Запомни меня таким

Холодный порыв, смешавший в себе воздух, пыль и копоть, безжалостно ревел, иссушая кожу своими нападками. От напора, бившего прямо по лицу, было порой сложно было вдохнуть полной грудью. Вместе с песней ветра свистели и пули, летевшие с обоих сторон. Он нажал на спусковой крючок, и верная пуля нашла свою цель, перемалывая череп флагоносца в кровавую кашу. Огата видел это своими глазами. Но вот Юсаку стоит поотдаль, рядом с несколькими солдатами из их полка, и ободряюще бросает слова, что уносит ледяной ветер. Двое, чьи имена Огата не помнит, точно видят его, слушают младшего лейтенанта с завороженной улыбкой. Хякуноске Огата тщетно вглядывается — с расстояния не разглядеть деталей лица — но он уверен, что дырка посреди лба отсутствует у Юсаку напрочь. Ханадзава поворачивается, встречаясь с Огатой взглядом, и его лицо лишь сияет ярче прежнего. Ни намёка на злость, ненависть, насмешку или обиду — и, смотря на приближающуюся фигуру, Огата застывает, пытаясь понять привиделся ли ему выстрел в череп младшего лейтенанта, или же вернулся тот как онрё, желая отомстить своему убийце, доведя его своим посмертным присутствием до безумия. — Я так рад, что вы в порядке, брат, — говорит он, без разрешения заключая Огату в крепкие объятия. И Хякуноске спиной чувствует презрительные взгляды сослуживцев. Будто это он специально пытался добиться расположения Юсаку, и хотел видеть напоминание об единственном признанном сыне его отца мельтешащее перед глазами. Не уж то всё же привиделось? И было всё это лишь мыслью, прокручиваемой в голове, которую он так и не реализовал? Ханадзава Юсаку был тёплым, живым, и смотрел на него с волнением, не присущим разозлённым онрё, жаждущим отмщения.  Но что-то было не так, и Огата провёл весь оставшийся день, силясь понять что же. Ему не было жалко Юсаку — он бы вновь нажал курок, не промедлив ни на миг, скорее ситуация выбила иначе его из колеи. Если он не мог доверять тому, что видел собственными глазами, то как долго оставалось, до того как шальное видение приведёт к вражеской пули во лбу? Лишь когда во время вечернего затишья Юсаку пришёл навестить его, Огата понял, что тревожило его всё это время в приторно-заботливом младшем лейтенанте. Его лицо всегда было девственно чисто от ран — ни шрамов от шрапнели или неудачно зашивших после операции швов, ни следов варицеллы. Было. Бред, ведь с тем, как часто в личное пространство лез Юсаку, Огате думалось, что он бы точно заметил шрам на лбу. Неровный и чуть розовее остальной кожи, заветревшийся, словно много лет он украшает чело младшего лейтенанта… Круглый, будто пуля прошла на вылет. И Огата может поклясться, что он узнаёт в отметке след от 5-мм винтовочного патрона, выпущенного из «Арисаки» тридцатого типа. Когда началось продвижение вглубь вражеской территории, мешанина выстрелов и перебежек до следующей линии окопов стала отвлекающей константой. Огата был уверен — стоит линии фронта успокоиться, как Юсаку полезет вновь докучать его, а Цуруми — интересоваться, как он всё-таки решил справиться с препятствием в виде младшего лейтенанта на пути к «их» цели. Редкая ночь в окопах была спокойной, и сколько месяцев не находись в окопах — спать под залпы артиллерии не становилось проще. Сон всегда был короток и прерывист, и по несколько раз за ночь Огата просыпался, автоматически начиная тянуться к спусковому крючку на винтовке, заботливо прижатой к груди во сне, только чтобы разлепить слипшиеся веки к картине спящего лагеря.  В ту ночь его разбудила нужда, не терпящая отлагательств, и, поднявшись с согретого теплом тела места, он отправился к выгребной яме — в других местах испражняться солдатом запрещалось, из-за холода отходы не разлагались, и оставалось их только закапывать, чтобы избежать зловония и распространения инфекций. — Эй, Огата, ты видел это? — Прогнусавил знакомый голос одного из братьев близнецов. Огата бы с радостью пустил ему пулю в лоб, но заканчивать свою жизнь на военном трибунале за убийство Ёхея (или Кохея?) не прельщало. Уж если стрелять в того, то на поле боя, где мешанина тел сокроет следы преступления. Поэтому он подавил желчную волну, поднявшуюся в горло, и уточнил «Видел что?» — Тварь кровососущую. С языком. —Совсем головой тронулся, решил Огата. По другому как такое объяснить? Он повернулся, чтобы уйти, не удостоив помешанного ответом. — Я серьёзно говорю, много кто эту тварь видел, пока оно из полумертвого ефрейтора кровь язычищем длинным тянуло! — Огата продолжал удаляться, и последнее, что он услышал, перед тем как голос Никандо расстоворился в ночи, было обрывочное проклятье в его сторону. — Тьфу ты, чёртов рысь! Надеюсь оно и тебя, как того бедолагу, выпьет. У Огаты есть тысяча слов, которые он может сказать в ответ, но ни одно из них не приобретает физической формы. Кому какое дело, что надумал себе Никайдо. — Совсем Никайдо помешался, — ненароком услышал он обрывок разговора следующим утром. Нет, он не специально грел уши, но лишней информации как и о врагах, так и о временных союзниках, не бывает. — Да нет, могу поклясться, что я тоже чего-то да видел, когда мы ходили собирать раненных. Так что он не вовсе дурным стал.Там было и правда нечто длинное… — Язык? — Ну, не знаю язык ли. Мож змея какая, или чего подобное. Я не зверовед же. — Приятель, кем надо быть, чтобы змею, или любую другую животину, перепутать с языком? — Никайдо, — не упустив и мгновения ответил второй рядовой, на что первый разразился громогласным смехом, чуть ли не давясь своей слюной. На этом их короткий разговор закончился, а Огата ускользнул прочь, закончив чистить винтовку, неприкаянный и незамеченный дух с «Арисаки» за плечом.

