Bad Habits

Войдя, он обнаруживает, что кухня пуста, зато дверь во двор открыта, и потому он делает вывод, что Дазай сейчас где-то снаружи, с собаками. Если прислушаться, можно услышать бег и, возможно, звук мяча, ударяющегося о забор. Последняя тарелка пропала, но и в раковине её нет. Может, Дазай взял её с собой. Чуя ставит тарелки в раковину, собираясь мыть их, когда замечает это— Винный стеллаж. Он не заполнен полностью, и, если говорить честно, выглядит гораздо более запущенным, чем должен — бутылки виски и рома рядом чисты до блеска, а вино слегка усыпано пылью — но они красивые. Мебель тоже заслуживает восхищения, но Чуя говорит не о ней — а об этикетках. Шато Пави-Дессес. Шато Ламартин. Винодельня Гокан-Хайтс. Кло Фурте. Отличные вина, гораздо лучше всего, что он когда-либо пил с отцом, и, господи, ему хочется просто открыть одну бутылку и осушить её, к черту приличия—       — Хочешь бокал? Чуя вздрагивает, не ожидая, что кто-то заговорит у него за спиной, и резко оборачивается. Конечно же, это Дазай — куда ближе, чем Чуя ожидал, и их разница в росте буквально давит. Сюдзи высокий, но рядом с Дазаем просто меркнет: тот возвышается и заслоняет собой всю комнату. И вдобавок— Его присутствие выбивает из комнаты весь кислород. Чуя облизывает губы, чувствуя, как подкашиваются ноги, когда замечает, что Дазай уловил движение взглядом, а затем медленно поднял глаза выше. В Японии пить можно с двадцати, а ему до этого ещё два года. Не то чтобы Дазай предлагал напоить его водкой, но— Это всё ещё кажется опасным. Пьянящее, щекочущее нервами, опускающее сердце в пятки чувство и заставляющее кровь бежать быстрее от ощущения того, что он нарушает правила. Чуя опирается на стойку за собой, пытаясь держаться уверенно, хотя тепло, исходящее от Дазая, будто обжигает его кожу.       — А мне можно один? Улыбка медленная, игривая, словно Дазай знает что-то, чего не знает Чуя, словно только что понял что-то важное. Он делает шаг вперёд, ближе, пока их пальцы ног почти не соприкасаются. Дыхание Чуи застывает, весь мир висит на грани, время замедляется, пока Дазай двигает рукой, пристально глядя на его лицо, и— Снимает бокал с полки над головой.       — Разумеется, — мурлычет Дазай с самодовольной ухмылкой, демонстрируя бокал, — если пообещаешь мне вести себя хорошо. Дерьмо, это не должно звучать таким горячим и таким властным голосом— Жар в теле Чуи постепенно нарастает с каждым движением Дазаю, пока тот вытаскивает штопор из ящика рядом с ним. Прежде чем он успевает подумать, Чуя отзывается:       — А что если я не буду? Дазай задумчиво мычит, снимая с полки бутылку — одну из лучших марок. Сильными, уверенными движениями он ввинчивает штопор в пробку. И одним резким рывком, напрягая бицепс, выдёргивает её. Боже, он такой сильный. Твёрдой рукой он наливает ему щедрый бокал. Медленно вращает его, и красное вино прилипает к стенкам, задерживаясь на стекле, прежде чем снова стечь. Это похоже на кровь. На искушение, и когда Дазай протягивает ему бокал своими длинными, красивыми пальцами— Это похоже на грех. С трудом сдерживая дрожь рук, Чуя тянется к бокалу, намеренно касаясь его пальцев. Пальцы Дазая шершавые, явно привыкшие к работе. На секунду Дазай удерживает бокал, оставляя его между ними. Он не шепчет Чуе на ухо — не совсем — но всё же наклоняется, сокращая то мизерное расстояние почти до нуля. Чуя тянется навстречу, и он определённо не против попробовать те самые поцелуи; сейчас ему наплевать если Дазай окажется на вкус как ветчина — ему нужен только его язык у себя во рту, и ради этого он готов пойти на всё— Его следующие слова разбивают горячую, интимную стену между ними и бьют точно в цель.*       — Хочешь узнать? Да, да, господи, да, он хочет узнать, конечно хочет— А потом Дазай снова отстраняется, выпрямляясь во весь рост; расстроен ли Чуя тем, что теперь они не так близко, чтобы поцеловаться? Да. Расстроен ли он тем, что теперь находится на уровне груди Дазая, где в какой-то момент расстегнулась ещё одна пуговица, обнажив резко очерченную ключицу и намёк на мощные мышцы ниже? Да чтобы он! Да никогда. Дазай вновь тянется вверх, и Чуя, почти не скрывая своего восхищения, наблюдает, как рубашка натягивается от движения, плотно прилипая к телу на долгий, восхитительный миг. После этого он берёт стакан под виски и достаёт бутылку — Чуя не узнаёт марку, но уверен, что это дорогой виски, — и наливает себе. Он не отходит ни на шаг, и то, как его взгляд не сходит с лица Чуи, даже когда он наливает, обжигает до дрожи. Чуя вращает вино в бокале, давая себе передышку. По всем канонам ему следовало бы подождать ещё, позволив вину раскрыться, но ему нужно чем-то занять себя, пока он не сделал глупость — вроде того, чтобы попросить Дазая его поцеловать. Он делает глоток, и довольно выдыхает, когда вкус разливается по языку: глубокий, тёмный, с оттенками граната и винограда и неожиданной сладостью. Ухмылка Дазая становится шире от этого звука; он делает долгий, неторопливый глоток своего напитка. Чуя уже пробовал виски — он всегда был для него слишком горьким, а тепло, которое он разливал в животе, слишком резким, — но наблюдать, как Дазай даже не вздрагивает и будто наслаждается этим? Неожиданно чертовски горячо.       — Я так и знал, что тебе понравится сладкое, — мурлычет Дазай, с откровенно самодовольной интонацией. Это зажигает в Чуе интерес. Что ещё он мог угадать? Думал ли он о Чуе? …Думал ли он о Чуе так же, как Чуя о Дазае? Он открывает рот—       — Ау-у! А где мой напиток? И, как будто вылили стакан арктической воды прямо на самую горячую сцену, Сюдзи снова портит момент. Ему это померещилось, или на лице Дазая на краткий миг проступило разочарование, прежде чем он снова взял себя в руки? На самом деле, хорошо, что Сюдзи не видит его лица с этого ракурса и что Дазай наконец прерывает зрительный контакт, потянувшись за ещё одним бокалом, потому что он не может сдержать рефлекторное хмурое выражение. Ему приходится глушить раздражение ещё одним глотком вина. Если быть честным, его немного раздражает, что Сюдзи заметил, как Дазай прижал его к стойке, на расстоянии в пару сантиметров, но при этом — это совсем его не смущает. (Он понимает, что это не слишком-то здорово, но, блин, мысль о ревнивом — может быть, даже опасно собственническом — партнёре всегда его заводила.) Однако Сюдзи лишь принимает предложенный ему стакан с беззаботной улыбкой и наливает себе огромный стакан виски. Фактически — чашку виски, больше, чем у самого Дазая. Он делает глоток и лицо сразу же сводит от отвращения. Потом — Чуя с трудом верит своим глазам — он сплёвывает виски обратно в стакан. Это забавно. Уродливо до безобразия, но забавно — как наблюдать за тем, как младенец впервые пробует алкоголь. Дазай пристально смотрит на него, его глаза и лицо ничего не выражают, словно он смертельно устал от жизни и впал в депрессию. Затем, запрокинув голову, он одним глотком осушает остатки в своем стакане. (Горяч, — шепчет внутренний голос Чуи, но тот изо всех сил старается это игнорировать). Очередной бокал, который он себе плеснул, на вид куда внушительнее предыдущего.       — Я в кабинет, если буду нужен, — бормочет он, унося с кухни бутылку виски. Чуя мысленно оплакивает его уход, но открывшийся вид настолько хорош, что это всё компенсирует. Виски Сюдзи отправляется прямиком в раковину. Чуя вообще не по виски, но даже для него это святотатство. По одному запаху было ясно, каких денег стоила бутылка. С другой стороны, он даже доволен, потому что Сюдзи, ну вроде как, должен везти его сегодня домой, а тот и без всякой выпивки водит из рук вон плохо. (Будь он пьян, возможно, он мог бы вместо этого попросить Дазая подбросить его до дома. Или остаться на ночь. В его постели—). Так как вино в бокале почти закончилось, Чуя позволяет себе налить ещё один. Он выпил еще недостаточно, чтобы опьянеть, но чувствует, как алкоголь разливается приятным теплом внутри, начиная слегка бить в голову. Сюдзи подсаживается ближе, на его лице играет лукавая улыбка.       — Любишь вино? Чуя в ответ лишь едва заметно улыбается. Вопрос донельзя очевидный, но он решает проявить любезность.       — Да. Мой любимый напиток. С нарастающим ужасом в жилах Чуя наблюдает, как тот берет бутылку вина и подносит её к губам. Если он это выплюнет, Чуя точно разрыдается. Или сбежит к Дазаю, чтобы помянуть рюмкой загубленное добро вместе. Он делает долгий глоток прямо из горлышка, как какой-то малолетний варвар, и Чуе кажется, будто он наблюдает за преступлением в реальном времени. Затаив дыхание, он ждёт, что тот вот-вот выплюнет вино, нервы на пределе— Но вместо этого, с объективной точки зрения, тот делает нечто куда более ужасное. Подавшись вперед, он грубо хватает Чую за подбородок и насильно удерживает на месте, впиваясь в его губы. Это даже не совсем поцелуй — скорее, он почти болезненно впечатывается своим лицом в его. Выходит самую малость лучше, чем в первый раз, но лишь потому, что Сюдзи теперь и по вкусу, и по запаху напоминает вино. Вероятно, поэтому Чуя позволяет этому продолжаться так долго: ему слегка любопытно, станет ли лучше или сможет ли это раздуть то пламя, что пробудил в нём Дазай. Ничего подобного. Напротив, видя, с каким напором Сюдзи лижет его