Богини Смерти

Тут нет ветра, но мое легкое, белое платье колышется, путаясь между бедрами, когда я иду. В холодильнике нет еды, но он все равно с перерывами гудит, словно работает — пускай шнур вырван из розетки и сломан. Со временем учишься подмечать эти детали, но делать вид, что все так и должно быть — что все правильно и в этом совсем нет ничего странного. Что неестественного размера отпечатки ног не появляются посреди ночи на холодном, деревянном полу, который не скрипит только когда я иду по нему, что всегда сидеть с закрытыми дверьми и ходить в туалет только парами — это нормально. Это наша жизнь. Точнее, их жизнь — моя жизнь не имеет ничего общего с ними. Я иду по коридору, каждая дверь, стоящая на моем пути — а их немало — закрыта, мои шаги практически беззвучны, но я слышу, как они рикошетят по стенам и отлетают обратно, падая к моим ногам, преклоняясь передо мной, создавая бесформенную материю красоты мира, который находится только в моей голове, и единственный звук в котором — стук моих лакированных каблуков. Я не ухмыляюсь осознанию этого и не чувствую превосходство над кем-либо из тех, кто заперся в этих маленьких, темных комнатах, и сейчас боится даже дышать, несмотря на то, что я все равно слышу их мысли. Хотя, скорее, чувствую — я чувствую их страх и бесконечную какофонию бессмысленных цветов, никак не связанных друг с другом, которые не создают ни гармонии, ни контраста, поэтому я считаю их пустышками. Мне это неинтересно, но я знаю, что они этого боятся, поэтому никогда не могу устоять. Моя комната самая последняя. Я живу одна. Я не забочусь о социализации, меня не беспокоит дружба и деловые связи, я могу сделать все, что только вздумаю, сама, и мне не нужно чужое плечо, а нас учили, что дружба — это бескорыстность, но при этом — взаимопомощь, а я не хочу ни спасать, ни быть спасенной. Меня устраивает такая жизнь. Я услышала Воспитательницу. Ее каблуки звучат острее, чем обувь остальных девочек, и она не боится меня — я уважаю ее только за это, но иногда неосознанно пытаюсь запугать. Пытаюсь сделать что-то глупое, выставить себя напоказ, но при этом выглядеть уверенной и сильной — распугать десяток голубей взглядом, заставить деревья склониться передо мной, и пугаю я этим всех, кроме Воспитательницы. И в этом есть свои минусы — целую ночь чужой страх гремит над моими ушами, как навязчивые слезы цикад, и не дает уснуть. Я — запятнана чужими мыслями. Я — сплетня. Я — образ, вышедший из головы сценариста кошмаров, абсолютно случайно оживший, выползший с полотна. Но с Воспитательницей идет еще кто-то. Это юная душа, не запятнанная волнением и безнадежностью — от нее веет заинтересованностью и едва уловимым отчаянием, которое она пытается скрыть, всеми силами спрятать, словно она знает, что я почувствую — что я захочу почувствовать — но она даже не догадывается, что сама того не подозревая только раззадорила мой аппетит. Я цепляюсь за белоснежную простынь едва отросшими ногтями, и они сгибаются, как проволока — я не чувствую дискомфорт. Я знаю, что они приближаются, ориентируясь на звук шагов Воспитательницы и аромат усиленного любопытства, и теперь я слышу легкую походку вприпрыжку и других девочек, которые повысовывались из своих комнат, наблюдая за юной душой, вцепившись в дверные ручки трясущимися руками, и я разогреваюсь. Я встаю и подхожу к двери, интуитивно понимая, что юную душу ведут ко мне. Дверь резко распахивается, и я сразу встречаюсь глазами с юной душой. Ее глаза мутные, смешанные, и я не могу разобрать оттенок. Я понимаю, что это недобрый знак, но это впервые за долгое время заставляет меня оскалиться улыбкой, обнажив клыки. Она улыбается в ответ, но я этого не замечаю. Ее внешность миловидна — слишком мягкие черты лица для такого места, слишком неиспорченная натура, я сразу улавливаю, что юная душа полна невинности, и прикидываю, как долго она продолжит озарять это проклятое здание и гниющие души светом. Наш зрительный контакт, не промелькнувшая, но назревающая неприязнь и напряжение, по ощущениям, длятся бесконечно, но на деле проходит меньше минуты. Все так заворожены этим зрелищем, что продолжают наблюдать, переодически ныряя вглубь комнаты, когда создается ощущение, что мы собираемся разорвать эту едва уловимую, необыкновенную связь, с которой я сталкиваюсь впервые — впервые за всю жизнь я не могу четко сказать, что будет связывать нас с человеком и почему мы продолжаем смотреть друг на друга, задерживая дыхание. Это был не страх — это был риск. Воспитательница не решает рушить наше хрупкое нечто, и только когда я моргаю, словно позволяя ей вставить слово, она начинает говорить. — Познакомься. Это — новенькая. Она будет жить с тобой. Ее зовут Морриган. Морриган, это твоя новая соседка — Калма. — голос Воспитательницы как обычно строг, с проскальзывающими стальными нотками, но в нем читается что-то необычное — похожее на беспокойство и предвкушение. Я застываю, изображая огромную, властную статую и хрупкую фарфоровую фигурку одновременно, всем видом пытаясь показать, что ко мне лучше не приближаться, но я знаю, что не смогу спорить с Воспитательницей — мне придется только пытаться выпроводить юную душу, напугать ее, заставить этот неопытный свет возненавидеть меня. Мне становится интересно, как она осиротела. Пока я переключаю свое внимание на мысли о ее прошлом и настоящем, Воспитательница оставляет нас наедине, и я, пару секунд смотря на нее, но на самом деле куда-то мимо, куда-то позади ее низкого