноги на ногу, медленно, мягко, ступая на купленный мной коврик, пока я сижу на кровати перед ним и получаю по лицу до покраснений. Мои шрамы начинают болеть, нежная кожа будто шипит от ударов, я дёргаюсь, но молчу, между шлепками подглядываю на Тайлера. Думаю, это заметно, но он молчит. Просто улыбается и бьет. Удар за ударом, и мне уже хочется открутить свою голову, так сильно она гудит. Он бьет, бьет, но сбавляет темп. Через пару секунд уже гладит мои красные щёки, но словно лишь оценивая «ущерб». — Ладненько, будь хорошим мальчиком, жди меня вечером с ужином. — он подмигивает, и я понимаю, что это шутка. Хотя я не собираюсь шутить на сегодняшнем ужине…

***

Я даже накрыл на стол. Всё это выглядит немного нелепо, будто не хватает свечей, и можно начинать хохотать, а в другую минуту мне кажется, словно еда в тарелках — моей зелёной и его чёрной — фальшивая, как на столиках в Икее. Мой Икеевский столик познал наконец настоящие блюда. Ох, какой абсурд. Тайлер открывает дверь. Прошёл мой первый день взаперти. Он явно чует приятный аромат, и я встречаю его с улыбкой, как послушный мальчик, в одних трусах и майке. Тайлер не прячет клыки, он уставший, но упивающийся. На пол падает из его карманов пара новых флаеров, и я мельком разглядываю текст рекламы, пока он, приняв эту роль, хватает меня за талию и оставляет поцелуй на щеке, словно примерный муж примерной жене, и уходит, чтобы помыть руки и скинуть с себя рубашку с джинсами. Я покраснел. Жду его на кухне, наливая прохладную воду в нашу пару стаканов, и расставляя их на салфеточки. Господи, я и забыл, что даже салфетки купил в Икее… Мы не роняем слов. Он смотрит на меня с усмешкой, но явно доволен происходящим, он чувствует, как я хочу заслужить его доверие по-новой. Я и правда мягко улыбаюсь Тайлеру. Беру вилку, приглашая его сделать тоже самое, и он повторяет, выполняя какой-то реверанс руками и приступая к пище. Мы едим в тишине. Его лицо спокойное, он мерно насыщается, расслабляя тело и разум, и я на мгновение залипаю в этом идеальном ситкоме о женатой парочке, не замечая, когда Тайлер доедает и резко отрывает меня от пищи, приставляя к моему рту свой член, резво вываленный из боксёров. Я почти не исполняю натуральный испуг и недоумение, когда мокрая головка тычется в мои губы, а Тайлер, надменно облизывая клыки напоказ, придерживает своё достоинство за основание. Я не контролирую себя, точно, ведь в следующую секунду отставляю тарелку и принимаюсь за отсос, сразу пропуская глубоко в горло. Он тяжело стонет, укладывая руку на собственное бедро, и я прикрываю глаза, трепетно смахивая с ресниц каплю несдержавшейся слезы. Его хуй гладко и горячо лежит у меня во рту, пока я втягиваю щеки и двигаю языком вперёд-назад. Глаза стремятся закатиться, но меня слишком манит вид Тайлера снизу вверх, и я усилием воли оставляю взгляд на его похотливом выражении лица. — Ты хорошо постарался сегодня, Джо… — я весь вздрагиваю, когда он произносит моё имя вот так, хриплым голосом, с улыбкой и покровительством. Он треплет мои волосы, а я жмусь губами к его лобку, стараясь не растерять всю слюну, текущую по подбородку. — Даже приготовил ужин для нас двоих… — он чешет