губы, пока Чуя едва реагирует, а всё его лицо уже в слюнях— Вот тут-то и от-воротик поворотик. Он чувствует себя так, словно только что его окатило ледяной водой. С тихим вздохом Чуя упирается рукой в грудь Сюдзи, чтобы оттолкнуть его. Опять же, приходится приложить гораздо больше силы, чем следовало бы, чтобы тот отцепился, но ему это удаётся. Сюдзи ворчит:       — А сейчас что не так? Чуя хмурится. И чего он так взбесился? Чуя же не ставит крест на их поцелуях навсегда, просто прямо сейчас он не в настроении. Вдобавок уже поздно, а завтра к первой паре. Он хочет встать пораньше, чтобы вовремя собраться и быть готовым к началу учебы. Для нежностей время ещё найдётся, и Чуя попробует снова втянуться. Но давать слабину в учёбе нельзя, даже в мелочах.       — Я хочу домой, — говорит он. Сюдзи тяжело вздыхает.       — Уже? А я-то хотел провести вечер вместе. Чуя чувствует укол вины. Ведь он и правда согласился на этот ужин, а сам провёл большую его часть либо с закрытым ртом, либо молча флиртуя с его олтцом. Поступил он, честно говоря, ну вообще не по-братски. Придерживая Сюдзи, он едва касается его губ — мимолетный поцелуй в знак извинения, который не должен перерасти во что-то большее.       — С меня причитается, — обещает он, стараясь не замечать неприятного холодка под ложечкой от того, как сверкнули глаза Сюдзи. — Чуть позже снова поужинаем вместе. Сюдзи расплывается в улыбке, и от его раздражения не остаётся и следа. В эту секунду он выглядит очаровательно, совсем как мальчишка — растрёпанная чёлка и лукавая улыбка. Он… не так плох, так ведь? Нескладный, хамоватый, и над его воспитанием ещё работать и работать, но всё не так уж плохо. Правда ведь?       — Идёт, — сдается тот. — Я отвезу тебя домой. Чуя облегченно и благодарно улыбается ему. И тут в дом с шумом возвращаются собаки, наскакивая друг на друга. Но игра отходит на второй план, когда Йоко застаёт Сюдзи и Чую на кухне — кажется, они стоят слишком вплотную, что приходтся ей не по душе. На негнущихся лапах, застыв хвостом, она находит щель между ними и буквально прокладывает себе путь напролом, отпихивая Сюдзи назад. (Чуя в жизни не сознается, но он был чертовски признателен собаке, ведь Сюдзи так и не перестал наваливаться на его руку, и отталкивать его становилось всё тяжелее). Сюдзи нехотя отходит, ворча под нос и огибая Козо, который завалился прямо посреди кухни, распластав лапы, и грыз какую-то пищалку. Нагнувшись, чтобы поправить бандану на шее Йоко, Чуя благодарно гладит её по голове. Она смирно сидит, молотя хвостом по кухонным тумбам и вывалив язык.       — Хорошая девочка, — шепчет он ей, а затем добавляет громче: — Всё, я домой. Она не осознает смысла фразы, но в ответ ласково лижет ему ладонь. Он быстро допивает остатки вина, и когда Йоко с интересом принюхивается, он окунает пальцы в капли, оставшиеся на дне бокала. Любопытствуя, станет ли она это пить, он протягивает ей пальцы. Она осторожно пробует их на вкус одним мазком языка— А после начинает тщательно вылизывать его кожу, не оставляя от вина и следа. Он прыскает со смеху.       — Только чур это наш секрет, — шепчет он ей, — но ты однозначно моя любимица. Её хвост снова бьет по полу — секрет, разделенный и надежно хранимый двумя друзьями. Чуя на скорую руку наводит порядок, ополаскивает бокал и моет свою тарелку — по крайней мере, хотя бы её. Остальные две он оставляет отмокать. Затем, быстро попрощавшись с Козо, который теперь сонно ворчал на кухонном полу, он говорит Сюдзи, что готов ехать. Он замирает, когда уже собирается обуться.       — Нам стоит сказать твоему отцу, что мы уходим? Сюдзи пожал плечами.       — Думаю, ему побоку на это, но конечно, если хочешь. Сам он даже не сдвинулся с места, всем видом показывая, что Чуе придется идти одному. Если быть честным, Чуя и не думал жаловаться. С их последней встречи с Дазаем прошло всего ничего, а он уже умирает от желания снова увидеть его. Йоко следует за ним к лестнице: она дожидается, пока он ступит на первую ступеньку, а затем пулей летит мимо него наверх. Чуя на самом деле не уверен, где именно находится «кабинет» Дазая, но он проверяет те комнаты, которые Сюдзи показывал ему в его первый визит— На сей раз дверь не заперта. Приоткрыта лишь слегка, но всё же. Чуя медлит у входа. Тот ведь сам сказал, что будет в кабинете, если понадобится, а это подразумевает, что его можно беспокоить, но— «Думаю, ему побоку на это—» Он стискивает зубы. Может, не стоит? Это не так уж важно, он просто хочет быть вежливым, но… А вдруг он занят? Чуя не хочет прерывать что-то важное или вообще что бы то ни было. Йоко, которой явно