На своем месте

Владимир наблюдает за тем, как Сергей собирает вещи и, сколько ни пытается, не может вспомнить, когда же в последний раз ему на душе было настолько паршиво, как сейчас. Настолько паршиво, что в груди что-то сжимается в склизкий, как февральская слякоть, ком, обжигает холодом и выворачивает наизнанку. Настолько паршиво, что, кажется, проще в Пустошь уйти, чтобы забыть всю эту жизнь в человеческом мире в целом и одного конкретного человека и время с ним — в частности. Признавать, что настолько паршиво ему еще не было ни разу не хочется — слишком много чести одному молодому колдуну. И не чести, в общем-то, тоже. Сергей разбитым или расстроенным не выглядит. Только сосредоточенно перебирает вещи, складывает их в сумку и посматривает на часы — не хочет опоздать на самолет в Питер. И что творится у Сергея в душе и голове сейчас, Владимир не знает. Не представляет даже; и это так странно теперь: смотреть на этого колдуна и не чувствовать связи, не чувствовать его эмоций и едва ли не читать его мысли после всего, через что им пришлось пройти — и после всего, что между ними было. Отчего-то думается, что, наверное, Сергею сейчас не менее паршиво, чем самому Владимиру, но он не знает этого наверняка; без связи как-то вдруг пусто и неуютно, и отчего-то четко представляется, что когда Сергей вернется в Питер — с легкой душой обо всем забудет. Нет, Сергей не забудет, конечно. Просто Владимир слишком давно ни к кому не привязывался — тем более настолько крепко — чтобы привыкнуть терять то, что дорого. Вот, наверное, глупости всякие в голову и лезут. От Сергея нахватался, не иначе. Люди, насколько Владимир знает, к потере дорогого вообще никогда не привыкают. И к боли не привыкают. Убрав наконец последнюю стопку вещей в сумку и застегнув ее на молнию, Сергей вдруг тихо выдыхает и опускает голову. Расслабляет до этого ощутимо напряженные плечи, неловко ерошит волосы и говорит негромко, не оборачиваясь: — Пожалуйста, хватит смотреть на меня так, будто бросить тебя и уехать обратно в Питер — мое решение. — Вернуться в Питер — ваше решение, — отзывается Владимир ровно, но послушно отводит взгляд. Он точно не смотрит на Сергея обвиняюще или обиженно. Это было бы очень глупо, но, кажется, не ему судить об эмоциях в собственных глазах сейчас. Вполне возможно, Сергей, слишком явно мучающийся колдовской ломкой, чувствует фантомные обрывки их связи, разлетевшейся в клочья после обряда по отвязке Владимира — или думает, что чувствует; об этом, впрочем, тоже сейчас судить не Владимиру. Больше нет. — Вернуться в Питер — мое, да, — не спорит Сергей и снова тихо потерянно вздыхает. Оборачивается на Владимира, с глухой тоской, каким-то даже отчаянием заглядывая ему в глаза. — Но ты же знаешь, мне больше нечего делать в Омске. Да и маме здесь будет тяжело, а оставить ее одну я не могу. Но бросить тебя — не мой выбор. Владимир не отвечает. Только тихо раздраженно втягивает носом воздух, едва заметно кивает в согласии и почти не вздрагивает, когда Сергей, оказавшись рядом, холодными руками касается его запястья. Как во сне ведет по тыльной стороне ладони, мягко разжимает его пальцы, заставляя Владимира опустить скрещенные на груди руки, и осторожно обнимает, кажется, совершенно не уверенный, что теперь ему это позволено. Не уверенный, что это стоит делать, учитывая его собственное состояние. Владимир позволяет к себе прикоснуться; накрывает плечи Сергея ладонями и цепляется за него, пожалуй, уж слишком крепко. Сергей его не останавливает и только глаза прикрывает на мгновение, сдерживая крупную дрожь. — Заглядывай в Управление, если будет время. И если в Питере будешь, — неловко, очень тихо тянет Сергей, и между ними повисает тяжелое несказанное: «И в гости заходи, я всегда буду рад». — Если буду, — едва слышно соглашается Владимир и надежнее обхватывает плечи Сергея. Они оба понимают, что перспектива это крайне маловероятная. А если что-то подобное и случится, и Владимир приедет в Петербург, и они даже смогут встретиться, то еще более маловероятная перспектива — что у них получится остаться наедине