меня, как пса, возле шеи, и начинает нащупывать в глотке собственный член, от чего стонет, забывая, что хотел сказать. Я выстанываю, пуская по плоти вибрации, и наши голоса двоятся, подхваченные одной волной дёрганного возбуждающего порыва. Я сглатываю, втягиваю щеки, стараюсь, как никогда не старался, как бы не любил вот так держать во рту от сигареты и карандаша до члена Тайлера. Я сжимаю дрожащими пальцами его ноги, чувствуя себя всё меньше и меньше в этом громадном действии, и послушно расслабляю челюсть, когда он начинает толкаться в мой рот, удерживая меня за затылок горячей ладонью. Толчки грубые и глубокие, но он слышит, когда мне нужно продышаться, и отводит бёдра, оставляя только солёную головку между моих губ, и я прикрываю глаза, быстро дыша и слизывая смазку. Потом толчки продолжаются вновь… Толчок за толчком, движение за движением… Ещё пара фрикций, и он в изнемождении отстраняет меня, готовый кончить, и я подставляю язык, наблюдая, как он дёрганно надрачивает в мой рот, дрожит бёдрами, стонет, стонет, бессовестно стонет и кончает, забрызгивая густыми каплями моё лицо…

***

Я просыпаюсь в одиночестве. Надо мной белый потолок, вокруг белые стены, моё тело прикрывает белое одеяло Säfferot средней температуры ткани. Я зеваю. Идёт второй день моего одиночества на привязи. Пока не совсем хочется думать над своим поведением. Мне есть чем заняться, и я наконец могу отдохнуть от работы, в спокойном темпе приготовить завтрак, выпить чашечку кофе, пройтись к окнам, чтобы подышать свежим воздухом, размеренно принять душ… Я нежусь в этом внезапном отпуске, и не планирую тосковать или мучаться. Завтрашнюю ночь Тайлер проведёт на заправке, после сегодняшней раздачи листовок, и я планирую вновь ждать его с ужином и завтраком, но теперь я буду более подготовлен. Я заранее повесил в ванной его халат, приготовил новое мыло (не нашего же производства, конечно, хотя Дерден не брезгует), положил ко входу тапочки… Я как бы усмехаюсь над собственными нарочито заботливыми ожиданиями, но и проживаю их наконец легче, не боясь трепетать перед воссоединением с Тайлером. Он бы смеялся, и я специально обращаю это в «шутку». Я — домохозяйка, верно ждущая мужа с работы. Аллегория, причина… Но всё это позволяет мне выпустить реальное желание заботиться, а не только отдаваться клубу и философии. Я всё ещё приземлённый человек, и могу признать это. Но я возношу Тайлера. И Тайлер, кажется, возносит меня. Только великомученнику, такому, конечно, как я, стоило давать наказание с посиделками дома. Ну я и послушно справляюсь. Я встряхиваю головой, когда нахожу себя в прачечной. Всё немного грязное, захламлённое, потому что в ней хранятся чаны для заморозки мыла, и они уже с застывшими каплями, уставшие и потёртые. Склоняюсь над мусором, и уже через два часа обнаруживаю себя на кровати, отдыхающим от уборки. В полуподвале теперь чистота, если не считать наших пятен крови, которые въелись в пол уже давно. Я словно моргаю и теряю несколько часов жизни. Это крайне странно, почти как когда я ещё не встретил Дердена… Пока не забыл про Марлу. Эти мысли противно-тревожные. Я не вижу себя без Тайлера, и думать о моей жизни до него — мучение.