силуэта, резко разворачиваюсь, прикидываясь диким животным, и падаю на свою постель. Веками заправленная кровать стоит напротив моей — каждая комната в этом здании была рассчитана на двух людей, но через какое-то время в них поставили больше кроватей и тумбочек, так что теперь в них располагается от пяти человек. Моя комната самая маленькая из всех, но я никогда не жаловалась — я могу чувствовать власть и свободу вне зависимости от места, в котором я временно ночую, особенно если я знаю, что на самом деле моя крыша — грозовые облака, а стены — это обыкновенная иллюзия, порожденная извращенной человеческой фантазии. Впервые я так радуюсь тому, что я не из таких. Я утыкаюсь взглядом в потолок, ощупывая силуэт юной души шестым чувством. Она мягка и не отличается резкостью, и я борюсь с желанием презрительно фыркнуть в ее сторону, показав, что я думаю о ней — об изнеженной натуре, о надежде попасть к новым родителям, и обо всем том, что я не могу нащупать, не вступив в близкий контакт или не почувствовать страх, но она не боится. Она медленно садится на свою кровать, прислоняясь спиной к изголовью и утыкаясь головой в холодную стену. Я чувствую ее медленные движения и слышу, как она расслабляется. Ее дыхание выравнивается и пульс приходит в норму после долгой дороги и подъема по лестнице. Я не сплю по ночам, но ей необходим сон, поэтому я занимаюсь тем, чем занимаюсь обычно, когда у меня нет возможности поблуждать по холодной траве босыми ногами — смотрю в потолок, обрисовываю чужие силуэты и легким бризом, навязчивым страхом, глупой притчей и местной легендой проникаю в чужие сны. Ночь длится непривычно долго, потому что от путешествия по коридору меня отвлекает мирный сон напротив, без сновидения. Меня напрягает ее расслабленность — даже обычные люди чувствуют, что со мной что-то не так, сторонятся меня и чувствуют тревогу в моем присутствии, а она может спокойно спать на сидя, зная, что я не сплю и наверняка наблюдаю за ней. Мне непонятна ее природа, и я даю себе слово узнать больше о том, что она такое, даже если ради этого мне придется рискнуть. Каждое утро Воспитательница будит нас колокольчиком. Не все его слышат, поэтому некоторые пропускают завтрак. На завтраке я сижу в самом центре огромной толпы из девочек-сирот — крупное пространство выделено под столовую с несколькими столами и бесконечным количеством стульев. Мы не видим кухарок и не знаем, где они берут еду, если наш холодильник не работает, но никто не задает вопросов, особенно в моем присутствии. За завтраком юная душа сидит прямо напротив меня, изредка глядя на меня — но не в глаза, а устремляя любопытные глазки прямо в мою душу, которая находится в области кома в горле, из-за которого я не могу поесть. За моим столом все тихо. Я всегда сажусь за разные, у меня нет компании и меня никто не зовет с собой, но за остальными столами всегда происходит абсолютный хаос — дети постарше и помладше ругаются, кидаются едой, громко разговаривают и смеются. Каждое чувство в моем теле оголяется, как провод, и я ощущаю этот балаган отвратительной пыткой, от которой мне хочется покрепче сомкнуть руки на своей шее и не то задушить себя, не то переломать каждую косточку — и так, и так я не почувствую боли. Юная душа откладывает вилку и встает одной ногой на стол. Все моментально замолкают, а Воспитательница хлопает в ладоши — один раз — чтобы показать, что ей следует перестать. Когда она встает на стол второй ногой, Воспитательница хлопает в ладоши два раза — чтобы показать, что она перегибает палку. Я чувствую болезненный укол от того, что мне она не хлопала больше одного раза. Я понимаю, что юная душа собирается сделать что-то по настоящему безрассудное и, скорее всего, жесткое, но не собираюсь этому препятствовать — мне интересно. Свысока она смотрит на меня, а я, как щенок поднимая голову, слежу за сменой эмоций на ее лице — как небрежность меняется на хитрую ухмылку и очевидное присутствие плана, как невинность начинает гнить, а из ее сердца словно начинает сочиться нефть. Я поражаюсь тому, что не почувствовала этого раньше, но не успеваю я обдумать эту мысль, как стол воспламеняется. Алое пламя нежными языками проходится от начала и до конца, загорается каждый стул — начинается абсолютная паника, но меня радуют крики боли. Она делает изящный круг, и ее белое платье — такое же, как у меня — едва заметно загорается, но огонь не подходит дальше, лишь придает платью новую, более изящную, искреннюю форму. После ее поворота загорается каждый соседний стол — пламя разрастается с невероятной скоростью, я не впервые наблюдаю за таким огромным количеством огня, но впервые вижу пожар с того дня, как я осиротела — с того дня, как я подожгла свой дом. Я смотрю вниз, уже зная, что не горю только я. Она смеется, глядя на меня, и мне все становится предельно ясно. Я понимаю, почему Морриган меня не боялась, я понимаю, что за напряжение возникло между нами — нас словно создали, как стеклянные кувшины, из одного песка. Мое сердце забилось быстрее, и я подскочила на стол, кружась в немом танце вместе с ней, прерываясь только на смех. Кожа сползала с лиц девочек, истошная агония наполняла каждую комнату, разгоралось все. Я так давно не видела настоящую, болезненную смерть — так давно не чувствовала тепла огня, который щекочет пятки и касается ладоней леспестками нежных цветов, и сейчас, чувствуя, как волнуется мое сердце и как тепло становится он алых языков, я понимаю, что дружба — это не так плохо.