Карма

Это должен был быть волейбол — куда он торопился прямо из аэропорта. Или футбол — вроде что-то с мячом. Хотя, возможно, теннис или бадминтон. То, что тогда казалось важным, сегодня уже и не вспомнить. Зато визг тормозов, грохот металла и наполненный ужасом крик Никита не сможет забыть никогда. Было безумно больно. Удар пришёлся на левое бедро, которое впоследствии превратилось в огромную гематому. Сиди он на несколько сантиметров ближе к двери — лишился бы ноги. — Повезло, — сказал усатый фельдшер, который выкорчевал Никиту из искорёженного автомобиля и погрузил в карету скорой помощи. «Как бы не так», — подумал он сам и отключился. Из-за аварии на трассе Никита не доехал до Банкиады, которая была главным спортивным событием года. На неё слетелись коллеги из всех городов федерального округа, несколько сослуживцев из их филиала и, разумеется, Коля. Куда же без него. Они не полетели вместе, потому что Никита давно пообещал другу детства стать крёстным его сына. Как это обычно бывает, мероприятие назначили на день отлёта — не раньше и не позже. Проводив любимого в аэропорт, Никита чмокнул его на прощание, шепнул «до скорого» и рванул в церковь. Если бы он знал, что произойдёт на следующий день, поставил бы заодно свечку за упокой их отношений. Коля был капитаном команды и возлагал на Никиту большие надежды. Возможно, даже слишком большие и, к сожалению, неоправданные. «Ты всех подвёл», — было первое, что прочитал Никита, когда очнулся после болевого шока. Горло сдавило удушьем, слёзы потекли из глаз помимо воли. Серьёзно? Серьёзно?! Как он мог усомниться в Никите? Предположить хотя бы на секунду, что отсутствие на Банкиаде не вызвано форс-мажором? Не взволноваться, не сойти с ума от неизвестности, а просто — сделать выводы и голословно обвинить! Это вот так поступает любящий партнёр, или сущность начальника некстати вылезла, подобно Халку? Но даже в этом случае сначала нужно было выяснить, в чём дело. Никита скинул в телегу фото изувеченной ноги, но Коля не ответил. Наверное, был занят на футболе. Или на дартсе — неважно. Потом от него поступило много звонков, отвечать на которые не было ни сил, ни желания. А потом была операция, месяцы восстановления и ненавистные костыли. Море таблеток, приём которых пропускать нельзя, если не хочешь корчиться от каждого движения. Долгий больничный, рентген, врачебная комиссия, продление больничного, снова рентген и так по кругу. И если в отношении физических ран время делало своё дело, то в случае с душевной пробоиной всё обстояло иначе. Они так и не поговорили. То есть, конечно, пришлось общаться по работе, когда Никиту наконец-то выписали. Но Коля — или, наверное, теперь уже вновь Николай Александрович — вёл себя совершенно иначе. Их общение словно откатилось к до-галстучному периоду. Хотя даже в первые дни знакомства Никита не помнил зама таким: немногословным, отстранённым, холодным. Причём конкретно по отношению к нему. Со всеми остальными это был прежний жизнерадостный и доброжелательный парень, который так понравился Никите полтора года назад. Контраст был настолько разительным, что его могли заметить коллеги. Во избежание вопросов Никита постарался свести частоту контактов к минимуму. С другой стороны возражений не поступало. Решать проблемы разговорами словами через рот? Не-а, не слышали. И вроде это подчёркнуто плохое обращение — особенное, как ни крути — говорило о неравнодушии. Для ненависти нужно очень много любви — писал один французский автор. Но Никита вертел такие знаки отличия на большом и толстом хую. Он не был виноват в том, что попал в аварию — он даже не сидел за рулём — но выглядело так, будто бывший партнёр считает его причиной проигрыша на Банкиаде и вообще первоисточником всех бед человечества. Будто Никита специально всё подстроил, чтобы подставить товарищей. Потом специально прооперировался, чтобы полгода не ходить на работу. И вот сейчас специально прихрамывает, чтобы его все жалели. Охуенная многоходовка, а главное — она ведь стоила того. Ага. Ага. Никита не мог взять в толк, как он так чудовищно ошибся в человеке. Как из заботливого, внимательного и в целом адекватного мужчины могло вылезти бесчувственное чмо, готовое ради пресловутого «быстрее, выше, сильнее» бросить на жертвенный алтарь здоровье близкого и свою взаимную любовь к нему. Вот так и заводи служебные романы. Конечно, падая в омут с головой, Никита отдавал себе отчёт, что это может быть опасно. Однако он видел угрозу со стороны возможных наблюдателей, не самых толерантных и молчаливых, но ни в коем случае не ожидал удара в спину от собственного партнёра. Никита даже подумывал о том, чтобы уволиться или хотя бы перевестись в другой филиал. Но было чертовски обидно бросать тёплое насиженное место из-за одного эгоистичного засранца, который не сегодня-завтра наберётся достаточно опыта, чтобы свалить на руководящую должность в Москву или как минимум в Питер. Поэтому Никита жил как волк: терпел, терпел, а потом ещё терпел. Это превратилось в своеобразную игру: кто кого? Кто первым не выдержит — нарочито отведённых взглядов, звенящего молчания и накалившейся атмосферы, которая вот-вот норовила разразиться радиоактивным дождём. Спустя ещё несколько месяцев нога почти прошла, но с активными нагрузками пришлось завязать. Впрочем, любовь к спорту в душе Никиты скончалась даже раньше, чем стало понятно, что теперь надо беречься. Время, проведённое в гипсе, хорошо поспособствовало рефлексии на эту тему. Никита пришёл к выводу, что все истории, в которых человек пытается кому-то что-то доказать, не имеют ничего общего с его личным благом и здоровьем. Он научился видеть разницу между занятиями физкультурой и спортом. Он понял, что активности должны быть в меру, с уважением к собственному телу и непременно в удовольствие. Поэтому коллег, отправившихся на очередную Банкиаду — во главе, разумеется, с Николаем Александровичем — Никита мог только пожалеть, но ни в коем случае не испытывать к ним чувство зависти. Как говорится, скатертью дорога. К этому моменту жизнь Никиты вернулась в привычную колею, и даже редкие встречи с бывшим любовником перестали отзываться в душе отголосками щемящей боли. По крайней мере, так казалось до тех пор, пока он, прибирая на майских праздниках в ящиках комода, не наткнулся на комплект ключей от Колиной квартиры. Точнее, от квартиры Николая Александровича. Как получилось, что он не сподобился вернуть их? Да в принципе, всё объяснимо — сначала было не до этого, а потом просто забылось за ненадобностью. Странно было другое — Николай (Александрович) так и не попросил вернуть ключи и даже ни разу не заикнулся о них. Скорей всего, просто поменял замки — видимо, состоятельному пижону было проще заплатить деньги за новый комплект, чем вести разговоры с Никитой. Это было обидно. Он со злостью швырнул связку в мусорное ведро, но спустя полчаса остыл и извлёк её оттуда. Всё-таки это была не его собственность, и он не имел права ею распоряжаться. Понимание того, что нужно вернуть ключи, опустилось на плечи тяжёлым грузом. Мысль о необходимости разговора, а вместе с ней пословица, что лучше поздно, чем никогда, витали где-то поблизости пугливыми мотыльками, которых Никита старательно отгонял от пламени. Пройдя положенные в