***

Я встречаю его у двери снова. Прошла только пара часов, как удивительно-приятно я провёл их за уборкой и чтением книги на кровати. Тайлер уставший, видимо и правда работал. Он проходит, уже не удивляясь тапочкам и другой мелкой заботе, сразу заваливаясь в душ. Завтрашний день он будет дома со мной, и меня немного потрясывает от этой мысли… Всё свернуло в очень странный вид нашего контакта. Да, мы не стыдились, ошиваясь везде вместе, не стыдились, сражаясь друг с другом до последнего с явными стояками, при всех, мы не стыдились, целуясь прямо на обочинах, обмениваясь привкусом пива на губах, мы не стыдились, поправляя друг другу рубашки. Но теперь, в этом антураже, всё кажется не всё-равно-братским, а чересчур романтино-любовным. Возможно, это только мне так кажется, ведь Дерден выходит из душа, обмотавшись в полотенце, и вытирая голову на ходу, и его совсем ничего не волнует, кроме пустоты в животе. Я сглатываю, замерев в коридоре, оперевшись о тумбу. От Тайлера буквально идёт пар, он весь в мелких каплях и пахнет тем зелёным мылом, не совсем нежно или вкусно, но стерильно, чисто. Я хмурюсь от собственной сосредоточенности: как бы я вздрогнул, будь этот запах свежестиранного белья и скрипящей посуды смешан с металлом запаха крови. Я кусаю губу, чувствуя тяжесть внутри себя. Покрытый шрамами, Тайлер не боится слегка приспустить халат с плеч, чтобы не запреть в тёплой ткани после горячего душа, он расслаблен, разморен, даже его взгляд немного спокойнее обычного… С чего бы я видел его взгляд… так близко? Он улыбается, стоя нос к носу со мной. Я вздрагиваю, но упираюсь в тумбу. Я ведь специально так встал, а Тайлер спокойно подпёр меня спереди. Сглатываю. Идём на кухню, шепчу кривым голосом. Тайлер кивает. Отходит. Я в недоумении. Не просто же так он впился в меня глазами, не давая уйти. Сглатываю. Просто выскальзываю и обхожу его полукругом, ступая по полу немного дёрганно. Он плетётся сзади, я слышу. А следом чувствую, как он шлёпает меня по ягодице и улетает вперёд, опередив меня и сев за стол. Сглатываю. Тяжесть внутри меня лишь тяжелеет с каждой минутой ужина. Вилка накалывает орущий в истерике кусок мяса, отправляет мне в рот, исчезает там на пару секунд и возвращается без несчастного погибшего. Он перемалывается моими зубами. Вилка — просто исполнитель, или зачинщик? Палач, или тот, кто желает смерти? Желает ли палач смерти? Тайлер перегибается через весь стол, снося своим телом стакан и миску с хлебом. Я успеваю только услышать звук разбитого стекла, когда он тянет меня также через стол за шею и целует, чуть не выдирая мне волосы. Я резко роняю на стол ладони, стараясь удержаться на полусогнутых коленях и с оторванной от стула задницей, и даже не в состоянии отвечать на поцелуй, ошеломлённый, поэтому Тай просто вылизывает мой рот, пока я теряюсь в межпространстве. Он лижет мои зубы, проходится по клыкам, резцам, кончик языка тычется в мои дёсна, он просто нагло изучает меня изнутри, а потом внезапно притягивает ещё немного ближе и наискось, и начинает посасывать мои губы, создавая вакуум во рту. Он чувственно двигает челюстью, рукой, и совсем оставляет свой язык без дела, от чего мои ресницы дрожат на контрасте. Он отрывается. Его веки полуопущены, а я окончательно твёрд, выпустив эту напряжённую тяжесть. Я облизываюсь, сглатывая свою и его слюну одновременно, и он, кажется специально, пошло открывает-закрывает рот, издавая чавкающие звуки блестящими губами. Я встряхиваю сам себя. На полу разбросаны осколки, хлеб, и я устало вздыхаю, смотря на Тайлера уже осуждающе. — Это ещё один урок, чтобы не держаться за вещественное. Ты ведь купишь новые, я знаю. Я поражён. Вспыхиваю, пытаясь опрадаться. — Да я… Просто, знаешь, это ведь мне убирать! Тайлер хохочет. Да-да, говорит он, переступая через двойную смерть стаканов.