хотя бы на несколько минут. Да скорее небо рухнет. Надеяться на лучшее в таких условиях совсем не приходится. Некоторое время они так и стоят в обнимку, вплавившись друг в друга настолько крепко и сильно, что, кажется, насмерть — и ни за что не оторвать, не повредив. Владимиру бы, пожалуй, уйти заниматься делами; Владимир больше не див Сергея — и никогда им уже не будет — и зашел лишь попрощаться по настоятельному совету Дмитрия Петвровича Булгакова — нового хозяина, нового Главного придворного колдуна. Владимир не понимает толком, что крепче держит его в этих пустых уже покоях — не то объятия Сергея, не то все, что между ними тут успело произойти. Или страх потеряться, как только отпустит? Понимание, что без Сергея он не будет на своем месте, а при дворе — тем более. Владимир, впрочем, послушно отстраняется, когда это делает первым Сергей — и так же послушно отвечает на отчаянный, полный горечи поцелуй, когда Сергей в следующее мгновение, схватив Владимира и притянув к себе за галстук, впивается в его губы. Они не отрываются друг от друга, кажется, забыв, что надо дышать — и надышаться друг другом в последний раз пытаясь. Это — последнее, что они могут сделать. Это — последнее, что им позволено. Это — последнее, что между ними еще может быть. На что-то подобное в будущем надеяться самое глупое, что каждый из них может сделать. — Владимир, — выдыхает Сергей, на мгновение чуть отстранившись. Владимир машинально, по любимой ими обоими привычке почти тянется следом, но Сергей пресекает, поднимая взгляд: — Ты мне больше не нужен. Его голос предательски хрипит; он смотрит Владимиру в глаза, и тот даже не вздрагивает от столь жестоких и глупых слов. Владимир видит в светлых глазах напротив прежние тепло и трепет, что теперь мешаются с такими ненужными, совершенно лишними там горечью и почти отчаянием; видит и думает, что будет обидно, если свет в этих глазах когда-то погаснет. А еще думает, что эта ложь абсолютно глупа и неуместна. Владимир, впрочем, понимает, чего ради Сергей это делает. — Не стоит пытаться прыгнуть выше головы, — не найдя слов получше, поддерживает игру в бессмысленную ложь Владимир. Он не лжет, впрочем — дивы не могут врать колдунам. Лишь повторяет слова, что когда-то больно ударили Сергея — и тот и сейчас неприязненно кривит губы в усмешке. Кивает согласно, отступая. Они оба понимают, насколько это бессмысленно и глупо — пытаться сделать больно в последний момент в надежде заглушить боль от расставания. Как-то облегчить ее друг для друга. Свести на нет. Бессмысленно и глупо, да — но они все равно пытаются. Больнее, впрочем, не становится. Тяжело верить в такую ложь после связи, что была между ними. Легче не становится тоже. И это, наверное, все-таки не плохо. Они расстаются у машины. Сергей, негромко хлопнув дверью, не поднимает головы и не смотрит в окно; Владимир — разворачивается и отправляется выполнять свои обязанности. И больше никогда не собирается оборачиваться.

***

Владимир откладывает бумаги и откидывается на спинку кресла. За окном давно стемнело, коридоры дворца опустели. Владимиру, по-хорошему, тоже стоило бы закончить с работой на сегодня, однако он не может заставить себя отложить дела. Не может, потому что знает: тогда на смену мыслям о насущных проблемах Российской Империи придут воспоминания, которые никоим образом не должны тревожить разум Императорского дива. Воспоминания о прежнем хозяине. Воспоминания о колдуне, который одним своим существованием заставил Владимира чувствовать — испытывать то, чего до встречи с этим колдуном он ни разу еще не испытывал за все свое существование. А это кажется неправильным. Это кажется излишним. И хуже всего — это кажется нужным. Необходимым. Как людям кислород, а диву — контроль колдуна. Но кажутся нужными не сами воспоминания — колдун и тот спектр незнакомых и неизведанных, но определенно приятных чувств, которые Владимир испытывал рядом с ним. Кажется нужным, просто необходимым избавиться от черного, сжирающего изнутри черной дырой чувства потери, что поселилось за клеткой ребер в тот день, когда его