12 to 12

             Импульсивность её решений сравнима с лесными пожарами — неконтролируема и распространяется на огромные территории. Иначе она не может объяснить, почему стоит на пороге европейского бара и как последняя дура на что-то надеется.       Сбежать не просто из Невермора, но и вообще из всего Вермонта при первой же возможности в виде внеплановых промежуточных каникул после очередной учинённой катастрофы за авторством семьи Аддамс — это спонтанное решение. Насколько это возможно. Сбежать в Швейцарию — спонтаннее некуда.       То, что Энид предварительно выдала ей маршрут, расписание общественного транспорта и список необходимых адресов, — мера необходимости. Распечатанные листы со всей информацией скручены в тугую трубу и сейчас оттягивают рюкзак. Уэнсдей вздыхает, вспоминая причитания подруги о том, что всё было бы проще, будь у неё телефон. Это лишнее.       Нужный ей бар находится в старом шале у подножия Райхенбаха, в нескольких милях от частной академии для одарённых изгоев и от невероятно переоценённого водопада. Аддамс кажется, что она всё равно слышит грохот воды. Фасад деревянного здания перед ней украшен резьбой с кельтскими узорами. Особенно много вырезанных воронов. Её уже тошнит от этих птиц.       Уэнсдей поднимает взгляд. Над входом в дом — тусклый пузатый фонарь и начавшая ржаветь вывеска с готическим шрифтом. Откровенно безвкусным.       Schwarzsee Hexe. Ведьма Чёрного озера. И наклейка «свободно для посещения всех видов изгоев» на стекле у входа.       Очаровательно.       Она пришла за час до открытия. Она до сих пор не знает, зачем.       Не позволяя себе думать и анализировать дальше, Уэнсдей толкает дверь и шагает внутрь под звон колокольчика. Она сбежала в Канзас до начала учебного года только чтобы найти маньяка, играющего в куклы. Она пробила собой окно, вылетев со второго этажа Уиллоу-Хилл. В её силах справиться и с... этим.       Бар, который по заверениям Энид ей нужен, оказывается мрачным. Не в том смысле, который ей нравится. Слишком уютный. Повсюду тёмное дерево, будто бы каменные стены, низкие потолочные балки. В углу рядом с основным проходом трещит камин с чугунной решёткой в форме паутины. За ней тлеют дрова с запахом хвои, из-за чего в помещении немного душно. Грубо сколоченные столы, длинные лавки, почти растаявшие свечи.       Аддамс осматривается, чтобы выиграть себе время. Недостойно то, что она избегает взглянуть своему страху в глаза, особенно с учётом того, что она уже в его логове. Буквально.       Наконец, её внимание останавливается на барной стойке. Она вырезана из цельного ствола тёмно-бордового дерева и украшена вычурными узорами по всему фасаду. На полках за ней множество бутылок, подсвеченных для привлечения кошельков туристов.       Дыхание всё-таки позорно спотыкается, когда она видит истинную причину своего визита в другую страну. Хорошо, что Вещь сейчас снуёт между туристическими лавками на другой стороне улицы в поисках замысловатых бронзовых колец. Он бы припоминал ей эту слабость до конца жизни. Его жизни, с наибольшей вероятностью, если бы он правда рискнул сделать это.       Ксавье как будто совсем не изменился. И в то же время он выглядит несколько... другим. Взрослее. Спокойнее. Счастливее. Не таким, каким она его запомнила или ожидала увидеть. Прошло не так много времени. Это странно.       Он пританцовывает и подпевает негромко играющей песне, то и дело сдувая длинную каштановую прядь, падающую ему на глаза. Аддамс предполагает, что это из современного «инди», как ей объясняла Энид. Безвкусно. Сбивает атмосферу. Здесь должно играть что-то из национальных мотивов, раз это заведение претендует на соответствующую эстетику.       Торп усердно натирает полотенцем резной хайбол, едва ли не уткнувшись носом в свою работу. Он в тёмной, плотно прилегающей к телу футболке, его волосы частично собраны в пучок на затылке. Он ловко крутит высокий стакан, ставит его в ряд к остальным и берёт следующий. Поразительно, как пальцы у него могут одновременно быть заняты делом и отбивать незамысловатый ритм.       То, что он её не замечает, ей одновременно и подарок, и проклятие. Уэнсдей может рассмотреть его. А может сбежать, пока не стало слишком поздно. Она отступает на полшага к двери.       