Злодейский план

Почти стеклянный взгляд смотрел сквозь Заику, что пробрало его до дрожи, но он не показал вида. — Я задавался вопросом. «Кто он?». Но после произошедшего... я задумался. А кто... я? Кто я? Пешка? Инструмент? Игрушка? В конце концов... вещь? Каждое новое слово било сильнее всякой пули. Заика незаметно съёживался. Измождённое тело напротив было недвижимым. Заика мотал головой. — Н-нет... ты человек, Новичок. Человек... Следующий ответ оказался больнее, чем всё, что было до этого. Но Заика был сильным для него. — Так если я человек, почему мои чувства — ничто? Почему мной можно так легко... потыкать? Использовать и выбросить? Заика сжал сильнее его руку. — Мы всем докажем, что ты человек. Что ты значишь. Что ты есть. Что твои чувства и эмоции — всё. Это отличает нас от него. Он з-забыл, что это такое, и хочет, чтобы мы так же о-откинули это, как и он. Но мы — не он. Я не он. Никто не он, кроме него. Голос хриплый и слабый прорезал душный воздух комнаты, мечом прорезая плотные лианы. Голос, полный мольбы, обращался то ли к Заике, то ли к кому-то выше. Новичок чувствовал, как начали гореть раны на его руке. — Заика... я больше не могу... я хочу заснуть и... не проснуться. Я хочу, чтобы мне приснился сон, где я не просто... не просто игрушка или... вещь... понимаешь? Я хочу... чтобы меня не использовали. Не... манипулировали мной. Чтобы я смог... быть обычным ребёнком, а не спасителем мира. Я... так... так устал... Он вновь стал задыхаться. Заика внутри был испуган, но не показывал вида, крепко, но нежно сжимая руку, что вновь становилась холодной. — Новичок, не смей ему победить тебя. Не смей дать ему понять, что ты сломан. Не дай себе понять это. Т-ты сильный. Я рядом. Новичок чуть расслабился. — Я... я устал бороться... строить из себя... кого-то значимого... Взгляд становился всё стекленнее. Левый карий глаз вновь закосил. Заика уверенно взял лицо Новичка в свои руки, заставляя смотреть на себя. — Мы справимся, с-слышишь? Посмотри на меня. Видишь? Я... здесь. Я рядом, Новичок. Заика понял, что теряет Новичка. Каждый вздох ему давался с трудом и, казалось, только резал лёгкие. Заика почувствовал дрожь в его худом теле, продолжая держать лицо двумя руками. Глаза Новичка медленно закатывались и стекленели. Заика был в панике, но вида не показывал. Ему хотелось кричать и рыдать, но он держался. Он крепко, но нежно сжал бледное лицо, пытаясь передать собственную жизнь. Его голос был твёрдым, но дрожащим. — Нет... Новичок... борись... ты... ты не можешь... тебе... тебе... ты мне... дорог... я не могу... не могу тебя потерять... Новичок боролся, но... его веки под тяжестью закрылись. Он продолжал дышать и слышать. Заика не мог ничего сделать, чувствуя, как тело некогда сильного командира... обмякает в его руках, перестав дрожать. Видя это, собственные силы его покидали. Медленно, но верно. И словно... во что-то или кого-то перетекали. Очкарик не сдавался, сдерживая на глазах прибывшие слёзы и не давая им вытекать дальше. Милашка на его горбу бесшумно поднялась в воздух и медленно поплыла, потянувшись к Новичку. Её полужидкое тело мягко, почти невесомо приземлилось на грудь Новичка, закрыв плотно белесые глаза. Она чуть задрожала, и из неё начало вытекать полупрозрачное, слегка переливающееся, как прозрачные крылья феи... что-то дымчатое. Заика гадал, что это. Сила? Но какая? Сила начала перетекать в слабое тело подростка. Заика видел это, но не мог понять, что происходит. Он заметил едва заметные изменения в подростке. Тело Новичка чуть задрожало, кончики пальцев задёргались. Новичок, словно утопающий, который выбрался из воды, резко распахнул глаза, жадным вдохом глотая воздух. Глаза вернули прежний, хоть и грустный, блеск. Заика продолжал держать его лицо в своих руках. Он не сдержался. Горячие слёзы потекли по его щекам. Слёзы облегчения. Новичок... не умирал окончательно, но был на грани. Милашка отдала ему силы, что накопил в себе её хозяин. Не всё, но их было достаточно, чтобы вернуть Новичка. Глаза Новичка испуганно метались по комнате. Он жадно глотал воздух, его руки рефлексивно поднялись