колдун отвязал его по-настоящему. В тот день, когда его колдун едва не задохнулся от накрывшей его колдовской ломки, через силу все же умудряясь улыбаться Владимиру самыми уголками губ. Улыбаться как всегда до этого — светло и тепло, словно они не расставались в тот день на ближайшую вечность. Кажется нужным забить это чувство потери хоть чем-то — работой, тренировками колдунов и дивов, новыми и новыми проверками его хозяина даже несмотря на то, что в проверках этот человек уже давно не нуждается. Это чувство потери тоже кажется Владимиру неправильным. Его колдун ведь не погиб. Сам Владимир не был вынужден сожрать его. Нет. Они просто… расстались. Попрощались, совершенно по-человечески попрощались. Владимир видел, как колдун садился в машину. Владимир знает — колдун до сих пор служит в Управлении Санкт-Петербурга, занимает должность старшего следователя и недавно привязал к себе нового для Управления дива. Владимир узнавал. Владимир уже не раз пытался заставить себя забыть, но что-то раз за разом мешает ему не присматривать. Владимир этому уже не сопротивляется. Владимир растирает лицо ладонями и выпрямляется в кресле, чтобы вернуться к бумагам и уверенно выбросить все лишние мысли из головы. Ни то, ни другое ему, впрочем, не удается — отвлекает с коротким стуком вошедший в кабинет князь Булгаков — новый хозяин, Главный колдун Российской Империи. Замерев на пороге у приоткрытой двери, колдун окидывает Владимира внимательным, цепким взглядом и негромко вздыхает. — Все сидишь, — констатирует с тенью усталости в голосе. — Шел бы ты отдыхать, Владимир. Поздно уже. — Я должен закончить отчеты, — ровно отзывается Владимир, но голову послушно поднимает, обращая все свое внимание на хозяина. Тот негромко фыркает под нос. — Отчеты, которые нужны будут когда? В конце следующего месяца? — князь улыбается краями губ, почти как тот, о ком Владимир упорно старается не думать, и все же заходит в кабинет, плотно прикрывая за собой дверь. — Владимир, тебе не кажется, что ты… чрезмерно усердствуешь, а на выходе не получаешь желаемого? Когда хозяин вопросительно склоняет голову к плечу, Владимир на несколько мгновений замирает в растерянности. Опускает взгляд на бумаги перед собой, едва заметно хмурится и прислушивается к себе: связь, образовавшаяся между ним и новым хозяином, мягко искрится и гудит плохо натянутой гитарной струной, но настолько незаметно и едва ощутимо, что до тех пор, пока не обращает на нее внимание, Владимир почти ее не ощущает. Порой кажется, что ее и вовсе нет — и, по сравнению со связью с прежним хозяином, это не так уж и далеко от истины. Тряхнув головой, Владимир вновь поднимает глаза на колдуна и произносит вполголоса: — Дмитрий Петрович, полагаю, вам не со мной стоит обсуждать желания. — А с кем кроме тебя мне обсуждать твои же желания? — Дмитрий Петрович взмахивает рукой, когда Владимир поднимается, призывая остаться на месте, и сам опускается в кресло напротив. Склоняет голову к другому плечу и вскидывает бровь. — Уж не с Сергеем ли Дмитриевичем Мончинским? Его губы искривляются в куда более заметной, не едкой, но хитрой усмешке, и Владимир замирает, впившись внимательным взглядом в лицо хозяина. Прислушивается к связи вновь, но она тиха и спокойна, словно сказанные слова для Дмитрия Петровича ничего не значат. Для Дмитрия Петровича они, впрочем, и правда ничего не значат. Зато для Владимира — да, и Дмитрий Петрович это знает. И бьет, не сомневаясь. А Владимир — подбирается. Его зрачки на мгновение сужаются, он сжимает губы в тонкую линию и окидывает Дмитрия Петровича оценивающим взглядом как при первой встрече — ждет нового выпада. — Причем здесь Сергей Дмитриевич? — выдыхает. И понимает, что никакого удара не будет, когда хозяин лишь цокает языком почти раздраженно и устало, как-то даже разбито потирает лоб. Вздыхает тяжело, проговаривает неожиданно мягко: — При том, что мы служим вместе больше года, а ты никак не успокоишься. Не отпустишь его. Даже Сергей уже десять раз наверняка пережил колдовскую ломку после тебя, а ты… Он вдруг осекается, внимательно всматриваясь