осточертело смотреть, как Чуя топчется перед дверью её хозяина, словно какой-то маньяк, подгадывает как раз ту секунду, когда он уже собирается тихонько свалить вниз— Она радостно влетает в комнату, толкая дверь настежь с гордо поднятой головой и задранным хвостом, словно говоря: «Эй, пап! Смотри, кого я для тебя поймала!». Глаза цвета крепкого виски тут же фиксируются на нем, не давая двинуться с места. Весь кислород в помещении будто испаряется, а по венам вместо крови пускают раскалённый адреналин. Они смотрят друг на друга, и Чуя теряет счёт времени — сердце колотится в груди так сильно, что кажется, пульсация отдаётся во всём теле. Уголок рта Дазая ползёт вверх, он шевелит челюстью, и до Чуи наконец доходит: У него что-то во рту. С такого расстояния не разобрать, что именно — что-то маленькое и чёрное. Может, колпачок от ручки? Невидимка? Мелочь какая-то? Ему глубоко наплевать, что это, ведь сам процесс выглядит слишком вызывающе: вещица влажно поблескивает, подчеркивая форму его нижней губы. Дазай лениво перекатывает её кончиком языка, и Чуя залипает, не в силах сдвинуться. Он одержим мыслью о том, как хочет впиться зубами в эту губу, выплюнуть эту чертову побрякушку и самому оказаться на её месте, там, во рту у Дазая—       — Твой взгляд весьма красноречив, и мне это льстит, но ты что-то хотел, куколка? Блять. Эти слова выбивают его из транса, но от самого звука голоса Чуя покрывается мурашками. Его насмешливый тон срабатывает как канистра бензина, брошенная в костер, в котором уже вовсю полыхает Чуя. Позорно, так до чертиков позорно он заикается:       — Я, эм, просто хотел сказать, что ухожу домой. Сюдзи… он подвезёт меня. Прямо сейчас. «Заткнись, — мысленно орёт он на самого себя, — просто заткнись, ты реально несёшь полную чушь». Не замечая этого напряжения, Йоко усаживается прямо между широко расставленных бедер Дазая, положив голову ему на колено. И почему то, как его свободная рука опускается ей на голову и начинает рассеянно почесывать за ухом, не разрывая при этом зрительного контакта, кажется таким сексуальным? (Чуя легко может это вообразить: та же рука, то же движение, только чуть выше, у него между ног, пока Дазай не сводит с него глаз— Нет, он не может этого воображать. Точнее, не станет. Самообладание — вот твое второе имя, Накахара Чуя.)       — Договорились, — произносит Дазай. — Спасибо, что заглянул попрощаться, и за то что скрасил вечер. Ты стал его самым приятным дополнением. Это… Он же стопроцентно над ним издевается? Он этого человека толком и не видел, они общались максимум минут пять. Что он такого сделал, чтобы вдруг стать «самым приятным дополнением»? Но хамить он не собирается.       — Спасибо за гостеприимство, — бормочет он в ответ, слегка склонив голову. После чего, не желая больше позориться, он делает ноги оттуда, бросив напоследок:       — До встречи. (Это такое привычное прощание — фраза, которую он бросает постоянно, даже не задумываясь о скрытом подтексте: Обещание вернуться. Увидеться с Дазаем ещё раз. Признание в том, что он сам этого хочет. От Дазая этот подтекст не укрылся, и его улыбка изменилась, став более… многозначительной.       — Обязательно увидимся, да, милая? — негромко произносит он, поглаживая Йоко. Та жалобно скулит, глядя вслед уходящему Чуе. Он задумчиво мусолит свою «игрушку» — обычный стальной чиллер, который он бросает в бокал с виски. Чтобы не сбавлять градус и эта штука отлично занимает рот. Дазаю чертовски любопытно, во что же в итоге выльется их следующая встреча. И, пожалуй, впервые за сто лет он загорается азартом, предвкушая, что будет дальше.)

***

Как правило, Дазай не позволяет себе пить часто или много. В его ремесле потерять ясность мысли — значит подписать себе смертный приговор, причем из самых малоприятных. Но сегодня… Сегодня он обязан сделать исключение. В искусстве самообладания ему не было равных. Он шлифовал этот навык долгие годы, добиваясь того, чтобы тело беспрекословно слушалось малейшего движения ума. Дазай расчетлив. Дазай — сам контроль. Так почему же сейчас перед его взором стоят эти сияющие синие глаза, и он ничего не может с этим поделать? Они преследуют его по пятам, от них не скрыться. Куда бы он ни обернулся, они повсюду: яркие, пронзительные и такие отзывчивые. До опасного отзывчивые. Это почти что преступление. И в этом вся загвоздка: чем сильнее он гнёт свою линию, чем искуснее расставляет сети, тем охотнее Чуя плавится под его напором, отвечая на каждый жест настолько безупречно, что у Дазая спирает дыхание. Он хочет. Хочет до одури сильно. Он хочет зубами сорвать с Чуи этот слой неопытности, за