и сжались на руках Заики. Зелёные глаза сфокусировались на Милашке, что вновь села на плечо Заики, а потом его глаза встретились с обеспокоенными карими, что плакали. Его голос был прерывистым и хриплым. — Заика... это... это что было? Заика смущённо, но радостно улыбнулся нежной, слабой улыбкой, качая головой в отрицании. Шёпот сорвался с его дрожащих губ. — Не понимаю до конца, но... Милашка тебя спасла. Я... я почти потерял тебя. Ты чуть не... Руки Заики слегка дрожали. Он не смел закончить фразу. Новичок понимающе промолчал. Самое жуткое для Заики было, что на измождённом, худом лице Новичка не отразилось ни капли страха. Было страшно осознавать, что он был уже и не прочь... Новичок перевёл взгляд на комнату. Мусор. Разгром. Словно слон побывал в его комнате. Он стыдливо и виновато отвёл взгляд от комнаты и Заики. Подросток слабо улыбнулся, глядя на своего командира. Заика знал, что Новичок был чистюлей и перфекционистом. Виноватый шёпот донёсся до ушей очкарика. — Заика... мне... это... я не... не могу... Вытерев слёзы, Заика аккуратно поднялся с кровати, улыбаясь и продолжая держать лицо Новичка. Зелёные глаза взглянули с вопросом. Очкарик почти шептал. — Я открою окно, хорошо? Новичок слабо кивнул, понимая, что в комнате очень душно и уже почти нечем дышать. Тёплые руки медленно отошли от лица, и Новичок перестал чувствовать их приятное тепло. Он смотрел перед собой, не имея сил следить за Заикой. Заика уверенно, но аккуратно пошёл к окну, обходя каждую бумажку и мусоринку. Он не взглянул на учебник по алгебре, на который он наступил в темноте по случайности. Это сейчас было так неважно. Раздвинув зелёные шторы, Заика коснулся двух ручек окна, что открылось вовнутрь. Прохладный вечерний воздух проник в комнату, медленно сменяя душный. Заика помолчал секунд пять, увидев, как солнце почти село за горизонт, а вдалеке виднелась Гора Смерти, что возвышалась над многоэтажными зданиями. Кажется, причина, почему Новичок не хотел открывать окно, была в напоминании. Напоминании, что в этой горе, кроме дворфов, живёт ещё и человек, что довёл Новичка до такого состояния. Гора Смерти стояла вновь величественно. Её заснеженные верхушки обдавались слегка розовым светом от заката. Серая. Безликая. Как и один её житель. Взгляд карих глаз упал вниз, а улыбка исчезла с его лица. Заике было стыдно понимать, что именно Таинственный Мужик довёл Новичка, его взрослое «я». Милашка потёрлась об его чуть влажную щеку. Он развернулся от окна, взглянув на мусор на полу, озаряемый последними лучами заката. Нежная улыбка коснулась его лица. Он снова стал подходить к Новичку, что медленно сжимал и разжимал левую руку, словно пытаясь найти источник тепла, что её держал. Заика не стал говорить о Горе Смерти, о глубоком закате и неясной злости к Таинственному Мужику. Он вновь сел, слегка сжав руку Новичка в своих, что теперь успокоилась, найдя тепло. Вновь успокаивающий шёпот, пусть и выходил с некоторым заиканием, но звучал так спокойно и искренне, что Новичок хотел слушать его вечность. Взгляд зелёных глаз с надеждой смотрел в карие. — Всё н-нормально, Новичок. Всё в порядке. М-мусор был до этого тихим соседом, что не о-осудит, но теперь ему стыдно за этого соседа, словно он привёл в дом бомжа, намусорил и у-ушёл. Из комнаты наконец-то начала уходить духота, что была здесь постоянным гостем, как и мусор, целых четыре дня. Новичок закрыл глаза без прошлой тяжести в веках, дыша полной грудью через рот и набирая свежий лёгкий воздух с улицы, выгоняя душный и тяжёлый. Пахло летним вечером. Даже родные крики о борьбе за инопланетную собаку были так приятны ушам, вместо собственного крика и всхлипов. Удивлённый шёпот с выдохом сорвался с его бледных губ. — Так... стало прохладно... дышать... я могу дышать... Заика быстро закивал, радуясь каждому слову. Он давно перестал плакать и тоже чувствовал, как ему самому становится прохладно. С нотками нетерпения Заика слегка резво «пожал» ему руку. — Да. Ты можешь. И ты должен. Чтобы бороться. Ты не с-сломался, Новичок. Я тебе не позволю. Новичок слегка усмехнулся в своей манере, различая голоса