***

Третий. Мы с Тайлером просыпаемся в одной постели. Правда не в одно время. Он всегда просыпается раньше. Я нежусь у него на плече, а он перебирает мои волосы. — Ладно, пора вставать, чемпион. Будешь кофе? Он вскакивает, выскальзывая из-под меня, и смотрит, как я сонно отрываю голову от одеяла, внезапно скинутый с нагретого места. Он в одних боксёрах, и я чётко вижу его утренний стояк. Но он совсем не горит желанием обменяться ласками. Видимо, это ещё одна часть наказания — я не получаю этого, когда хочу, и хоть я и получаю поцелуи и даже допускаюсь до отсоса — к себе я прикасаться не могу (хотя не пытался, видимо, получил бы по рукам), и сам Тайлер трогать меня не собирается. Внутри что-то опускается от осознания. Пожалуй, это справедливо… Нет, я просто позавтракаю, ворчу я, и он уходит на кухню, хотя я чувствую, что он чувствует, что я понял. Мы проводим молчаливое утро вдвоём. Завтрак проходит обычным образом. Он хлюпает свежесваренным кофе, странно поглядывает на меня, пока я ковыряю глазунью. Так мы проводили достаточно много завтраков. Действо сворачивается, я мою посуду, а Дерден валится в кровать снова, просто чтобы отдохнуть после сна и переварить съеденное. Я присоединяюсь к нему. Наш ленивый понедельник тянется долго. На улице тёплый дождь, и я смотрю наискось, как капли стекают по стеклу незашторенного окна, пока Тайлер лежит в раскорячку наполовину на мне и медленно моргает, иногда ворочая языком во рту. Я слишком явстенно чувствую его потребность подержать что-то, втянуть, прижать язык. Единственное постоянство. Я кладу на него руку. Не то чтобы обычно это что-то значило, но сейчас он сразу впивается в предплечье зубами, втягивая нежную и податливую кожу, так любимую и подходящую для утоления жажды. Он посасывает бледную живость, и я немного борюсь сам с собой, глубоко дыша в облака застекольного пространства. Он пожёвывает меня, мягко, но требовательно, и я плыву в послесонном тумане возбуждения. На моём предплечьи расцветает укус за укусом, и я смотрю, как горячая слюна медленно сохнет на коже, стягивая её. Жар Тайлеровского рта блуждает по мне всё дальше и дальше, следы зубов появляются на костяшках пальцев, на ладони, снаружи и внутри, на плечах, ключицах, и вот я, уже откинув голову, смотрю в потолок, не в силах совпадать с самим собой. Дерден лижет мои бёдра, поддевая ткань боксёров, огибает член и вылизывает косточки, переходит на бока, заполняет красными пятнами те места, до которых ещё не дошёл. Рёбра, грудь, шея, обе руки, живот. Я смотрю на себя и дышу через открытый рот. Везде его следы. — Я в гараж, нужно сварить пять пачек мыла. Тайлер отлипает от меня, подхватывает пачку сигарет и уходит из спальни вот так, просто вот так. Я проглатываю недовольство и пытаюсь отдышаться. Всё тело горит от желания, глаза бегают по отметинам клыков, а я один и не тронут. К тому же, он променял меня на мыло. Что-то во мне вскипает, и я догоняю его, открывая хлипкую дверцу в гараж. Попробуйте завести драку с любым прохожим. И чтобы вы в ней проиграли.