которым тот прячется; хочет оставить отпечатки своих пальцев на бледной, идеальной коже; хочет дать Чуе прочувствовать, что значит быть объектом подлинного внимания Дазая. Ведь эти румяные щёчки сначала на кухне, а после в коридоре? Это было так очаровательно, что ему захотелось прижать его к стене. Или к столу. Или на кровати — без разницы. Интересно, как далеко заходит этот румянец, отстранённо думает он, потягивая свой… четвертый? стакан виски. Это слишком. Он не пьян и даже не слегка, но рассудок слегка замутнен, выбит из равновесия и кружится в безумном вихре. После последних нескольких дней его самоконтроль… не то чтобы исчез, но определенно натянулся до предела, и Дазай готов сорваться. А собственно, почему нет? Неужели он не может себе ничего позволить? Он был послушным, не нарушал установок и пахал как проклятый, даже когда было тошно. В одних делах без отдыха нет никакого смысла. Тем более, он у себя дома, Сюдзи в своей комнате, псы разбрелись по углам, и— Три часа ночи — самое время для самых паршивых решений, и— У Дазая стоит. Ну, не до конца, во всяком случае пока. Но в животе еще два дня назад поселилось зерно жара — с того самого момента, как его бедро зажало между парой прекрасных ног, и единственным желанием Дазая было притереться ближе. А потом на кухне, когда Чуя, зажатый между ним и столешницей, сам жаждал этого, выгибаясь навстречу. Из-за подводки его глаза казались совсем темными, такой глубины, что в ней можно было исчезнуть и забыться. (Потянет ли он? Если Дазай по-настоящему потеряет самообладание? …захочет ли он продолжения?) Да. Он захочет. Днем его решимость сдерживать это желание, может, еще как-то держалась, но теперь? Под четырьмя стаканами и будучи уставшим? Вся решимость улетучилась. Свободная рука забирается выше по слаксам, ложась на пах, сминая пальцами растущее возбуждение. Откинув голову назад и выдохнув, он на какое-то время затихает, упиваясь собственным жаром, издевательски медленно ведя пальцем по контурам. Он уже давно не брал всё в свои руки, и еще дольше не заглядывал в свой привычный клуб, так что— Ему хочется растянуть удовольствие. Растянуть, как сладкую ириску, пока не станет невмоготу, пока он не сломается под этим напором. В конце концов, думает он, отпивая из стакана, если это разовый каприз, то нужно выжать из него всё возможное, так? Виски уже ударило в голову, наполняя тело хмельной теплотой и сбивая все настройки чувств. На очередном поглаживании он не сдерживается и толкается бедрами вверх. Он тихо шипит от усилившегося трения; он твердеет еще сильнее, начиная пульсировать под собственной ладонью. И вот— Мысли пускаются в свободное плавание. Он ожидал этого, поэтому даже не пытается сопротивляться. Вместо этого он позволяет себе просто раствориться в мечтах. Ранее он заметил, какими маленькими были руки Чуи. Ничего неожиданного, учитывая, что тот весь такой миниатюрный, но всё равно это будоражило. Дазай сложен крупнее большинства людей его роста, и это одновременно и благословение, и проклятие. Ясен пень, кому не понравится иметь огромный член — вот только он предпочитает партнеров поминиатюрнее. И некоторые? Просто не справляются. Смотреть, как они мучаются, стараются, — это горячо, но для иных… Эта миссия невыполнима. Интересно, какой Чуя на самом деле, — думает он, налегая сильнее при каждом движении. Слаксы опасно натянулись, и грубая ткань уже почти причиняет боль, но кайф такой, что он уже на грани, и всё внутри начинает биться в лихорадке. Стал бы он жаловаться, что ему слишком? Или изводил бы себя, дрожа и всхлипывая, лишь бы принять его полностью? Он бы так красиво смотрелся под ним, на нем, растянутый до предела и все равно просящий еще. Он бы заставил его умолять, решает Дазай на дрожащем выдохе, нащупывая сквозь брюки головку члена и очерчивая ее контуры. Умолять, пока тот не задохнется, пока не начнёт нести бред, пока не разрыдается. И вот тогда, и только тогда, он даст им обоим то, что нужно. Член в штанах отозвался резкой пульсацией; простого трения уже мало, и Дазай жаждет большего. С хищной усмешкой Дазай допивает виски одним глотком. Похоже, пора переходить к основному блюду. (Руки снова на месте. Одной он без труда перехватил запястья Чуи, прижимая их над его головой. Другая невесомо скользит вниз по его боку — так мягко, что касание едва ощутимо, но оно оставляет за собой огненный след, заставляя Чую плавиться. Он выгибается всем телом и тянет руки на себя. Ему не нужно освобождаться, но само ощущение того, как крепко его держат, — соблазн, перед которым Чуя не в силах устоять. Хватка не ослабевает, и сверху раздается низкий, дурманящий смешок.       — Не дёргайся, куколка, — мурлычет голос, которому невозможно не подчиниться. — Разве ты не хочешь быть послушным для меня? Чуя кивает без остановки: да, он сделает всё, он будет паинькой, лишь бы это не кончалось. Чтобы его держали ещё крепче, трогали ещё больше, трахали ещё жёстче. Ему нужно всё, и пока он послушен, Дазай будет его вознаграждать. Он обмякает, становясь послушным пластилином в чужих руках, и поощрение следует незамедлительно: жаркий рот впивается в сосок, дразня языком и доводя до дрожи.       — Умница, куколка, — рокочет Дазай. Чуя пытается что-то сказать, но из горла вырывается лишь надрывный стон, когда зубы резко прикусывают кожу. Смесь боли и кайфа прошивает его насквозь. — Потрясающе красиво. Подаваясь грудью навстречу, Чуя немо просит продолжения; взгляд его пуст и затуманен. Он растворился в ощущениях: колючий жар пробирает до костей, голод внутри становится невыносимым, а горячий язык, скользящий по коже, поджигает его изнутри. Ему нужно— Ему нужно—       — Ещё, — задыхаясь, просит он. — Прошу, Дазай, ещё. Ухмылка прямо в грудь, и то, как пальцы властно сжимают руки над головой. Разгоряченное, крепкое, безупречное тело заставляет его раздвинуть ноги, заполняя собой пространство именно так, как Чуя мечтал.       — Я услышал тебя, детка.) Вода обжигает кожу, потоками стекая по спине Дазая. Он даже не замечает этого жара, слишком поглощенный ощущением собственной мокрой руки, мерно движущейся по члену. В его воображении он запустил пальцы в копну рыжих кудрей, направляя движения Чуи, пока тот проходится по его стволу короткими, «кошачьими» касаниями языка. Глаза Чуи — огромные, он не отрываясь смотрит на Дазая, хотя всё его лицо пылает от стыда. Он бы принял его в себя, медленно и тягуче; губы были бы непристойно растянуты, и Чуя издал бы этот звук — тихий горловой всхлип, когда осознал бы, что Дазай крупнее, чем он ожидал, и ему приходится с трудом раскрывать челюсть шире. О, он бы справился, и справился бы блестяще. А Дазай, возможно, помог бы ему — протолкнул бы большой палец в рот, влажно проходясь по ряду зубов. Он бы входил глубже, глубже и глубже, пока не упёрся бы в самое горло. Пальцы плотно обхватывают головку, имитируя ритмичными движениями то, как мышцы горла Чуи судорожно сокращаются, обхватывая его. Низкий стон Дазая отражается от стен душевой, и жар воды внезапно меркнет на фоне его собственного. Разумеется, было бы неправильно не вознаградить Чую за его старания. Он бы рывком поднял его, бросил бы на кровать и зафиксировал в этом положении, ловя ртом сосок и упоенно его высасывая. И неважно, насколько Чуя чувствителен — Дазай бы изводил его, лаская языком и прикусывая кожу до тех пор, пока тот не начал бы извиваться, вскрикивать и так красиво стонать для него одного. И вот тогда, когда с него было бы уже довольно— Дазай переключился бы на второй, и всё началось бы по новой. Судя по той мимолетной искре в кухне, Чуя начнет дерзить, как только придет в себя, так что Дазай уже представляет его пальцы в своих волосах, требовательные стоны на ухо и то выгибающееся тело в его хватке, пока Дазай сводит его с ума. Воздух стал тяжелым от пара, и Дазай не знает, почему сердце колотится так часто; от духоты— Или от того, что он поймал тот самый ритм, неряшливо и быстро двигая рукой. (К тому времени как Дазай смилостивился, грудь Чуи пылала в двух точках, став чувствительной даже к малейшему дуновению воздуха. Внутри всё сжалось в тугой узел, вытягивая нервы в струну от этой невыносимой нужды. В какой-то момент Дазай, должно быть, отпустил его, потому что теперь пальцы Чуи по самые костяшки зарылись в темные мягкие волосы, ритмично сжимая пряди, пока горячие губы оставляли дорожку из поцелуев и укусов, спускаясь всё ниже по его торсу. Чем он ниже, тем гуще становится предвкушение, и Чуе нужно еще, еще ближе. Он бесполезно толкает Дазая в макушку, понукая его спуститься к самому паху. Дазай низко хмыкает прямо в его живот, и внезапно кусает, заставляющий Чую выгнуться и прерывисто вздохнуть.       — Тебе что-то нужно, куколка? Боже, всё тот же голос, но теперь в нем столько жажды и вязкого, томительного ожидания. Да, ему кое-что нужно, ему нужен он. Член стоит колом, тяжело пульсируя от нехватки внимания; он уже исходит смазкой, хотя Дазай еще даже не коснулся его там. Судорожно кивнув со сдавленным всхлипом, он снова пытается надавить на затылок Дазая, подаваясь бедрами навстречу — на случай, если его отчаяние еще не было очевидным. Но тяжелые ладони тут же вцепляются в его бедра, впечатывая обратно в черные простыни — черные, не синие, совсем не того цвета, что у него дома, — и это не столько больно, сколько властно. Предупреждение и приказ не сметь шевелиться. Замереть и принимать всё, что Дазай соизволит ему дать. Влажный язык нащупывает ямку у тазовой кости, медленно и мучительно дразня. Дазай скользит всё ниже, и он уже настолько близко к цели, что Чуя чувствует, как всё внутри закипает.       — Скажи мне, что тебе нужно, — шепчет Дазай, и его горячее дыхание обжигает влажную кожу. — Ну же, скажи это. Преграда внутри рушится, и слова хлынули потоком, который уже не остановить.       — Пожалуйста, Дазай, ну же, возьми меня. Мне это нужно, я так сильно этого хочу, умоляю— твою ж мать! Громкий вскрик прерывается, когда Чуя начинает задыхаться; он судорожно сжимает темные пряди, чувствуя, как горячая влага обволакивает плоть, лишая способности мыслить. Поскольку бедра надежно прижаты, Чуя может только изнывать, пока Дазай методично и жадно всасывает его. Язык работает просто божественно — скользит по кругу, а затем ныряет к самому чувствительному месту. Чуя еще не знал такой запредельной чувствительности. Наслаждение захлестывает его волнами, становясь невыносимее с каждым жадным вдохом Дазая, с каждым ритмичным движением и тем, как сильно его руки впиваются в бедра. Втайне Чуя жаждет, чтобы эти пальцы оставили на нем темные отметины, но— Этого всё равно мало. Он не знает, чего еще ему не хватает, но в таком темпе напряжение лишь закручивается всё туже и туже. Мышцы дрожат, требуя чего-то большего, чего-то иного. Он точно теряет рассудок: наслаждение запредельное, но он едва успевает его фиксировать — оно не способно насытить ту бездонную пропасть нужды, что разверзлась внутри. Он на грани срыва— Прерывисто всхлипнув, Чуя вновь отдает себя в чужие руки, веря, что Дазаю виднее, в чем он нуждается.       — Прошу… Дазай, еще, мне мало, умоляю… Эта просьба звучит уже не так пылко, как первая, но она куда слаще: его голос дрожит от слез, вызванных переизбытком ласк, и звенит мягкой покорностью. Последний довольный стон — и Дазай отрывается от него с характерным влажным звуком; Чуя снова мелко дрожит.       — Я знаю, чего ты хочешь, золотце. — От этого голоса всё внутри Чуи замирает, по спине бегут мурашки, а в глубине живота разливается что-то теплое, нежное.— Просто верь мне. И Чуя верит.) Пиздец. Дазаю стоит колоссальных усилий сдерживать себя. Разрядка уже рядом, он на самой грани, и при таком ритме финал наступит преждевременно. И всё же, когда он принуждает себя замедлить движения, отсутствие нужной стимуляции заставляет его яростно рычать; вторая рука сжимается в кулак, упираясь в стену душевой… В голове вспышкой проносится образ — его кулак внутри Чуи. Дазай резко отворачивает голову и впивается зубами в собственное плечо, чтобы заглушить громкий, рвущийся наружу стон. Но образ слишком сладок, чтобы не поддаться искушению, и Дазай сдается. Чуя лежал бы на спине, глядя на него пронзительно-голубыми глазами, в которых столько доверия и наслаждения, пока Дазай растягивает его пальцами, раскрывая всё шире. Тот бы сопротивлялся, выгибался навстречу, нагло требуя большего, но Дазай бы просто пригвоздил его к матрасу, лишая возможности шевельнуться и делая его абсолютно беспомощным. Он бы принял первые три пальца просто божественно: поджарое тело содрогалось бы от напряжения, а пальцы впивались бы в простыни. Но вот с четвертым Дазаю пришлось бы не спешить, медленно растягивая его этим лишним кончиком пальца, а затем погружаясь внутрь — сантиметр за мучительным сантиметром. К тому моменту, как он вошел бы полностью, Чуя был бы уже на пределе, не в силах делать ничего, кроме как дрожать и биться в тисках этого сокрушительного наслаждения. Дазай превратил бы это в ритуал на целый день, кропотливо и дотошно растягивая его. Он бы и сам изнывал всё это время, мучаясь от нестерпимой нужды в разрядке—/ Но оно бы того стоило — увидеть, как Чуя наконец принимает его руку целиком, по самое запястье, становясь живым воплощением собственности Дазая. И в этот самый миг— Он бы целовал его, нежно и доверчиво, шепча, какой он невероятный и как идеально он его принимает. Он бы ловил каждое изменение в лице Чуи, ведя его к самому пику, а затем плавно, почти незаметно — за черту дозволенного. Он бы— Япона мать. Приближающийся оргазм накрывает его, подобно растущему цунами. Дазай и сам не заметил, когда его рука снова ускорилась; предплечье ломит от напряжения, бедра дрожат, пока он неистово ведет себя к самому краю. Ему уже плевать на всё, он не в силах остановиться. Он слепо пялится в стену душевой, представляя, как медленно выводит руку из