Когда к ней обращается незнакомый голос, обнаруживая её присутствие, она стискивает зубы до скрипа. Ощутимый акцент почти оскорбителен — она спокойно владеет немецким.       — Мисс, простите! Мы ещё не работаем.       Уэнсдей переводит суровый взгляд на парня в такой же форме, что и Торп. У него тёмные кудри до линии челюсти, острые скулы и серо-зелёный взгляд. В этот бар специфично берут мальчиков с длинными волосами и грустными глазами?       Она даже не успевает ничего ответить — на весь зал раздаётся звон разбивающегося стекла. Не нужно обладать мудростью Соломона, чтобы понять, что Ксавье наконец-то её увидел. Его взгляд уже прожигает ей висок в стремлении подобраться ближе к мозгам. Как будто теперь он готов искать её даже в полной людей комнате. Не говоря уже о пустом баре в Швейцарии, где, по-хорошему, никого из них вообще не должно быть.       Кажется, второй бармен не знает, за что хвататься в первую очередь — то ли выгонять посетительницу, пришедшую вне графика работы, то ли ругать неуклюжего напарника.       Аддамс остаётся непринуждённой и невозмутимой. Нисколько. Ничем, кроме тихого на выдохе:       — Уэнсдей?..       Она оборачивается с видом человека, который собирается наблюдать за гильотиной, пока та летит к его шее.       Ксавье смотрит со смесью эмоций, которые она не может разобрать. Он как будто на грани восторженного визга, который характерен для Энид, и панической атаки. Молчание провисает между ними густым и искрящимся напряжением. Ей нужно что-то ответить.       — Здравствуй, Ксавье.       Это звучит жалко. Но Уэнсдей необходимо разобраться с картами, которые ей сдали, и начать с хоть чего-то.       Её счастье, что Торп быстро приходит в себя. Он облизывает пересохшие губы, сглатывает и с трудом отводит от неё взгляд. Чувство, будто он отдирает его насильно, поражённый происходящим настолько, что не находит для себя другого места в этом мире, кроме как быть прикованным к ней. Эта мысль как-то совершенно необъяснимо обжигает желудок.       — Доно, она моя... она со мной! И мне нужно на перекур, — он обращается ко второму парню, виновато потирая заднюю сторону шеи.       Его напарник явно недоволен этим, но после презренного фырканья достаёт из заднего кармана мятую пачку сигарет и зажигалку. Он бросает их в Ксавье и идёт в техническое помещение, бурча что-то неразборчивое.       — Эй, а... — Торп неловко указывает на барную стойку, за которой наверняка до сих пор уродливыми звёздами рассыпаны осколки разбитого бокала.       Доно только цокает языком и довольно беззлобно замахивается взятой из кладовки шваброй:       — Иди уже!       Ксавье разменивается на благодарности ещё пару мгновений. Уэнсдей наблюдает. Она не знает, что чувствовать. Её рёбра сжимают сердце, как объятия Железной девы. Это странное чувство. Оно ей не нравится.       Она моргает, когда Торп машет ей, зовя за собой. Он не рискует прикасаться, но смотрит так по-глупому трогательно, что от этого тошнит. Он должен хотеть увидеть её в Аду после всего, что она сделала с ним, а не быть... таким.       Уэнсдей молча движется следом, исподлобья изучая его спину. Эта абсолютно точно дешёвая и неприятная на ощупь футболка обтягивает его мышцы. Она не знала, что они у него есть. Но она видит очертания предельно явно, хотя парень по-прежнему тощий как цапля. Зачем-то фиксирует в памяти, прекрасно зная, что это бесполезная информация, которая ей не пригодится.       Торп выводит их на задний двор. Он придерживает ей дверь, делая это так же естественно, как и её отец, помогающий матери выйти из семейного катафалка. Уэнсдей хмурится, но позволяет, спускаясь по короткой бетонной лестнице.       Здесь не очень много места. Она хотела бы больше пространства для манёвров. Это ощущается как ловушка.       Бесит, насколько её бывший одноклассник нетороплив. Она ожидала более бурной реакции, когда они останутся одни. Но Ксавье всего лишь распускает волосы, оставляя резинку браслетом на запястье. Вытряхивает сигарету из пачки и убирает ту в задний карман. Зажимает фильтр губами и чиркает зажигалкой, нелепо скосив глаза.       Когда крошечный огонёк загорается оранжевой точкой в начавшихся заниматься сумерках и всё заполняется густым дымом, отдающим вишней, Аддамс не выдерживает:       — С каких пор ты куришь?       