таких случаях пять стадий, он договорился с собой на программу минимум, которая включала лишь передачу ключей. Программу максимум, подразумевающую разговор, он решил выполнить по обстоятельствам и не корить себя, если не выгорит. С этими мыслями, полный решимости, он вышел на работу после майских праздников и твёрдой рукой набрал до боли знакомый номер внутреннего телефона. Каково же было его удивление, когда звонок перехватила секретарша и сообщила, что Николая Александровича нет в офисе. — А когда будет? — уточнил Никита. — Никто не знает, — уклончиво ответила его коллега. — Все документы по направлению Пирогова будет подписывать второй зам. Никита удивился пуще прежнего. Команда банка должна была вернуться с соревнований аккурат к окончанию майских каникул. Что же могло пойти не так? Не теряя времени, Никита стал набирать номера своих приятелей из смежных отделов. Расследование было недолгим — как известно, у дурных вестей самые быстрые ноги. Спустя пару минут Никиту проинформировали, что зам на больничном. Оказывается, он неудачно подпрыгнул на Банкиаде во время футбола — или, возможно, волейбола — и сломал ногу. Новость ошпарила подобно кипятку. В бурлящем потоке, захлестнувшем душу, барахтались совершенно противоположные чувства. И главным было злорадство. «Так ему и надо!», «Бог не Ерошка, видит немножко» и «Карма всё-таки существует» — вот что подумал Никита в первую минуту. «Какая горькая ирония судьбы — осудить партнёра за травму, чтобы год спустя оказаться точь-в-точь в его шкуре» — пришло в голову во вторую и в третью. Никита упивался торжеством справедливости целый день. Когда закатное солнце спряталось за верхушками сопок, на смену злорадству пришёл стыд. Как же так? Он никогда не был мстительным, а зная не понаслышке, какую боль и дискомфорт приносит в жизнь человека травма ноги, не пожелал бы этой участи и врагу. Как получилось, что он мелочно радовался страданиям любимого?! «Бывшего любимого», — поправил себя Никита. С приходом ночи мысли в голове были уже совсем другие. Сон не шёл, зато появились вопросы, ответа на которые не было. Как Коля, должно быть, страдает, он ведь так любил бегать. Всё — получается, отбегался. «Добегался», — малодушно прозвучал мерзкий голосок внутри, но Никита быстро его заткнул. Коле было плохо — гораздо хуже, чем ему, — а значит, судьба уже наказала его за безразличие к Никите и неправильную расстановку жизненных приоритетов. Сейчас Никита здоров, а Коля лежит без движения и даже, возможно, не может себя обслужить. Кто покупает ему продукты, готовит? Кто выносит мусор? Он же иногородний, и родственников, которые могли бы позаботиться, здесь нет. За Никитой ухаживали по очереди мама и сестра, приходили друзья. В целом на больничном было даже весело, особенно когда ушла боль. Он устраивал вечеринки, играл с приятелями в покер и настолки. С другой стороны, у зама в подчинении весь банк — есть кому поручить бытовые заботы. Наверняка коллектив столовой пыхтит над диетическим меню, водители возят в больницу, а сотрудники навещают лояльного и невзыскательного шефа по собственной воле, а не из чувства долга. Возможно, там свои вечеринки, на которых нет места Никите. Переживать надо не об этом, а о себе и о своём разбитом сердце. С этими мыслями Никита провалился в беспокойную дрёму. Ему приснилось, что Коля звал его, просил прощения и помощи. Его голубые глаза в обрамлении светлых ресниц были печальны, как никогда прежде. Они смотрели с затаённой надеждой, и Никита во сне был готов совершить что угодно, лишь бы вернуть им радостный блеск и лучики мелких морщинок вокруг. Когда он проснулся, это