правильно

смотря на ен иля — ки хун невольно вспоминал сан ву, сравнивая этих двоих у себя в мыслях. внешне они не были схожи. возможно, поведение и характер сыграли свою роль. взгляд у сан ву был мягким, спокойным, и, если долго не всматриваться, даже казался неопасным. но ки хун, в силу своей наивности, решил всмотреться — и с ужасом обнаружил, как глаза сан ву злобно щурятся, и что в них нету даже толики раскаяния, когда он стоял с ножом в руках возле кровати убитой им же сэ бек. но конец для сан ву был плачевным, и выбрал себе такую судьбу он сам. вспоминая, как сан ву легко всадил себе в шею острый нож, сон просто хотел умереть вместо него. отмотать время назад и позволить ему убить себя. забрать всю его боль тогда и перестать чувствовать свою сейчас. ки хун хотел злиться на него; хотел ненавидеть того человека, который был с ним в финале, но просто не мог. не мог ненавидеть того, с кем, будучи резвыми мальчишками, вместе обедал, и потом бежал играть на улицу дальше. ки хун беззвучно плакал, даже спустя год после победы в игре, лишь вспоминая имя друга. боль утраты притупилась, но не исчезла. не исчезла даже тогда, когда он встретил ен иля в своей второй игре. не исчезла даже спустя три года. взгляд ен иля тоже был мягким, каким-то даже пугающе нежным, но каким бы глупым не был ки хун — он усвоил тот жестокий урок с сан ву. он не хотел всматриваться в этого человека, не хотел понимать его. но ен иль… ен иль сам решился открыться ему, наверняка не догадываясь о том, что говоря про больную жену с циррозом печени — ки хун вспоминал последствия сближения с кем-то здесь, в этом месте, и слушал его лишь украдкой. ен илю ненужно было рассказывать больше — после того, как ки хун увидел невыносимые, скопившиеся слезы в уголках его тёмных, чарующих глаз он просто… растаял. поддался этому человеку, захотел помочь ему, его жене и ребенку, который мог просто не родиться. молча выслушал, и все же, пусть и немного, но смягчился. ен иль такой же человек, как и он. нуждающийся, в бедственном положении, честный человек. сан ву был умным, способным, но тем не менее имел долги. сан ву был жестоким, отчаявшимся, но все же позволил тогда победить ки хуну, не завершив игру голосованием, как и предлагал 456-ой. наверняка, он и не догадывался, как его смерть впоследствии сломает ки хуна. до игры ки хун в последний раз видел сан ву на каком-то празднике, на застолье, вроде было чье-то день рождения. они оба были гораздо моложе, и явно не догадывались, какая у них будет судьба в будущем. правильный, одетый с уголочки, с аккуратно уложенными, на тот момент слегка отросшими волосами, сан ву нещадно пил. молча, и явно радовался, что на него почти никто не обращал внимание. ки хуну сан ву в тот жаркий, летний вечер августа, показался несчастным и грустным, и хотел, очень хотел, подойти и хотя бы для галочки спросить про самочувствие, но сан ву избегал его обеспокойного взгляда, давая понять, что будет избегать и разговора. ки хун ждал момента, когда закончится вечер и старался веселиться, не отвлекаясь на пьющего, как лошадь, друга. но не получалось, и он каждые две минуты — ради интереса, он в какой-то момент решил выяснить частоту его взглядов в сторону сан ву — смотрел на уже пьяного беднягу. в доме было невероятно душно, и поэтому они решили отмечать на улице. ки хун не заметил, как в какой-то момент все постепенно ушли кто в дом, а кто в принципе уехали к себе, мол, поздно, мол, засиделись, пора уже, пора. он подсел ближе к сан ву, неуклюже задев его плечо рукой. —сан ву, ты хоть закусывал? — улыбнулся, и заглянул в стеклянные глаза пьянчуги. но удивился, и немного, по-глупому приоткрыл рот, когда сан ву четко кивнул и ответил даже без намека на те литры алкоголя, что были в нем. —да, но знаешь, — сан ву прыснул, — я думаю, что если встану с места — я упаду нахрен. ки хун хихикнул, рассматривая лицо сан ву. как такое возможно, что он пил весь вечер, но может так внятно говорить? —как такое возможно? — выразил свой интерес вслух, скрывая глупую зависть к этой чудо-способности за лёгким, мягким смешком. —не знаю, — честно признался сан ву, догадываясь, про что идет речь, судя по удивленному лицу ки хуна ранее, — у меня всегда так. я, возможно, говорю и выгляжу, как адекватный и нормальный человек, но в голове у меня такое… —мда… ну, тебя еще глаза выдают. —выпьешь со мной? — слишком резко спросил сан ву. ки хуну его тон показался таким… нетерпеливым, жадным. —ой, сан ву… я обещал ын джи, что не буду пить, — он вздохнул, вспоминая недовольное лицо жены, когда та провожала его в коридоре, — да и уже поздно, а мне тебя еще проводить нужно. —давай… давай выпьем один