Торп затягивается, а потом запрокидывает голову и выпускает неровные светло-серые кольца, смакуя и красуясь. Когда он снова смотрит на неё, на губах у него изломанная напряжённая улыбка:       — С тех пор, как меня выпустили из тюрьмы Джерико.       Если он хотел ударить её, мог бы выбрать менее низкий повод. Уэнсдей всё равно. Она безразлична к чужим страданиям. Её лицо остаётся абсолютно непроницаемым. Всё, что видит Ксавье, всего лишь его воображение.       — Прости, — он виновато хмыкает, на мгновение опуская взгляд. Перед следующей затяжкой сталкивает то самое, больше всего интересующее его, — Что ты здесь делаешь, Уэнсдей?       У неё нет готового ответа. Он был. Но все мысли сейчас разлетаются, как выбравшиеся из кокона новорождённые пауки — хрупкие и отважные. Уэнсдей не может поймать ни одну.       Она говорит первое, что ей попадается на язык:       — У меня расследование. Нужно проверить одну теорию.       Торп после таких слов напрягается, замирая. Он делает ещё одну затяжку, хмурится и уточняет:       — Просто для протокола: на этот раз я тоже в списке подозреваемых?       Это забавно — то, как он снова боится за свою жизнь с появлением в ней Уэнсдей. Даже льстит. Она могла бы заставить его бояться сильнее, надавить намёками и подозрениями, удивить и поразить своим новым безрассудным решением. Слишком легко и просто.       — А есть основания?       Аддамс смотрит так, что это заставляет его таять. К сожалению, Ксавье понимает шутку. Опускает взгляд, смущаясь, и улыбается до провалов ямочек на щеках. Он дёргает плечом и стряхивает пепел от сигареты им под ноги, фыркая:       — Ну, в швейцарской тюрьме я ещё не сидел. И не имею желания, если честно!       Аддамс чувствует, как уголки её губ сами собой ползут чуть вверх:       — Хорошо.       — Почему ты не отвечала мне во время каникул?       Обвиняющее откровение неожиданно бьёт крюком под рёбра. Уэнсдей чувствует себя слизняком, на которого высыпали соль. Она выпрямляет спину и гордо вздёргивает подбородок:       — Я не получала от тебя никаких сообщений.       — Получала.       — Нет.       Ксавье вздыхает, первым прекращая это столкновение лбами. Он прикусывает сигарету, выпуская дым через нос как нескладный долговязый дракон, и достаёт из кармана телефон.       Он сосредоточено стучит по экрану и принимается листать. Аддамс знает, что ей сейчас предоставят доказательства. Её больше беспокоит, что в его окружении, очевидно, слишком много людей, которым он пишет. Ей кажется это возмутительным.       Когда телефон разворачивают в её сторону, она видит историю переписки. Последние сообщения написаны за день и в день её возвращения в Невермор. На тот момент её собственный телефон уже пару месяцев как был сварен заживо. Она не вчитывается в написанное, потому что желудок и без того окатывает прилипчивым крапивным жаром, от которого начинает мутить.       — Я волновался, — Торп хочет звучать обеспокоенно, но она слышит нажим в его голосе. Ей же хочется протестовать.       — Я растворила телефон в кислоте.       Он выглядит так, будто она ударила его ножом. Это глупо — так переживать из-за какого-то устройства, которое разжижает мозги. Догадку, что его на самом деле задело что-то более личное, Уэнсдей осознанно заталкивает куда поглубже.       Ксавье вздыхает, поджимает губы и убирает мобильный в карман джинсов. Он перехватывает сигарету двумя пальцами, докуривает её в одну глубокую затяжку и выбрасывает окурок в жестяную банку из-под консервированных персиков, подвешенную за погнутую крышку на перила.       Аддамс наблюдает. Изнанку рёбер всё ещё скребёт странное чувство — чего-то хочется, но всё делается неправильно.       Они оба молчат какое-то время. Ксавье медленно выдыхает сначала через нос, а потом, остатки дыма, слабым неровным кольцом. Прикрывает глаза, кивает себе и, хлопнув по карманам, говорит слишком буднично и непринуждённо. Наигранно. Аддамс ему не верит.       — Что ж, скоро начнут возвращаться туристы с вечерних экскурсий, надо успеть всё подготовить. Рад был увидеться, Уэнсдей. Кошмарных приключений тебе здесь.       Он начинает разворачиваться, чтобы открыть дверь и пропустить её обратно в помещение бара. Приходится импровизировать.       — Как тебя допустили к работе барменом? Ты несовершеннолетний.       