Занавес

      Ну и заладил же ты с этим: «дайте поцеловать!», «дайте поцеловать!» - думал про себя Антон. - Что за Дон Жуан? - и если бы мысленно возможно было закатывать глаза, то Шастун бы осуществил это немедля.        Снимать новогодние выпуски особенно приятно, ведь они походят на настоящее торжество, когда собираются все приятные и родные друг другу люди, веселятся, вспоминают общие истории, прошедшие за этот и предыдущие года, а после от души желают счастливого Нового года.       И, конечно, Антон был рад увидеть всех гостей шоу за год, учитывая, что часть из них стала хорошими друзьями, а с другой половиной вышли уморительные серии. И его недовольство вовсе не вызвано и не могло быть обращено к самой Хилькевич, ведь она - ангел во плоти, которая выпорхнула на сцену, выложилась в импровизационной сценке, и сменилась другой приглашенной звездой.        Вся беда в Арсении.        Ну надо же было сходу настроение испортить своими подкатами на левую сторону! Пришлось даже выскочить под камеру, оттаскивая от запретного плода, лишь бы отрезвить заигравшегося жигало.        Но Антону оставалось лишь глубоко дышать и держать себя в руках, как учил Дима, ведь подобными истерически-ревностными сценами начинающуюся любовь не укрепить, как бы там позже Попов не оправдывался, что именно за эту вспыльчивость и влюбился в самого младшего из коллектива.        И как хорошо, что после, определенно одних из самых памятных и милых, съемок можно перестать держать в себе этот напряженный вздох сдержанной обиды. Когда Арсений выглядит таким крошечным, будучи ниже на голову, так ещё и прижатым к стенке.        – Скажи-ка мне, мой дорогой… – начал свою тихую нотацию Антон, стараясь в красноречивых, но цензурных, словах выразить свое возмущение чужому поведению.        Арсений лишь виновато хлопал ресницами и сбивал с толку, глядя этими глазами холодного голубого цвета.       – Я не хочу так выражаться, но, ты же знаешь, как мне тяжело на это смотреть. – уже более спокойным голосом доносил свои мысли Антон, ощущая сковывающие тиски угнетения на грудной клетке, где душа и сердце, безгранично сильно любящие. – Тебе, что, моих мало? – в конце проговорил Антон совсем тихо, на выдохе, пусть и с тяжестью обиды, но с разливами ласки внутри, склоняясь к старшему ближе, почти как в поцелуе. Том самом, который так настойчиво требовал Попов на сцене.        – Прости, Тош. – так же осторожно шепчет Арсений, чувствуя особый трепет в солнечном сплетении, когда нежно обнимает Шастуна за плечи и шею, притягивая ближе, льнет к высокой фигуре, желая только этого интимного тепла, уже безо всяких откровенных флиртов и развязных поцелуев огненной страсти.        Он только осторожно прикасается губами до шеи: от адамового яблока, которое запечатлело на себе тонну таких тактильных ощущений, и до ворота белой рубашки, скрывающей острые ключицы, тоже излюбленные участки для выражения любви. Попов дышит, ставшим уже родным, запахом духов и кожи Антона, одновременно раздумывая над искуплением своей вины.        Шастун охотно принимает участие в новом витке их откровений, желая уже сполна в них окунуться во время грядущих новогодних каникул. Некоторая скромность, овладевающая старшим после небольших перепалок, всегда умиляла Антона, а его невесомые прикосновения вызывали щекотку, следом за ней и тихий смех, который растапливал льды переживаний.        – Уже лучше? – деликатно шепнул Арсений, чтобы не спугнуть момент.        – Лучше. – вторил ему Антон, совсем освобождая голову от неприятных мыслей. Наконец растворяясь в их любви.