***

Тайлер прижимает меня к полу широкой ладонью. Не совсем прижимает — он просто наклонился ко мне, валяющемуся без сил, и приложил ладонь к шее, чтобы нащупать мой пульс. Видимо, я выгляжу мёртвым, и не дышал слишком долго. Я улыбаюсь ему, открывая заплывшие кровью глаза. Он дёргается, будто и правда уже думал, что я труп. — Хах, ладно, вставай, мы славно загваздали пол, и теперь это всё вряд-ли ототрётся… — он встряхивает рукой и тянет меня за плечо, чтобы я поднялся, но я мычу и хочу помотать головой, но это слишком болезненно, и я мычу вновь. Плевать, хриплю я, рассматривая бетон гаража, покрытый кровью. Красивое сочетание. Анархия. Тёмный серый цвет шероховатого пола и наслаившаяся горячая живая алая кровь. Тайлер замечает в моём взгляде нечто меланхоличное, судя по всему, и усмехается. Я перевожу взгляд на него. Он стоит, скрестив руки, тоже грязный, знатно побитый мной, но даже не пошатывается, уже стерев кровь из-под носа рукавом моей уже-не-белой давно-не-рабочей рубашки. Мы подрались прямо в гараже, по неозвученной причине, и я теперь не могу соскрести себя с пола, с одной стороны ликуя, ведь этого я и желаю добиться от каждого боя, но с другой стороны хныкая, ведь голова теперь трещит опасностью скорого хруста, как будто арбуз уронили с высоты человеческого роста. Тайлер не прикладывал меня сегодня затылком о стены или пол, но меня всего ломит и вставать пока не хочется. Он опять тычет меня, склонив голову. — Поднимайся, Джо, реально надо отмыть с тебя это всё, — он топает ботинками ближе, и я как раз оказываюсь с носком черной кожи на одном уровне, глядя в мутное отражение самого себя. — Джо? — я сглатываю. Тихо шепчу. Наступи на меня. Дерден замирает, я чувствую, как он перестаёт дышать — слышу, точнее — не слышу ни вздоха, ни стука сердца, он не моргает, не вздрагивает… Он наступает на меня подошвой, прижимает моё лицо щекой — разными щеками — к самому себе и к полу, и я чувствую его оскал, он насмехается. Сильнее. Выплёвываю я, сливаясь с гаражом не только вышедшими из меня каплями крови и кусками кожи. Остальное моё тело барахтается без моего ведома, я весь остался в голове, и я сжимаюсь вертикально-овально, повинуясь собственному желанию, исполненному Тайлером. Он переносит ещё немного веса в ногу, и ещё, и ещё, пока я не хватаюсь за его штанину и не начинаю хрипеть, как старый магнитофон, что даже Тайлер пугается, отступая в недоумении. Ты этого хотел? Висит в воздухе. Да, кажется… Я выдыхаю, будто меня сколлапсировало от контакта с чёрной дырой, и теперь подрываюсь без промедления, хотя пошатываюсь и хватаюсь за стену, перекатываясь от пятки к носку, не в состоянии поймать свой вес. Его теперь надо распределить по телу, вынув из головы. Мой череп трещит по швам, я был унижен, и я доволен. Тайлер и правда в замешательстве, он толкает меня в дом, затаскивает в ванную, и я вижу в потёртом зеркале своё отражение с отпечатком его ботинка на щеке. Я красный-чёрный-белый. Я весь в крови, в грязи и потерял живой цвет лица. Я облизываю губы, мгновение стою, держа взгляд на этом новом произведении искусства, и мой рот дёргается в улыбке, от чего Тайлер, стоящий сзади, ещё сильнее сводит брови на переносице. — О, я знаю, тебе не особо нравятся такие явные игры с контролем… — я сумасшедше улыбаюсь, касаясь отпечатка Тайлера Дердена на себе, и аккуратно заглядываю на него сквозь отражение. Он сглатывает. — Пожалуй, я бы назвал это пошлым. Он сух, и я немного хочу ему вдарить, но мы уже закончили, и оба устали, пожалуй. Я только продолжаю говорить с ним полу-шепотом, пытаясь скрыть явное возбуждение. — Знаешь, я думал об этом уже пару раз… — я продолжаю гладить свою щеку, и с грустью замечаю, как стирается чёткий отпечаток. — ещё, я думал о том, как бы ты ходил со мной на поводке. Я улыбаюсь ещё шире, ведь Тайлер хватается за дверной косяк, а в его глазах пылает непонимание, возбуждение и шутливость. Он даже не может ничего сказать, так, кажется, ошеломлён. Я думал, как бы ты мог связать меня. Или хотя-бы заковать в наручники. Шепчу я, чувствуя, как его дыхание тяжелеет. Я хочу кусать губу, но говорить я хочу больше. — Ты знаешь, меня пленяет, когда ты жмёшь мою голову к подушке за затылок, в догги-стайле. Или когда бросаешь на