на улице. — Там опять борются за собаку-пришельца... Люблю этот город ебанутых. Заика отлично знал свой родной Нигдегород. Пока Новичок тут живёт от силы полгода, сколько они и знакомы, его командир тоже уже привык к странностям и аномалиям города. Новичок впервые за долгое время нашёл некое умиротворение в чужом присутствии. Особенно за эти четыре дня. Заика, кажется, впервые увидел Новичка таким спокойным и, главное, живым. Грудь медленно поднималась и опускалась. Заика слабо и нежно улыбнулся, не смея нарушать идиллию и покой. А Новичок осознавал себя. Он чувствовал всё: влажные волосы, лёгкость от худобы, слабость в мышцах, спокойно бьющееся сердце. Голова болела от недавних эмоций и впечатлений, а на холодных щеках горел еле заметный, живой румянец. Наконец Новичок открыл глаза, и в них почти не осталось пустоты и боли. Он видел живое лицо с нежной улыбкой и свет карих глаз, что бережно смотрел на него. Заика по сравнению с ним был живее всех живых и таким сильным в этот момент, что Новичок почувствовал себя самым защищённым человеком на свете. Пустота и боль сменились другими, более нежными чувствами. Он видел Заику как важного в своей жизни человека. Заика увидел в его глазах желание и просьбу. — Заика... я так... есть хочу. А дома, скорее всего, нет... еды. Заика чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, глядя на Новичка, что наконец понял самое главное. Он не ел четыре дня и только сейчас почувствовал голод. Заика покачал головой. — Ничего, Новичок. Я приготовлю тебе что-нибудь поесть. И-ингредиенты должны быть. Заика аккуратно встал с кровати. Новичок попытался встать. Его мышцы напряглись, чтобы приподняться, но он бессильно упал обратно, тяжело дыша. Зелёные глаза с надеждой и виной взглянули на друга. — Заика... я не могу... встать... Прости... Заика нежно и понимающе улыбался, качая головой. Он взял исхудавшее тело на руки. Оно казалось лёгким как пёрышко — это пугало, но Заика не боялся. Новичок спрятал лицо в правом плече зелёного свитера, что пах какими-то специями от снеков, но этот запах казался ему самым приятным, что он чувствовал. Милашка сидела на другом плече, понимающе глядя белыми глазами на Новичка. Заика крепко, но нежно прижал тело к себе, подходя к двери. Мусор под ногами его не волновал. Он должен был позаботиться о бессильном друге, который долгое время был сильным для других, но не для себя. Подросток аккуратно спускался по лестнице. И вновь Новичок заговорил хриплым голосом. Слова, полные боли от признания, заглушались свитером. — Заика... когда я тебе показал... порезы... я думал, что тебе это покажется... отвратительным. Что ты посчитаешь меня неправильным. Уродливым. И уйдёшь. Заика тяжело выдохнул. — Тебе больно. Тебе некому было выговориться, поэтому ты пошёл на это. Это... способ заглушить боль. Способ кричать, когда нельзя или никто не услышит. Переведя дух, его тон сменился почти на угрожающий. Улыбка пропала с лица. Он открыл дверь, что вела к выходу со второго этажа, и та поддалась. — Я не считаю тебя уродливым. Я считаю уродливым того, кто сделал это с тобой. О-он заслуживает страдать так же. И плевать, с-сколько лет он там пытался что-то сделать. Он не заслужил твоё доверие. Зайдя на кухню, Новичок отпрянул от его плеча, серьёзно смотря на друга. От этого взгляда Заике вновь стало неловко. — Заика... ты действительно... не такой, как он... но так тоже... нельзя говорить... Заика мягко посадил Новичка за стол, взяв бледные руки в свои и посмотрев в зелёные глаза, где вместо боли и пустоты были надежда и доверие. Очкарик продолжал нежно, а теперь и неловко улыбаться. Заикание вновь удвоилось, чувствуя вину за сказанные ранее слова перед командиром. — К-к-конечно. Я — З-з-а-аика. Он — Та-а-аинственный Муж-ж-жик. Н-ничего общего. Он положил руки Новичка на его колени, медленно отойдя и поспешив к шкафчикам, включая конфорку, думая, что приготовить. И после недолгого раздумья спросил у Новичка, повернувшись к нему. Зелёные глаза с интересом и ожиданием смотрели на него, не смея оторваться. Заика чуть смутился, поправляя очки. — Что... что ты хочешь?