Уэнсдей не уточняет, что ко всему прочему Ксавье явно работает в вечерние или ночные смены. Это нарушает закон. Его отец в курсе?       Торп усмехается. И, по крайней мере, снова поворачивается к ней. Но не смотрит в глаза. Дёргает плечом, шмыгает и признаётся:       — Согласно водительскому удостоверению, мне девятнадцать.       Он стягивает с запястья резинку и принимается собирать волосы. И зачем-то заговорщицки добавляет:       — И, возможно, мне помогла одна сирена со старшего курса. Симон классная.       От того, как мечтательно он причмокивает при упоминании девушки, у Аддамс сводит скулы. Эта Симон своими поступками как минимум бросает тень на учения де Бовуар, что обратно пропорционально уровню «классности». Даже если одинаковое имя не требует ответственности и соответствия идеологии феминистского движения.       Пауза снова затягивается. Уэнсдей не знает, что говорить и что делать. Она не понимает, зачем стоит здесь и добровольно подвергает себя этой пытке неловкостью. Ксавье сейчас перед ней — высокий, тощий, с собранными в пучок волосами, смотрит грустными глазами и всё равно улыбается так, будто рад её видеть. И это после всего, что она с ним сделала. Он сумасшедший.       Аддамс открывает рот на тихом вдохе, полагая, что ей действительно следует попрощаться и как можно скорее уйти, пока всё не стало только хуже. То, что она произносит в итоге, удивляет даже её саму:       — Мне жаль.       Ксавье поражён не меньше. Она никогда не видела столько оттенков эмоций за такое короткое время. И она не уверена, что может правильно их все распознать. Это замешательство? Удивление? Разочарование и восхищение? У неё начинает болеть голова и рябить в глазах.       Она моргает, прогоняя лишний шум из ревущей от мыслей черепной коробки. И произносит скороговоркой:       — За всё произошедшее. И за твой подарок в том числе.       Когда парень наклоняет голову к плечу, ей кажется, что он, возможно, не расслышал её. А потом она чувствует тёплое прикосновение чужой ладони тыльной стороной к своему лбу. Пахнет табаком. Не то чтобы отвратительно, но от него — непривычно.       — Ты не заболела, Уэнсдей? Приезжаешь в другую страну, невесть как находишь меня, извиняешься, — Торп смущённо улыбается и быстро убирает руку, вдруг сам поразившись своей смелости. Хочет бросить это небрежно, но напряжение всё равно звенит в его тоне, — Картину ты тоже растворила в кислоте?       Уэнсдей сглатывает вставший поперёк горла сухой ком. Место, где он её дотронулся, горит. Она забыла отстраниться и вывернуть ему запястье. Её реакция на раздражители стала воистину отвратительной. Приходится заставлять себя бороться с чужим вниманием и удерживать своё собственное:       — Нет, она... она была мне полезна. На удивление.       — Расскажешь?       — Долгая история.       Её ответ губительно резок. Равновесие между ними и без этого очень условное, а она самолично только что качнула его в пропасть. Отличная работа.       Уэнсдей сжимает ладони в кулаки, царапая ногтями кожу. Ей хочется сказать что-то ещё, вытянуть саму себя за косы из этого болота растерянности, потому что она тонет и вязнет в зелени глаз напротив. Темнота вечера могла бы её спасти, но она впервые чувствует себя в ней беззащитной и нервной.       Ксавье качает головой, улыбаясь каким-то своим мыслям. И вдруг спрашивает, потирая заднюю сторону шеи, что делает его по-мальчишечьи нескладным и зубодробительно привлекательным:       — Как долго ты будешь здесь, Уэнсдей?       Её голос остаётся ровным и спокойным, скрытым за холодными пластинами, чтобы юркая глупая надежда не просочилась наружу:       — Я уезжаю в пятницу.       Это неправда. Она не купила обратные билеты. Ксавье не обязательно об этом знать.       Он кивает, раздумывая. И неопределённо ведёт рукой, перебирая пальцами в воздухе. Это нервное. Аддамс засматривается.       — У меня завтра выходной и одна пара по руноведению утром. Если хочешь, можем пойти к водопаду в обход туристических маршрутов или в городскую библиотеку, вдруг тебе нужна какая-то информация для твоего расследования, или мы могли бы просто...       — Да.       Она не собирается дослушивать. Она не собирается давать себе время на раздумья. Это лишнее.       