в лицо Владимира. Видит, как зрачки дива вновь сужаются и такими и остаются, а сам Владимир замирает каменным изваянием, хотя для невооружённого взгляда наверняка остается не более собранным, чем за несколько секунд до этого. Дмитрий Петрович же чутко прислушивается к связи — и неуютно ведет плечом, наткнувшись на пока едва ощутимое нечто, напоминающее злобу, что искрилась бы колючими, злыми, ледяными иглами, которые вот-вот словно вопьются в него со всех сторон. Потому Дмитрий Петрович качает головой и поднимает руки в примирительном жесте: — Я только хотел сказать, что от того, что ты сидишь за работой до ночи, хватаешься за любое задание и выматываешь себя и окружающих на тренировках, у тебя едва ли получится избавиться от привязанности к прежнему хозяину. Скорее рано или поздно возненавидишь все это. И себя заодно. Это я молчу о том, что ты, насколько я понял, и так с самого назначения тебя Императорским дивом не был в восторге от происходящего. Он смотрит на Владимира с явным сочувствием, и тот едва сдерживается, чтобы не поморщиться, словно от ноющей зубной боли колдуна в связи. Медлит несколько секунд в попытке уловить смысл. Тот кажется очевидным, лежащим на поверхности, но из раза в раз ускользает — или Владимир позволяет ему ускользнуть, не до конца уверенный в правоте собственных суждений. В конце концов сдается. — К чему вы клоните? — Поедешь на рождественские праздники в Санкт-Петербург. Дмитрий Петрович словно ждал этого вопроса, и теперь, услышав его, расслабленно откидывается на спинку кресла. Его улыбка становится теплее и спокойнее, и на Владимира он смотрит с выражением спортсмена, обошедшего своего главного конкурента и взявшего золото на Олимпиаде. Владимир же глубоко втягивает носом воздух и смотрит на хозяина — с еще более четким вопросом в глазах и абсолютным непониманием складывающейся ситуации. — Что я должен буду там?.. — Отдохнуть, — перебивает его Дмитрий Петрович, не дослушав, и с его губ соскальзывает улыбка. Взгляд становится серьезнее и жестче. — Привести голову в порядок. Поговорить с прежним хозяином, если это будет необходимо. А, судя по всему, это будет необходимо. Теперь Владимир хмурится. Настороженно, обреченно, совершенно не понимая, что делать с услышанной информацией. Совершенно, кажется, ей не доверяя. Не рискуя ей доверять. И его хозяин это прекрасно видит и чувствует. — Владимир. Мне надоело, — вдруг ледяным, почти угрожающим тоном произносит Дмитрий Петрович, и Владимир покорно опускает голову, чувствуя в голосе колдуна приказ, и послушно проглатывает его следующие слова, — постоянно чувствовать твой душевный раздрай. Это выматывает и, если тебе вдруг интересно, не только меня. Но тебе, конечно, неинтересно… В любом случае, за десять дней будь добр привести себя в порядок. А пока — собирайся и проваливай отдыхать. Подготовишь все для временной передачи дел завтра. С этими словами он поднимается и, определенно не желая слушать ничего из того, что Владимир мог бы ему сказать, направляется к двери. Лишь уже выйдя в коридор, он оборачивается на Владимира и все же произносит негромкое: «Доброй ночи,» — но это вовсе не становится сюрпризом. Привычное и не вызывающее до сих пор никаких эмоций, теперь это пожелание заставляет Владимира устало прикрыть тяжелые веки, как только за хозяином закрывается дверь. «Доброй ночи». Как же. Хотя произнес эти слова хозяин мягко, Владимир слышит в них насмешку. Не сомневается: едва ли в ближайшее время его ночи будут добрыми. Они и так уже долгое время не были добрыми, затуманенные мутными горько-томными снами и воспоминаниями, а в последнее время ночи Владимира и вовсе медленно, но верно становились похожими на кошмары. Не мудрено, что Дмитрию Петровичу это все надоело. Стоит думать, именно поэтому слова об отпуске и поездке в Санкт-Петербург прозвучали как приказ — и ими и являлись. Владимир не может им перечить. И, если уж совсем честно, не хочет. Но абсолютно не понимает, как эта поездка — одна единственная поездка без четкой цели — должна как-то исправить то, что хозяин назвал «душевным раздраем».