Чуи, чтобы на её место пришел налитый жаром член, ввинчивающийся в податливое тело. Чуе бы не потребовалось больше подготовки, но он бы издал этот упоительный всхлип, ощутив его размеры — звук, который Дазай проглотил бы целиком. Он бы входил в него короткими, медленными толчками, заявляя права на его тело и уговаривая принять еще совсем немного: «вот так, ты справишься, золотце, чертовски идеален для меня»— Дыхание перехватывает; последнее движение руки — и струна рвется. Ослепительный кайф выжигает всё внутри, зарождаясь в паху и расходясь по нервам медовыми волнами. Дазай оседает на пол, вцепившись зубами в губу, чтобы сдержать рвущийся наружу надрывный рык. Оргазм длится долго, растягиваясь с каждым движением руки. Ему хорошо; это не верх блаженства, но определенно один из лучших среди тех, что он устраивал себе сам. Он изо всех сил гонит от себя мысль, что всё это лишь потому, что в его мыслях всё это время был Чуя. Лишь через пару минут он приходит в себя, лениво подрачивая, продлевая удовольствие, пока оно не сменяется болезненной чувствительностью. Дазай закидывает голову, вдыхая влажный воздух полной грудью. Он изо всех сил делает вид, что не замечает следов своей разрядки на плитке и того, что в момент оргазма он проговорил имя Чуи, когда его накрыло. До него начинает доходить, что он влип. Он окончательно и бесповоротно пропал из-за этого очаровательного создания, которое даже не осознаёт, что творит с Дазаем. Чёрт побери. (В нем пальцы. Чуя потерял им счет, он просто тонет в этом чувстве полноты и в том, как Дазай каждым движением руки вбивает в него удовольствие, проникая всё глубже. Свой член Чуя пока не трогает, и это к лучшему: он уверен, что стоит Дазаю сейчас слишком пристально посмотреть на его возбуждение, и он взорвется на месте. Даже сейчас он цепляется за остатки самообладания каждой крупицей своей воли. Да, это растяжение ощущается просто божественно, но Чуя жаден — ему нужно больше. Дазай, кажется, тоже это чувствует: он на миг отрывается от нежной кожи на внутренней стороне бедра, где только что оставлял дорожку засосов.       — Посмотри на себя, — мурлычет он, и его голос бьет Чуе прямо в пах. — Так стараешься, да? Неужели ты так сильно хочешь мой член? Чуя кивает, всё еще сжимая пальцами волосы Дазая — его ладони невольно сжимаются при этих словах. В подтверждение он разводит бедра так широко, как только может, безмолвно умоляя о продолжении. Он упивается коротким, резким вдохом, который слышит в ответ: наконец-то знак того, что Дазая кроет не меньше, чем его самого. Пальцы покидают его, но не успевает тоска по ним оформиться в мысль, как Дазай накрывает его всем собой, горячий и реальный. Его тело — тяжелое, мускулистое — дарит ощущение опоры и уверенности. Чуя обхватывает бедрами талию Дазая, и дыхание спирает, когда он ощущает раскаленную, жесткую линию его эрекции — Дазай притиснут к нему именно там, где Чуе это нужнее всего.       — Так возьми же его, — пьянящим шепотом рокочет Дазай, протягивая руку вниз, чтобы направить себя. Одновременно с этим он склоняется ниже, приближая свое лицо к самому лицу Чуи. Их дыхание смешивается в узком пространстве между ними — горячее, сладкое, — и всё, что Чуя способен чувствовать, это обжигающий вес Дазая над собой и его сверлящий, властный взгляд в опасной близости от своего лица— Дазай наклоняется всё ниже, и Чуя приподнимается, подаваясь бедрами вверх, чтобы ощутить это первое, невыносимо прекрасное чувство наполненности, когда Дазай начинает входить в него. Ближе— Ближе— Малейшее касание губ — скользкое, пьянящее, — и Чуя рывком притягивает его к себе за темные пряди, впиваясь в его рот в первом настоящем поцелуе. Боже, как давно он об этом мечтал— Сон рассыпается. Чуя просыпается, обнаружив зажатую между ногами подушку, а имя Дазая застыло сладким привкусом на губах. Он всё еще в дымке сновидения, сонный и податливый; его бедра по инерции продолжают двигаться, беспорядочно втираясь в ткань. Это не помогает. Это не то, что ему нужно. Это совсем не то, что он почти получил мгновение назад— Еще несколько судорожных толчков в подушку, сдавленный, отчаянный, почти умоляющий всхлип — имя Дазая на губах — и этого хватает, чтобы он сорвался прямо в белье, стараясь кончить как можно тише. Какое-то время он просто лежит, наслаждаясь сонной расслабленностью, принесенной оргазмом, позволяя нежным коротким импульсам внутри затухать в своем темпе. Стоит лишь удовольствию пойти на спад, как внутри него комом поднимаются вина и страх. Ему крышка. И это совсем не весело — он нутром чует, что впереди его ждет лишь невыносимая боль. Бляха.)