желание никуда не делось. Ключи от чужой квартиры красноречиво смотрели с тумбочки, напоминая о железобетонном поводе для встречи. Впрочем, чем не повод беспокойство о бывшем партнёре и желание проведать? Но Никита не настолько преисполнился, чтобы прийти с обнажённой душой к человеку, который его однажды предал. Было комфортней спрятаться за уважительной причиной, что он и сделал, вбив в навигатор знакомый адрес по окончании рабочего дня. Поднявшись на этаж, Никита остановился, пытаясь унять бешеный стук сердца. Волнение было ни при чём — это месяцы без тренировок откатили дыхалку к заводским настройкам. «Наверное, стоит начать ходить на ЛФК», — подумал Никита и поравнялся взглядом с массивной дверью. Она смотрела осуждающе, словно вопрошая: «Какого лешего?» Действительно, ну кто так делает. Припёрся без звонка к больному человеку — а тот, между прочим, мог запросто уехать на процедуры. Никита бы этого хотел. Как было бы просто постоять под дверью, убедиться, что никого нет дома, и уйти. Потому что к лёгочным симптомам добавилась дрожь в коленях — тоже последствие пассивного образа жизни. Сжав пальцы в кулак, пока не начали трястись ещё и они, Никита постучал. Ответа не последовало. Он постучал ещё, потом ещё — чуть громче, а затем позвонил. Тот же результат — ему никто не открывал. Собственно, совесть могла быть спокойна — он попытался. Определённо, не судьба. «Нужно уметь видеть знаки и не бороться с ветряными мельницами», — подумал Никита и даже на какую-то секунду поверил в эту мысль. Но ключи. Они выбивались из общей идиллической картины, в которой Никита принял якобы исчерпывающие меры. Они манили каждым зубчиком и витиеватым изгибом рисунка. Они умоляли использовать их. — А ничего тот факт, что несанкционированное вторжение в жилище влечёт за собой два года тюрьмы? — пытались поспорить с ключами остатки здравого смысла. — Какое, к чёрту, несанкционированное, — отвечали ключи, — если очередным совместным утром хозяин собственноручно отдал их Никите с просьбой приходить в любое время, а лучше — оставаться навсегда? Застигнутый нахлынувшими воспоминаниями, Никита решился и вставил ключ в замочную скважину. Тот вошёл как по маслу, и никакая смена замков больше не стояла на повестке дня. Два поворота влево — и дверь бесшумно распахнулась, впуская в чрево квартиры давно не виданного, но не забытого гостя. В нос бросился знакомый запах — едва уловимый, но слишком любимый в прошлом, чтобы не отреагировать на него сейчас. В глазах защипало — должно быть, от духоты. Как-никак, на дворе середина мая, столбик термометра перевалил за десять градусов. В прихожей стоял полумрак, и вся квартира, погружённая в тишину, манила посмотреть одним глазком, что скрывается в её недрах. Что изменилось с момента последнего визита? Возможно, после разрыва с ним Коля сделал ремонт, подобно тому, как девушки меняют причёску, чтобы поскорей забыть бывшего и начать новую жизнь. Никита стянул обувь и тихонько прокрался в глубь помещения. Он ожидал всё что угодно. Гостиную в стиле барокко и французскую лепнину на потолке. Дорогостоящий хайтек и бытовую электронику по последнему слову технологической моды. Никита вполне допускал мысль, что всё осталось по-прежнему, потому что его забыли так, безо всяких дизайнерских ухищрений. Чего совсем не ожидал Никита, так это увидеть Колю лежащим поверх покрывала на большой и до боли знакомой кровати с закрытыми глазами, загипсованной лодыжкой и нахлобученными на голову наушниками. Пиздец. Никита застыл на месте, не в силах отвести глаза. Коля — этот спортсмен, красавец и мечта многих женщин — выглядел хрупким и