землю в последнем раунде драки, чтобы добить до моей капитуляции. Или когда заставляешь оставить ужин на потом, приставляя свой хер к моему рту. — Кажется, я пережал твою голову, и часть лобной доли осталась в гараже, погоди, я проверю… Он выметается из ванной, пока я, горя телом и глазами, улыбаюсь сам себе, прощупывая щеку. Это потешно. Тайлер часто не ожидает от меня того, что я на самом деле с лёгкостью могу сделать. Могу отпинать нового здорового участника клуба, могу в одиночку перелезать через заборы с колючей проволокой, могу держать пистолет, могу нагло говорить Тайлеру пошлости. Он всё чаще бывает в недоумении от моей наглости, но ведь это он её причина. Дерден стоит спиной ко входу в гараж, он дышит поверхностно и тихо, в неуклюжей позе, словно остановил собственное движение, когда услышал, что я вошёл. Я прохожу бесшумно к нему, но он знает, что я приближаюсь, и я вижу, как его руки напрягаются, а дыхание немного учащается. Я чувствую себя ужасно грязно в этот момент, но я почти осознанно пародирую Марлу, прижимаясь к нему со спины и накрывая ладонью его пах, устраивая подбородок на плече. Мы стоим так секунду. Ещё пару секунд. Я улыбаюсь, видя его профиль, и его член твердеет под моими пальцами, а он сглатывает. — Я был без ума от твоего наказания и твоих слов, Тай. Ты никогда раньше так не говорил. Я подумал — это новый виток, ты открыл что-то в себе и во мне. Но я почувствовал, что тебе, на деле, не нравится это неприкрытым. Ты наслаждался, избивая не привычными кулаками, а журналом, ты наслаждался, называя меня псом и хорошим мальчиком, но не мог и не можешь признать этого. Но я без ума от всего, что ты делал со мной эти дни. Скажи, я хорошо постарался теперь? Я отдал своё тело и душу тебе, я остался в храме потребления, заковал сам себя, но прогнулся под личину анархии — тебя. Что теперь? Я стал лучше? Я стал хуже, но этим лучше? Ты принял меня назад вновь? Освобождение в подчинении, не так ли? Тайлер взбрыкивает, словно пытается убежать от моих слов, его несогласие явно крутится на языке — я намеренно вписал в речь немного доводов, которых он явно не придерживается. Но он в моих руках, и пусть я не держу его насильно-крепко, но он не смеет вырваться. Он прикован ко мне, пусть не телесно. Я улыбаюсь. Больше мне нечего сказать. Мой порыв поэта окончен, и он произвёл определённое впечатление. — Джо, твоё наказание не окончено, и ты, кажется, понял его неверно… — он шепчет с издёвкой, не может скрыть это от меня, и разворачивается в моих руках, толкая меня в грудь. Я отлетаю в дверь, она скрипит и грозится сломаться под моей спиной, пульсирующей от боли. Нет, Тай, я вижу это в твоих глазах, хриплю я, и принимаю эту игру, отрываясь от двери и размахиваясь кулаком в Дердена. Он уворачивается, меняется в лице и устремляется ко мне, пока я ловко открываю дверь и соскальзываю за неё, тут же захлопывая. Лучшая драка — та драка, которой ты избежал. Я несусь в спальню. Под моими ногами скользят ковры, я сталкиваюсь с тумбами и полками, ставлю себе синяки на коленях и бёдрах, локтях и лбу, я валюсь на кровать в тот момент, когда Тайлер налетает на меня сверху, держа в руках мой ремень, висевший в брюках в коридоре. Я сглатываю. В следующую секунду мои запястья связаны, крепко и прочно, а Тайлер жмёт меня к матрасу своим весом, рыча мне на ухо. Я — дрожание гипофиза Джека. — Скажи мне ещё что-нибудь, ты так осмелел, открыл в себе новый виток, да? — он говорит в моё ухо, и весь звук исчезает, кроме его тёплого голоса, — Наступить, заковать, водить на поводке… Джо, ты — самый мерзкий плевок мира, который мне приходилось видеть, ты настолько никчёмен, что в тебе нет даже и капли теплоты жизни. Освобождение в подчинении… Джо… Тайлер зол. Он зло выплёвывает в мою черепушку слово за словом, он шипит буквами, рычит и больше походит на зверя, чем на обычного Тайлера Дердена. Он строг, как бывает обычно, но изощерёнен, как бывает обычно, но он в абсолюте каждого свойства, и он так близко ко мне, что я теряю дыхание, вжатый в плоскость и чувствующий спиной и рёбрами обратную сторону матраса. Не только я теряю смысл его рычаний, но и он сам вкладывает в них лишь эмоции. Никакого смысла, только ярость. Это разрушает нас. Тай, вдохни, говорю я.

