Медузы, крылья и халаты

Я проталкиваюсь сквозь толпу, пытаясь дышать спокойнее, но моя голова идет кругом — не потому, что у меня внутричерепное давление или сильный стресс, а потому что в моменте она стала слишком тяжелой для моей шеи, и она пытается сбросить груз с моих нежных плеч. Я сравниваю этот непрерывный, текущий бред из расплывающихся силуэтов спешащих людей с движением беспокойных медуз — пульсация их тревоги, которую я чувствую за километр, отдает ядом и жжением от укуса, но я стараюсь слишком не задумываться об этом — если я перестану кружиться хотя бы на секунду, то от меня не останется даже косточки. Мои волосы спадают по плечам и одновременно с этим обрамляют уставшую от крыльев спину. Не зажившие шрамы чешутся, но я не смогу дотянуться до спины — а еще у меня нет времени и желания раздражать еще свежую рану, ведь мои крылья еще не успели распуститься как следует после того, как прошлые обрезали. Я помню, как я плакала и помню, как белые перья, которые так красиво сочетались с моими черными волосами, впитывали тягучую, яркую кровь. Она совсем не свертывалась — не успевала свернуться, один удар поступал за другим. Я уже не помню, чем меня били, или не хочу вспоминать — был ли это кнут или просто рука — легче представлять, что этого не было. Мои новые крылья растут сероватыми. Я уверена, что дальше белый начнет прослеживаться, но мне все равно неприятно — я любила этот нежный, белый цвет, который так напоминал мне первый снег, любимый мною в детстве. Если мои крылья пострадают еще раз, они отрастут совсем черными, а я этого не хочу. Возможно, определенного рода изящность будет прослеживаться в отсутствии контраста между моими волосами и крыльями, но я буду думать об этом тогда, когда наступит время — я довольствуюсь серым, хотя будь у меня выбор, я бы ни за что его не выбрала. Мне придется прятать крылья, чтобы они снова мне не навредили, но они вырастают такими крупными, что уже ничто не помогает — сложенными они похожи на огромный горб на моей спине, слишком большой для того, чтобы быть естественным. Я не стыжусь их, но их боятся остальные. Это приносит мне дискомфорт, но я не пытаюсь что-то сделать. Только иду. Моя черная голова и маленький горб под платьем из пока что маленьких крыльев выделяются на фоне голубой, мелькающей толпы. Они все кричат и ругаются, все взгляды устремлены на меня. Я обнимаю себя руками, переодически потирая локти. Голова так тяжела из-за нимба. Я вознесусь, и тогда мне будет легче — нужно лишь перетерпеть. Все проходит, и хорошее, и плохое, и это — не исключение. Я совсем не боюсь, я иду уверенно — уверенней, чем в прошлый раз — но меня все равно трясет. Босые ноги подгибаются, а дыхание прерывается — от этого меня начинает тошнить, я не люблю, когда мои легкие делают так, но я не властна над ними — я и не пытаюсь получить эту «власть» — растяжимое, непонятное, неправильное понятие, пускай мне и нравится, когда кто-то стоит выше меня, когда кто-то отдает приказ. Кто-то, кроме безликих в белых халатах — их приказы мне не по душе. Мне тяжело идти, мои крылья давят на мою спину, и я сгибаюсь, сдерживаясь, чтобы не застонать — не то от боли, не то от неприязни. Будь у меня крылья, я могла бы летать над этой глупой, муравьиной толпой, и быть кем-то лучше, чем они, стоять выше — пускай два последних пункта и не были моей целью, после того, как они отрезали мои старые — большие, белые, родные — крылья, я всерьез задумываюсь об этом, но желание, которое вызывает тревогу — навязано обществом, и это не истина. Но моя ситуация совсем другая. Я вынуждена. Вообще-то, мне никогда нельзя было летать. Безликие в белых халатах всегда связывали мне крылья белыми, как сон, тряпками, которые раздражали глаза. Они всегда говорили, что так будет лучше для меня — размах моих крыльев причинял слишком много боли окружающим, а мне было тяжело существовать с ними за моей спиной, но мне было намного, намного больнее, когда они их резали, а теперь раздражение на спине будет преследовать меня до конца роста крыльев, и мне придется терпеть, потому что иначе я лишусь этой толпы и вернусь к мягкой ткани. Это платье напоминает мне их тряпки, хотя оно намного свободнее и легче. Ни у одного человека из толпы медуз нет ни лица, ни личности, ни прошлого. Они одеты кто в костюмы, кто в платья, кто в футболки с динозавриками. Я смеюсь, глядя на это нелепое зрелище, несмотря на то, что я уже ползу за коленях — мне так больно, что я больше не могу держаться на ногах, но я продолжаю ползти, потому что моя цель — все, что имеет значения — и все лишь смотрят на меня, теперь немного сгибая голову, ведь я уменьшилась в размерах. Я замечаю, что мои пальцы дрожат, и что ни у кого из синих людей на самом деле нет глаз. Я бы не сказала, что толпа начала рассасываться — это толпа никогда не рассосется — но они как-то меня заметили. Мои зрачки трясутся, когда я, не поднимая головы, устремляю на них взгляд — безликие, но без белых халатов и со шприцами. Мне знакома эта картина, поэтому я начинаю ощутимей трястись и пытаюсь отползти назад, но силы стремительно покидают мою душу и тело, оставляя меня в одиночестве в такой важный момент, и я чувствую себя преданной. Я хочу встать самостоятельно, доказать, что завишу я только от себя, а не от чего-то свыше, но у меня кончаются силы даже на то, чтобы дышать. Безликих в белых халатах легко узнать — из кожа не синего, а бежевого цвета, но никогда не такая белая, как у меня. Мне интересно, как выглядит мое лицо — неужели на месте некогда симпатичных глаз, носа, рта у меня тоже сплошная каша, только другого — моего собственного, неповторимого — цвета? Безликие со шприцами проходят сквозь толпу медуз, но их силуэты не растворяются — просто на секунду приобретают дымный контур — только некоторые синие люди отшатываются и неразборчиво кивают моим мучителям. Когда они подхватывают меня за руки и ставят на ноги, единственное, что вырывается из меня — протяжный крик, который я слышу будто со стороны. Это было последним, что мне хотелось бы сделать, зная возможные последствия, но я не просто закричала, а попыталась вырваться — игла впилась в мое предплечье больнее, чем обычно, и я взвизгнула, но перестала дергаться, чтобы синяк на моих худых и бледных руках не стал еще больше после того, как блестящая острая штука пустит мне кровь. Я представляю, как трагично все закончится, но пока что не впадаю в траур касательно моих крыльев — они еще слишком маленькие и не могут послужить причиной. Безликие все равно не нелюди. Проблема только в том, что я не знаю, в чем дело — куда я бегу, почему сейчас мне так больно и почему странная тряпка, некогда связывающая мой белоснежный дар сейчас покоится на моих руках, намертво связывая их, а гнусная компания безликих окружает меня, замыкая кольцо, ограждая от толпы людей-медуз, снова изолируя меня от мира, снова ведя меня в пространство, в котором пахнет таблетками, чужой — и моей собственной — агонией, призраком неспокойной ночи и белым цветом, еще белее, чем мои крылья, от которого болят глаза. Волосы лезут мне в лицо, а руки передавливает, но никого это не волнует. Теперь, когда я в их длинных, животных когтях, я никого не волную.