раз, сейчас, и пойдем уже, — он огляделся в поиске бутылки на столе, — обещаю, давай. —сан ву… что-то случилось? —да, — отпив из найденной бутылки немного алкоголя, он протянул ее ки хуну. —и… что же? — ки хун забрал бутылку из его руки и насторожился. сан ву тяжело вздохнул. —прошу, ки хун, давай не будем. не надо. ну, не надо — так не надо. ну и пожалуйста. они посидели еще молча, ки хун не торопил сан ву, а сам чхо не спешил домой. хотелось сидеть здесь, на лавке, подставляя пылающее от алкоголя лицо прохладному ветру. уехать в штаты по работе — пол беды; осознавать, что оставляет здесь, в родных местах, частичку себя с мамой, друзьями и ки хуном — уже полноценная проблема, которая не имеет приятного решения. хотелось рассказать об этом ки хуну, но было как-то волнующе странно. такой, как ки хун, никогда бы не осудил, хоть и загрустил бы от этой новости, но сан ву все равно за весь вечер не решился заговорить с ним. —ну, пойдем? — мягко спросил ки хун, и охнул, когда сан ву неожиданно прижался к нему, обняв, — эй, ты чего? сан ву прижался лбом к его плечу, и загрустил, когда почувствовал, как ки хун робко отвечал и заботливо гладил по спине. если он уедет — больше такого не будет. от ки хуна, на удивление, веяло прохладой. для разгоряченного, будто бы пылающего сан ву это было как утешение в слишком теплый вечер лета. тело ки хуна охлаждало его собственное. или он уже бредит. или ему кажется, или такая близость с ки хуном просто сводит с ума. —ты холодный, — пробормотал он негромко, даже не пытаясь понять, кажется ли ему этот факт пьяным бредом. он вдохнул и уткнулся носом в ткань лёгкой, летней рубашки друга, — почему? он почувствовал, как ки хун слабо вздрогнул, и не подумал, что ситуация из дружеской плавно перетекает в какую-то другую, еще неизвестную ранее. —не знаю. а ты горячий, почему? — ки хун легко засмеялся, и когда подумал, что собственные слова были произнесены как-то слишком… тихо, интимно, он неловко шмыгнул носом. пару секунд сан ву носом легонько поводил по плечу, а потом отстранился, словно только сейчас до его пьяного сознания дошли слова ки хуна. медленно приблизился к смятенному лицу, рассматривая хорошенько, пока взгляд не остановился на грубых, мужских губах. —сан ву? — прошептал ки хун почти что в чужие губы, и смутился этому. сан ву явно нарушает эту грань, разрушает все дружеские рамки, но мысль, что это даже приятно — ужаснула. его дома поздней ночью, наверняка, ждет жена и не спит, хотя уже давно пора, а он здесь, сейчас обнимается с выпившим другом и думает о том, что совсем уж будет неправильно. в первую очередь — потому что «правильно» личный ценник сан ву, но именно он разрушил то жалкое расстояние между их лицами и коротко прижался губами в уголок приоткрытых губ ки хуна. обманчиво отстранился, будто бы передумал, но снова прижался, углубляя их первый, и вероятно последний, поцелуй. ки хун испугался от того, что начал отвечать, что не оттолкнул пьяного сан ву, а наоборот; поддался странному, будоражившему ощущению от его губ, поведя кончиком носа по чужой щеке, а потом влажно отстранился, чувствуя, как сам начинает нагреваться. —не надо… сан ву, ты пьян. пойдем, пойдем домой. спустя пару дней сан ву уехал в америку, даже не попрощавшись. не осмелившись рассказать о переезде ки хуну, старому другу из детства. ки хун пережил это, забыл, простил, подумал, что значит так — было правильно. а потом переодически вспоминал тот праздный вечер и задумывался; по меркам сан ву, целоваться с ним — было правильно? а потом сан ву умер. у него на глазах, в его руках умирал, и хрипя что-то нечленораздельное, вроде бы даже плакал. вроде сожалел. и тогда, то, что сан ву бы считал правильным, в ки хуне просто умерло. вместе с ним. поцелуи с ен илем не были такими. они были осознанными, не пьяными. ен иль был настойчивее, но не обнимал также бережно, несчастно, обречено. постоянно смотрел, наверное, зная, что ки хун его взгляды затылком ощущает, и это не было похоже на спокойное поглядывание сан ву. ен иль в разговорах с ним был любопытным, пытался щупать грань дозволенного и смотрел с интересом; сан ву за эти года уже ничего не боялся, знал все, что позволит ему сделать ки хун и той первоначальной неловкости в общении у них никогда не было. стало стыдно, когда ен иль разорвал поцелуй и странно огладил мокрые щеки ки хуна. он плакал, и появилось чувство, что он обманывает ен иля; целовавшись с ним, разве можно вспоминать другого мужчину? можно с сожалением, уже без робости, пытаясь забыться в чувствах, целовать так жадно? нет, и осознав это, он плакал. ен иль — не сан ву, и никогда им станет, а ки хуну нужно будет с этим смириться.