***

Он смотрит на Юсаку в прицел, опять, но на этот раз он замирает на миг дольше, прежде чем спустить курок. Новая кроткая нота среди симфонии выстрелов — Юсаку падает. Он в последний момент повернул голову, словно чувствуя пронзающий взгляд Огаты, и выстрел прошёлся сквозь щёку, вместо затылка. Огата не чувствовал вины, убивая, и то, что он испытывал, глядя в чистые, обычно скрытые под фуражкой глаза ей не было. Это была тревога. Подойти проверить тело, лежащее среди сотен таких же тел, было импульсивным решением, нашёптанным паранойей. Стоит кому-то увидеть его рядом с телом Юсаку, как Огата станет целью совсем не беспочвенных обвинений. Но ему надо было убедиться, что это было реально, что это был не мираж — он правда выстрелил и попал в этот раз. В вечерних сумерках сложно было бы отыскать тело Ханадзавы Юсаку, если бы не окровавленный флаг Японии, накрывший своего носителя как толстое одеяло. Тёмные тучи затягивали линию горизонта, убивая последние лучи красного солнца, когда Огата сдёрнул полотно флага с лица Юсаку. Хякуноске представлял себе бледное лицо покойника, замаранное кровью, невидящие навечно открытые карие глаза… Лицо Юсаку и правда было бледно, и в глазах не было привычного огня жизни, но это было ни столь приметно как длинная трубка, высунувшаяся из потрескавшихся губ, и неестественно дотянувшаяся до соседнего мёртвого тела. Зрачки глаз двинулись, сосредоточившись в миг на лице Огаты, и осознание, что трубка была пульсирующим от поступающей крови языком, накатило тут же. Пожалуй, то чувствовали солдаты, видя приближение гранаты с догорающим фитилём, или штыка, нацеленного в грудь — понимание неотвратимости собственного конца. Пройдёт секунда, две, три, и ты перестанешь существовать как личность, оставляя лишь медленно остывающее тело после себя. Чем бы Юсаку (или существо, притворяющееся Юсаку) не был, у него не было причин оставлять Огата в живых. Тот не был полезен для создания образа сострадательного, обожающего младшего брата, который Юсаку так усиленно старался культивировать. Он видел больше, чем должен был — и по собственному опыту работы с Цуруми, Огата знал, что нет греха больше этого. Он тянется машинально к винтовке, но исход предрешён. Огата на дистанции меньше метра, и успей даже он выстрелить — Юсаку это не остановило первые два раза. И когда знаменосец, чьё лицо замарано в смене собственной и чужой крови, крепко обхватывает его руками, он не боится и не пытается кричать. В последние моменты он не чувствует страха, принимая, что ему суждено закончить здесь. Чтобы выжить, дикий кот убивает утку, для того же охотник стреляет в дикого кота. И охотник, уверенный в своём месте в пищевой цепи, умирает, так и не осознав, что убило его. — Прости, — шепчет Юсаку, сжимаю форму грязными в земле ногтями, и Огата смотрит на такое человечное лицо младшего лейтенанта, и прикрывает веки. Возможно это усталость, накопившаяся за долгие месяцы беспрерывной бойни, или нежелание видеть всё такой же виноватый взгляд. По крайней мере он умрёт с чувством собственной правоты. Юсаку не святой, мучающийся с виною за каждую забранную жизнь, даже если он до победного конца хочет отыгрывать роль святой невинности перед аудиторией в лице Огаты. — Я не смог вам быть достойным младшим братом, сколько не старался. Потому что я всегда боялся открыться вам, брат. Я не хотел, чтобы вы видели меня-, — Юсаку запнулся, ища подходящее слово, — таким. Я не выбирал кем и где я родился, не выбирал становиться Асвангом, но я хочу, больше чего-либо на свете, быть вашим младшим братом. Пожалуйста, не… не отвергайте меня за это. Огата лишь молчит, ожидая момента, когда же острый язык пронзит его горло. Тот никогда не настаёт. — Что вы собираетесь делать, Ханазава-сама? — Отстранённо вежливо поинтересовался Огата. Он наконец-то понял, что внутренне корёжило его об Юсаку так долго. Не из слепой любви к родине и наивности он бежал впереди всей дивизии сквозь пули, ни неся с собой даже сабли. Юсаку просто мог себе такое позволить, как он мог позволить себе гордость , или дорогой костюм, или инсубординацию — все те вещи, что Огата не мог — потому что он был недосягаемым для смертного оружия, потому что оно не было ему нужно, возжелай он убить. — Огата, я… — С высоты метра восьмидесяти он смотрел на Огату, приподнявшего голову в манере, что обнажала его горло. — Неважно насколько я голоден, я никогда не причиню вам вреда. — Вы голодны? — Заживлять рану от пули, кхм, требует внешних ресурсов для организма. Желательно свежих. Тут много недавно почивших, и, как бы меня это не отвращало, лучше их кровь чем… альтернатива. — Юсаку отвернулся, пряча глаза. Тактично, Огата решает не уточнять, знает ли тот о том, кто дважды за последнюю неделю пустил в его голову пулю. — Я подожду пока вы допьёте, Ханадзава-сама, и оповещу вас, стоит кому-то приблизиться, — Огата улыбнулся практически искренне, как улыбается охотник, которого отпустил на свою беду бурый медведь, разрешая жить, дышать и убивать ещё один день. — Пусть это останется нашим общим маленьким секретом… младший брат.