***

Тайлер Дерден втрахивает меня в кровать в догги-стайле, и не даёт мне и шанса вдохнуть. Я задыхаюсь в попытке развернуть голову, когда он жмёт меня своей широкой ладонью к затылку и заставляет смяться лицом в подушку. Всё плывёт в этом месиве тканей перед глазами, пока сзади я теряю рассудок, насаживаясь на Тайлера со всё большим усилием. Я чувствую его усмешку. Он держит мои бёдра крепко, вдалбливаясь в моё податливое нутро, пока я помогаю ему, всё шире расставляя ноги и выпячивая зад. Никто никогда бы не увидел меня таким. Никто не должен был и не должен увидеть меня таким. Только Тайлер. Я вою от ощущений. Мой член качается и бьётся о живот, оставляя мокрые следы на коже, он алый, он горит и требует касаний, но я занят тем, что впиваюсь пальцами в матрас. К тому же, я не хочу кончить так быстро. Я задыхаюсь, мне приходится буквально выныривать из покрывала и одеял, чтобы вдохнуть, когда Тайлер вновь и вновь грубо валит меня в подушки, опрокидывая в пучину недостатка кислорода. На моих запястьях, шее, бёдрах и ляжках следы ремня. Он таскал меня по всей комнате за шею, выбивая воздух и душу, дёргал за связанные руки, передавливал ноги, стегал бляшкой, заставлял лизать кожу, металл, свой член, откидывая ремень за пределы комнаты, теряя рассудок. Тайлер — сексуальный психопат, и я помечен им всюду. Мои конечности ноют, я боюсь закатывать глаза, как бы они не провалились под лоб, я изнемождён и сражен, я — выживание Джека. Он тянет меня за волосы наверх, резко останавливая движения. Я непроизвольно сжимаюсь на его хуе, и он шипит, шлёпая меня по щеке. Я прижат к его груди спиной, тяжело дышу, выжидающе глядя в его чёрные глаза. — Погавкай… Он просит это шёпотом, тоже задыхаясь. Я сглатываю, пару секунд пытаюсь совладать с собой, и тут он толкается в меня, томно, нежно, с чувством отведя бёдра и вонзившись в меня под новым углом. Я вою и издаю лающий звук, больше похожий на мольбу. Мои колени дрожат. Тайлер явно хочет ещё, он продолжает трахать меня медленно и любовно, пока я гавкаю, и как пёс верчу задом, стимулируя его ещё сильнее. Всё вновь превращается в бесконечное действо безумия, он наклоняет меня и обхватывает запястья, отведённые назад, так что я оказываюсь почти обезоружен, и лишь продолжаю лаять, скулить и издавать всё больше звуков по мере того, как он бьёт в мою простату. Я оборачиваюсь и впиваюсь в него возбуждённым и изнурённым взглядом, так что он не оставляет это без внимания. — Хороший пёс… — он продолжает долбить меня, скалясь и слушая мой сбитый лай и вой, пока мы не кончаем единомоментно, слившись в одну субстанцию удовольствия и колкого ощущения бессмысленности. Я, сперма, Тайлер, сперма, я… Наши конечности переплетены, мы покрыты потом, слезами, слюной и спермой, а все ткани на кровати сбились в ком на полу. Я теряю разум, а очнувшись получаю поцелуй в лоб от Тайлера, и его шёпот о надобности сходить в душ. Я — хороший пёс Тайлера Дердена.