беззащитным с покалеченной ногой. Черты лица неуловимо изменились, в них проступала скорбь и безысходность. А может, Никите почудилось. Но бутыльки с таблетками на тумбочке были вполне реальны. — Ты?! Что ты здесь делаешь?.. Вопрос застал врасплох, заставляя вздрогнуть. Ключи выскользнули из пальцев и со звоном упали на ламинат. От громкого звука Никиту передёрнуло вновь. — Да я… вот, принёс, — отмер он, поднимая ключи. Не решаясь подходить слишком близко, он положил их на тумбочку между упаковкой обезбола и витаминами. — И потому вломился в мой дом? А вот это было обидно. — Я вообще-то стучал. И звонил. Ты не слышал, — пожал он плечами, кивая на наушники. — А почему не написал, не позвонил по телефону? — Я до последнего не знал, стоит ли ехать. — И как, стоило? — в словах послышалась издёвка. А ведь Никита сделал пресловутый первый шаг! Вместо того, чтобы помочь ему вести ни для кого не лёгкий разговор, Коля кусался и отстаивал неприкосновенность жилища. Стало ещё обиднее. — По-видимому, нет. Есть ощущение, что мне не рады. — Ну что ты. Я с нетерпением ждал, когда ты соизволишь навестить калеку. — Когда я был калекой, ты меня не навещал. — Что же ты мне не отомстишь? Не так, ой не так Никита представлял их встречу! — Не хочу опускаться до твоего уровня. — И ты пришёл, чтобы продемонстрировать превосходство личностных качеств над моими? Когда ногу пронзил кусок железа, было чертовски больно, но не настолько. Когда прошёл наркоз и раны полыхали, невзирая на новокаин, было не так мучительно. Никита понял, что такое боль, только сейчас, когда до сих пор любимый человек отверг его, ставя жирную точку в их зависшей в неизвестности истории. Теперь всё было понятно. — Я пришёл, чтобы вернуть ключи, — холодно отчеканил Никита. — Я это сделал. Больше не смею задерживать вас, Николай Александрович. Никита резко развернулся и направился к выходу из комнаты. Ноги, как назло, словно налились свинцом, хотя хотелось — бежать. Обида разрывала сердце на части. Никита чувствовал себя, словно его перемололи, выплюнули, а сверху вылили ушат помоев. Никогда больше он не вернётся в этот дом. Он завтра же напишет заявление по собственному. Никакие деньги не стоят этих чудовищных унижений. Он больше никогда… Кроссовки не хотели поддаваться, выскальзывая из непослушных пальцев. Никита возился со шнурками, матеря себя за то, что не надел слипоны. — Ник, — донёсся из спальни тихий, виноватый голос. Никита замер, отгоняя наваждение. Так Коля звал его в постели. Или когда признавался в любви. Частенько это совпадало. Зачем так делать сейчас, в их последнюю встречу?.. Послышался торопливый стук о ламинат, а через несколько секунд Коля вырос в проёме двери — растрёпанный, всклокоченный. Он стоял на одной ноге, тяжело дышал и держался за косяк. — Никита, я прошу, не уходи. Мне не угнаться за тобой — пожалуйста, послушай. Никита вздохнул, оставил борьбу с кроссовками и присел на банкетку. — Я разговаривал, как мудак. Я не хотел. На самом деле я очень рад тебя видеть. Я ведь… и правда ждал тебя. Коля звучал искренне и выглядел потерянно. Как будто приход Никиты действительно что-то значил для него. Но совсем недавно было озвучено другое, и будь он проклят, если так быстро сдастся. — Да неужели? — Конечно. Видишь, прыгаю до потолка, — усмехнулся Коля, и эта грустная попытка в юмор затронула в сердце Никиты струну, отвечающую за сострадание и человеколюбие. — Смешно. — Да нихуя, — Коля подскакал ближе. Никите пришлось подняться, чтобы не смотреть на него снизу вверх, как влюблённая нищенка. — Не стой как не родной, пошли чаю попьём. Злость испарилась быстро — слишком