Торп улыбается её поспешному ответу. Поджимает губы, ведёт плечами. Он либо понимает все её невысказанные желания, либо до сих пор до смешного наивен и готов прощать ей всё в обмен на расположение и хрупкое обещание провести время вместе:       — Договорились. А встретиться можем...       — Я сама найду тебя, Ксавье.       Перебить его дважды могло бы быть невежливо, но Уэнсдей всё равно. К тому же, ей и без этого хватит демонстрации рыцарских жестов в ближайшем будущем. Она удерживает взгляд парня и дёргает бровью, пряча в уголках губ победную улыбку.       Он сдаётся, конечно же.       — Знаешь, с телефоном всё было бы проще. Но я боюсь, что следующий ты скинешь со склона Райхенбахского водопада.       — Только если он снова будет издавать эти отвратительные пищащие звуки.       Торп удивлённо вскидывает брови и нервно смеётся коротким всплеском веселья. Каштановая прядь выбивается из-под резинки и падает ему на лоб. Инстинктивное перфекционистичное желание потянуться навстречу и убрать её получается подавить уже когда рука начинает движение. Уэнсдей делает вид, что поправляет ворот своего пальто.       — Ты что-нибудь слышала про виброрежим? — Ксавье фыркает.       Её молчание и выражение лица говорят ему больше, чем могли бы слова. Он вздыхает так громко и с таким наигранным страданием, что Аддамс почти готова ударить его по рёбрам. Просто чтобы не зазнавался. И чтобы убедиться, что его футболка действительно из дешёвого противного материала, может быть.       Торп ловко переводит тему, когда молчание снова начинает едва-едва накаляться. Как будто он ориентирован на неё настолько, что способен чувствовать малейшие колебания и балансировать, чтобы создать видимость нормальности происходящего. Уэнсдей это ценит. Не в нём конкретно, конечно же, а в людях вообще. Так легче и удобнее.       — Мне уже пора, но... может, хочешь что-нибудь? У нас есть прекрасный чай с альпийскими травами и мёдом, а ещё скоро будет готов пирог с лесными ягодами, он подаётся с вишнёвым соусом и это...       — Хорошо, — просто соглашается Аддамс. Но она также не собирается упускать другую, более соблазнительную возможность, — Что ты можешь приготовить из барной карты?       Торп снова прыскает, цокая языком. Он чуть ёжится от внезапного порыва ветра, и неохотно отвечает, явно скромничая и красуясь:       — Ну-у, вообще всё. Доно говорит, что лучше всего у меня получается Шварцзее Шаттен. В основе тёмный ром и ежевичный сироп. Но ты уверена, что хорошая идея пить алкоголь? Я имею в виду...       Уэнсдей в который раз за вечер не даёт ему договорить.       — Дядя Фестер на мои девятые именины наливал мне текилу экстра аньехо. Идём.       Она делает шаг вперёд, напирая и демонстрируя окончательность своих намерений. Ксавье отступает, чтобы пропустить её вперёд. В его взгляде искрится веселье и смутно знакомое обожание, от которого опять сдавливает грудную клетку.       Аддамс протискивается мимо него, задевает плечом грудь и ныряет под руку, придерживающую дверь. Она останавливается на пороге и оборачивается, гордо заявляя:       — Твоё произношение ужасно.       Ей интересно проверить реакцию. На немецком Ксавье спотыкается и путается в звуках, и это сравнимо с пыткой. Уэнсдей хочет услышать, как он говорит что-нибудь ещё.       — Все так считают, — Торп только довольно фыркает, светясь как начищенный коллекционный цент.       Он бесстрашно смотрит ей в глаза, изучая. Зелёные к чёрным — в полумраке получается слишком откровенно и лично. Они замирают слишком близко друг к другу.       Уэнсдей чувствует, как тяжелеет дыхание и щекам становится теплее даже от короткого контакта с другим телом. Она моргает, стараясь не подпускать наваждение слишком близко.       Ксавье улыбается, поджимая губы. И слегка подталкивает её, чтобы она двигалась дальше. Милостивые оккультные силы, они в Швейцарии — из всех стран мира. Она приехала, чтобы найти его и чтобы... что. Хорошо, что он не задаёт вопросов, потому что у неё всё равно нет на них ответов. По крайней мере, пока.       Это глупо, но Уэнсдей всё равно подхватывает игральную кость. Она отступает спиной вперёд, удерживая взгляд Торпа, пока он не пойдёт к ней и не закроет дверь, ведущую на задний двор, а в коридоре не станет совсем темно. В последних проблесках тусклого света ей думается, что нет ничего, кроме этого момента, что могло бы стать смыслом, последним и решающим фрагментом пазла.