***

Владимир поднимается по лестнице знакомой — ничуть не изменившейся за полтора года — парадной на четвертый этаж и звонит в знакомую дверь. Раздается такой же знакомый клекот дверного звонка. То, что хозяин Владимира назвал человеческим «отпуск», выпроваживая его из дворца на рождественские праздники, и правда оказалось тем самым человеческим отпуском: забронированный номер со всеми удобствами в гостинице неподалеку от Невского, отсутствие каких-либо поручений, касающихся службы Императорского дива и откровенный, четкий приказ «отдохнуть и привести мысли в порядок». И под «привести мысли в порядок» Дмитрий Петрович недвусмысленно имел ввиду беседу с Сергеем Мончинским — это ясно как день. Однако почему беседа с прежним хозяином должна помочь, а не усугубить беспорядок в мыслях Владимира, для него остаётся загадкой. Но ослушаться приказа не может. Или — не хочет. Потому что прекрасно понимает: иной шанс вновь встретиться с Сергеем Мончинским едва ли когда-то ещё представится. За знакомой дверью раздаются шаги. Щелкает замок. По коже — колючий мороз предвкушения, в горле — застрявшие слова приветствия. На пороге квартиры — незнакомый див. Он окидывает Владимира внимательным, цепким взглядом и молчит. Владимир молчит тоже — и тоже смотрит. Див напротив едва ли выше его самого, с длинными, убранными в небрежный пучок на затылке черными волосами и усталыми серыми глазами похож скорее на студента во время сессии. Выдают его лишь ошейник и исходящая от него мощь, от волн которой подмывает инстинктивно отшатнуться. Владимир не шевелится. Смотрит на дива, оценивая — по какой причине Сергей позволяет ему жить рядом с собой? — и невольно вздрагивает, услышав голос прежнего хозяина из глубины квартиры: — Моть, кто там? Названный Мотей див не отвечает. Только склоняет голову к плечу, не отрывая от Владимира взгляда. Рассматривая. Не пытаясь смотреть в глаза. — Моть? — вновь раздается голос Сергея из глубины квартиры, затем — шаги. И только в этот раз Мотя — Матвей? — отвечает. — Он не представился, — произносит ровно, но так, чтобы Сергей его услышал. В интонациях Матвея Владимир различает едва заметную издевку и понимает: этот див нравится ему все меньше. Не то чтобы Владимир вообще когда-либо испытывал к нему теплые эмоции. Не то чтобы планировал. — Ох… а спросить? — Сергей наконец выныривает в коридор из укрытия гостиной и замирает за плечом Матвея. — Владимир. Он не изумляется и не удивляется. Смотрит внимательно, нечитаемо. Произносит его имя — выдыхает — тихо, утвердительно и немного потерянно. Владимиру кажется, что он слышит в этой интонации осколки битого стекла. Сердца? Отголоски того, что он сам ощущал, провожая Сергея в их последнюю встречу. Стёкла, острыми углами впивающиеся в края рваной незажившей раны. Матвей реагирует мгновенно, словно имя Владимира для него — что красная тряпка для быка. Не щерится и не рычит, не сверкает глазами, но одним слитным, незаметным даже Владимиру движением смещается в бок. Закрывает собой Сергея, словно Владимир мог бы напасть, и смотрит прямо — теперь так холодно и остро, что будь Владимир молодым колдуном — предпочел бы не связываться. Владимиру почти интересно, что именно заставило Матвея так отреагировать. почти. отчего-то Владимир сильно сомневается, что дело в связи. отчего-то Владимир очень не хочет даже допускать такую мысль. Сергей за спиной Матвея тихо устало вздыхает — так, словно что-то подобное они уже проходили. Так, словно Сергей уже что-то объяснял Матвею о защите и самодеятельности, но тот упорно продолжает прекословить. А еще в этом вздохе Владимиру чудится смесь размытой благодарности, едва уловимого облегчения и тепла. — Моть. Сергей зовет совсем тихо и протягивает руку. Кажется, касается ладонью спины Матвея, потому что тот едва заметно вздрагивает и опускает голову, скашивает взгляд на Сергея. Тот осторожным движением выскальзывает из-за спины Матвея, чтобы оказаться в поле зрения обоих дивов. Прочищает горло, говорит чуть громче: — Владимир, не стой в дверях, — и, обойдя Матвея, он едва ли не втаскивает несопротивляющегося Владимира в квартиру за рукав. Захлопывает за ним дверь, оборачивается к Моте с некоторой строгостью: — А ты, кажется, в