быстро — Никита цеплялся за неё как утопающий за соломинку, но не смог удержать в душе даже её остатки. — А есть с чем чай-то пить? Может, сначала нужно в магазин? — В точку. У меня ничего нет к чаю. И чая тоже нет, перебиваюсь с воды на воздух, — Коля теперь откровенно смеялся. — Ну́ тебя, — обиделся Никита, но на этот раз не по-настоящему. — Я просто подумал, кто тебе будет в магазин ходить… Только теперь пришла мысль, что вообще-то надо было что-нибудь купить изначально, а не приходить с пустыми руками. Но до того ли было. — Когда придумали доставку, это перестало быть проблемой, Ник. Ну вот, опять. — А почему столовку не напряг? Коля фыркнул. — Ещё чего, люди не обязаны меня обслуживать. Ты же знаешь, я не люблю все эти барские замашки. Конечно, Никита знал и любил эту Колину черту. Простота характера создавала контраст с высокой должностью, который сводил с ума и заставлял восторгаться своим партнёром. Но с ней чертовски не вязалось странное и жестокое поведение, которое получил Никита после аварии. И в тот период ему казалось, что он ничего не знает о своём возлюбленном. — Ну так что, гоу? Никита кивнул, принимая приглашение. Как будто у него был выбор. Как будто мягкий, извиняющийся голос и уязвимое положение его обладателя оставляли шанс поступить иначе. Никита не святой, но и не мудак. По просьбе Коли он принёс из спальни костыли, но, когда тот начал суетиться с готовкой чая, настоял на том, что всё сделает сам. Достать из шкафчика печенье, залить заварку кипятком и расставить чашки — мелочь для здорового человека, а вот больному это стоит многих трудов. Никита знал это, как никто другой. Руки сами вспомнили, как хозяйничать на Колиной кухне. Где стояла посуда, лежали продукты — не изменилось ничего. И вместе с тем так много поменялось. Когда дымящийся напиток источал аромат кавказских трав, а угощение дожидалось в вазочках, Никита спросил, кивая на загипсованную ногу: — Что случилось? — Ахилл, — коротко произнёс Коля. Сердце сжалось от испуга. — Е-ебать. Разрыв ахиллесова сухожилия был кошмаром спортсменов, ведь все знали, как долго и болезненно он заживает. Хуже того, последствия могут оказаться длиною в жизнь — существовал риск, что Коля больше не сможет нормально ходить. От этой мысли похолодели внутренности. — Ага. — Как тебя угораздило? — Забил на разминку перед матчем. — Футбол? — Да. Никогда так не делай. — Не собираюсь. Я завязал со спортом. — Из-за… аварии? Ты так и не восстановился? — в голосе Коли звучала тревога. — Нет, всё в порядке. — Теперь уже — да. — Из-за того, что понял: это не про здоровье. — Жаль, я не понял этого раньше. Я бы вообще запретил Банкиады, если бы это было в моей власти. От них одни убытки: в этом году двое человек, не считая меня, приехали с травмами. А в прошлом — ты. — Ну, чисто технически Банкиада ни при чём. Я мог ехать куда угодно, просто так совпало… — Неважно. — Раз ты теперь противник соревнований, ты можешь повлиять на них… с твоим-то статусом, почему нет? — Я думаю, мой вид на костылях послужит лучшей антирекламой. Возможно, травы были с успокоительным эффектом, но в какой-то момент Никита осознал, что его голос больше не дрожит, а сердце не пытается сбежать в неизвестном направлении. — И что теперь, операция? — Меня прооперировали сразу. Там было важно не упустить время, и я, ну… заплатил чуть больше. Никита одобрительно кивнул. Никакие деньги не могут быть слишком большими, чтобы вернуть здоровье. — Нога будет болеть первое время. Возможно, долгое. — Я знаю, Ник. Только теперь я представляю, что тебе пришлось пережить. Никита сглотнул. — Прости меня, пожалуйста, за прошлый