магазин собирался. И маму встретить. Матвей супится. Подбирается, обиженным ребенком смотрит на Сергея, словно ему отказали в покупке дорогой игрушки. Сводит брови к переносице и склоняет голову к плечу, не отрывает взгляда — и Сергей смотрит в ответ. Спокойно и открыто, полностью нивелируя напряженность, которая могла бы возникнуть. Это похоже не на игру в гляделки — скорее на безмолвный диалог, подкрепленный не то хорошим знанием друг друга, не то ставшей достаточно крепкой связью, чтобы понимать друг друга без слов. Слишком тихо, слишком интимно, слишком правильно. Владимир чувствует себя неуместным. Владимир чувствует себя абсолютно лишним, когда читает по губам Сергея неслышное ласковое: — Матюш, — сказанное без разрыва зрительного контакта. Матвей колеблется еще несколько мгновений. Отклоняется, делает осторожный шаг назад и все же сдается. — Ладно. Ухожу — он машет рукой и напрочь разгоняет этим наваждение. Крутится на месте, выискивая глазами свои обувь и пальто, пару раз специально роняет шапку, а потом вдруг замирает. Молчит несколько мгновений совершенно театрально — Сергей его не подгоняет, только наблюдает спокойно и терпеливо, — а потом вдруг спрашивает: — А фруктовое пюре можно будет купить? — Можно, — теперь Сергей вздыхает. Скрещивает руки на груди, приваливается плечом к стене и просит: — Исчезни уже, пожалуйста. — Да ладно… ладно. В какой момент Матвей теряет всю серьезность и превращается из настороженного, готового сражаться дива в рассеянное гиперактивное подобие студента, Владимир не улавливает. Это происходит, кажется, по щелчку пальцев, будто Матвей меняет маски. И это против воли настораживает. А вот Сергея, похоже, вовсе не удивляет — ни поведение Матвея, ни наличие Владимира в его прихожей. Сергей только без особого интереса наблюдает за тем, как Матвей одевается и безуспешно поправляет волосы под шапкой, быстро сдается и, сделав шаг к Матвею, сам надвигает шапку ему на лоб, затем словно бы привычными движениями убирает пряди волос с глаз и машинально поправляет шарф на его шее. Матвей под взглядом Владимира будто едва сдерживается от того, чтобы не податься навстречу прикосновениям хозяина, и наконец послушно покидает квартиру под едва слышное, но полное тепла сергеево: «все, теперь проваливай наконец». После того, как за Матвеем захлопывается дверь, а Сергей прислоняется к ней спиной и прикрывает глаза, в прихожей на несколько мгновений повисает тишина. Владимиру она кажется сюрреалистичной какой-то, неправильной. Это все словно сон, дурной сон, наваждение — одно из тех, что Владимиру видятся уже не первый месяц. Наваждение, в котором он закономерно оказывается лишним. Ненужным. Не больше, чем игрушкой, что когда-то была любима хозяином, с которой было тяжело расставаться — но и только. Люди вырастают, и любые игрушки рано или поздно становятся ненужными. Это нормально. И нормально, что мнением игрушек никто никогда не интересуется. А у колдуна Сергея Мончинского теперь новый див. — Фруктовое… пюре? — спустя несколько мгновений осторожно разрывает тишину Владимир, и Сергей открывает глаза. Смотрит на Владимира секунду, словно не может осознать смысл его слов, а потом вдруг улыбается тепло самыми краешками губ. Кивает: — Ну, кому-то зефир, кому-то леденцы на палочке, — и окидывает Владимира задумчивым взглядом. — А кому-то фруктовые пюре. Знаешь, иногда я разрываюсь между ощущениями отца одиночки и воспитателя в ясельной группе детского сада. Он тихо фыркает себе под нос, трет щеку и кивает Владимиру, не прекращая улыбаться. — Ты раздевайся и проходи на кухню. Мотя буквально перед твоим приходом чай сделал, должен быть еще горячий. Он не дожидается, пока Владимир разденется и последует за ним — молча скрывается в направлении кухни, отставляя Владимира наедине с одеждой и мыслями в собственной голове. Доверяя Владимиру в одиночку передвигаться по квартире, знакомо и привычно. Словно не было полутора лет разлуки. Словно появление Владимира на пороге его квартиры для Сергея никакой не сюрприз. Хотя об этом, конечно, не стоит и думать. Как Владимир и ожидает, Сергей находится на кухне. Он разливает по чашкам действительно еще едва заметно дымящийся чай и переставляет их