год. Видимо, целебные свойства трав были переоценены или быстро улетучились: пульс опять заколотился в горле. Никита долго молчал, изучая чаинки на дне кружки, а потом посмотрел Коле прямо в глаза и выдавил из себя вопрос, который мучал его целый год: — Почему. — Я попытаюсь объяснить, но сразу скажу, что мне нет оправдания. Это была моя первая Банкиада в качестве лидера, и на меня возлагали большие надежды. Все постоянно обращались за информацией, советом и поддержкой. Это выматывало, я безумно нервничал, а ты был единственным, в ком я черпал силы. Я жутко расстроился, что ты полетишь другим рейсом, а когда ты пропал, просто взбесился. Я звонил, ты не брал трубку, и я подумал… В общем, ничего хорошего я не подумал. — Мне просто интересно, какие были варианты? — Да самые тупые, правда. Что ты не полетел… — Я написал тебе из самолёта. — Что ты наврал. А на самом деле познакомился с кем-то на крестинах ребёнка и бросил меня… Если бы в этот момент Никита сделал глоток, кипяток пошёл бы носом. Но ему повезло — он всего лишь подавился печеньем. — Ты дебил? Я что, давал повод для ревности? Ты мне вообще не доверял? — Нет, нет и нет. Я ж говорю, мне нет прощения. Я ощущал себя преданным — да, безо всякой причины, не разобравшись, но это были мои чувства, и я никуда от них не денусь. Я не рассчитываю на твоё понимание, но я хочу, чтобы ты знал: мне очень жаль. Никита стёр со лба испарину — батареи в Колиной квартире жарили на совесть. — Ладно, — сказал он после долгого молчания. — Проехали. — Расскажешь, что случилось у тебя? — попросил Коля, глядя щенячьим взором. И Никита рассказал. Про жуткую аварию, в которой чуть не погиб. Про операцию, про месяцы восстановления. Про горы лекарств и долгие часы наедине с неутешительными мыслями. Коля слушал, и его лицо наливалось румянцем. Никита хотел бы верить, что от стыда. Это имело значение до сих пор — хотя, по большому счёту, Колино раскаяние не было способно изменить прошлое и облегчить Никите его страдания за минувший год. — Сначала я ждал, что ты напишешь, позвонишь, приедешь. Потом до меня дошло, что этого не произойдёт, и перестал. — Прости меня, Никита… — А потом понял, что это ложь и я жду всё равно. Гадал, почему, за что ты со мной так поступил. — И когда ты перестал ждать?.. Никита ничего не произнёс, но Коля понял всё по взгляду. — Господи, Ник. Он протянул руку, сжал пальцы Никиты, посмотрел в глаза. — Я думал, ты давно меня забыл. Пытался аккуратно выяснить, есть ли у тебя кто-нибудь. Толком ничего не узнал и решил, что конечно же есть. Не отстраняя кисть, Никита фыркнул: — Шерлок Холмс из тебя никудышный. — А как иначе? Ты такой классный, красивый, добрый. Ты гораздо лучше меня. — У нас опять соревнование? — Скорее техническое поражение одной из сторон, — улыбнулся Коля, но затем вновь посерьёзнел. По его пальцам пробежала лёгкая дрожь, и Никита перевернул руку ладонью вверх, сжимая их в жесте поддержки. — Мы могли бы попробовать снова? Со мной непросто, я чёртов контрол-фрик, у меня проблемы с доверием, но я до сих пор люблю тебя. И пусть за окном стояла не по-майски суровая стужа, весна в сердце Никиты расцветала буйным цветом. Обида не растаяла до конца, но уже болталась, как ледышка в бурном потоке, и в долгосрочной перспективе у неё не было шансов. Никита надеялся — нет, точно знал — что его душа заживёт, как нога, а испытания, выпавшие на долю их отношений с Колей, лишь укрепят их. Блеск в голубых глазах напротив и несмелая улыбка служили тому подтверждением. И Коля обязательно поправится. У них всё будет хорошо. Никита поднёс чужую руку к губам, поцеловал и прошептал: — Я тоже.