на стол, когда Владимир — еще немного, и это, кажется, войдет в привычку, — замирает в дверях, цепко и жадно за ним наблюдая. За спокойными и уверенными движениями; за тем, как пальцы колдуна обхватывают сахарницу, чтобы поставить ее в центр стола и за тем, как Сергей покачивает головой едва заметно словно в такт какой-то песенке, что крутится у него в голове. И снова — знакомо и привычно. Но больше не для него. Владимир отмирает, когда Сергей чуть громче нужного гремит чашками, явно привлекая внимание, и все же проходит вглубь кухни, к столу. Не садится, только внимательно смотрит на вставшего напротив Сергея и тихо произносит: — Вы совсем не удивлены, что я здесь. — Дмитрий Петрович, — Сергей запинается на секунду, но затем уверенно кивает и продолжает, — связывался со мной. Предупредил, что ты заглянешь в гости. Дмитрий Петрович предупредил. Ну, конечно. Чего-то подобного стоило ожидать, учитывая, что еще во времена, когда князь Булгаков являлся главой Управления Санкт-Петербурга, они с Сергеем имели достаточно теплые отношения — насколько это позволяла субординация и не слишком частые контакты. Да и на том, что Владимир должен попрощаться с Сергеем, настоял именно князь. Владимир ни тогда, ни теперь не нашел в этом ничего необычного, учитывая прежнее знакомство этих колдунов. — И вы не были против, — констатирует Владимир негромко и поворачивает голову, чтобы заглянуть в лицо Сергея. Тот стоит, сжав в ладонях горячую чашку, которую так и не успел поставить на стол, и осторожно поглаживая ее кромку большим пальцем. Кусает губу, смотрит в чай и спустя несколько секунд все же пожимает плечами слабо. — Почему я должен быть против того, чтобы увидеть тебя? Увидеть тебя так же, как раньше, а не, — он взмахивает одной рукой, как бы указывая на всего Владимира, — на фотографиях в газете с новостями. На Владимира он упрямо не смотрит. Взгляд Сергея по-прежнему опущен в чашку, которую он в конце концов ставит перед Владимиром, а затем, и вовсе отвернувшись к шкафчикам и выудив оттуда пачку вафель, садится за стол. Приглашающе кивает Владимиру и обращает все свое внимание на то, чтобы вскрыть упаковку. Теперь Владимир убеждается: Сергей не хочет смотреть на него несмотря на только что сказанные слова. А еще Владимир замечает: Сергей не торопится спрашивать, что Владимир забыл у него дома. Впрочем, может, и об этом Дмитрий Петрович его предупредил, когда связывался? Или дает немного времени и сам собирается с мыслями? Владимир понятия не имеет, как объяснить свое появление. Владимиру все больше кажется, что лучшим решением было бы вовсе не появляться на пороге этой квартиры несмотря на приказ хозяина. Но вместо того, чтобы уйти, он спрашивает осторожно, послушно садясь на соседний стул и принимая предложенную чашку: — Как прошла ваша колдовская ломка после того, как вы вернулись домой? — Честно? Тяжело, — Сергей отзывается негромко, и его слов почти не слышно за шуршанием упаковки, со вскрытием которой он наконец заканчивает. Высыпает вафли в вазочку на столе и глубоко вздыхает. — И Савелий… див, которого я затем привязал. С ним не стало легче. Владимир медленно кивает и молчит. Несмотря ни на что, сидеть в уютной тишине кухни семьи Мончинских, освещенной лишь тусклой лампой над столом да отсветами уличного фонаря, спокойно. Это кажется правильным, кажется нужным. И — Владимир уверен — уже точно никогда больше не повторится после того, как сегодня вечером он покинет эту квартиру. Покидать ее совсем не хочется. А потому Владимир, никогда не имевший привычки разбавлять становящуюся напряженной тишину, все же вновь подает голос. — Так, а этот Матвей… Насколько мне известно, он новый див в Управлении. Как он попал к вам? Не то чтобы он правда хочет знать. Не то чтобы он хочет знать именно это. Но вопрос сам собой слетает с губ — возможно, потому что Матвей не показался Владимиру достаточно послушным. Возможно, потому что Матвей Владимиру совсем не понравился. Возможно… Возможно, на это есть и иная, куда более личная причина. Владимир не хочет ее признавать. Владимир не должен ее признавать. Владимир — Императорский див. — Я его на вокзале подобрал в начале прошлой весны. Сергей улыбается слабо, но определенно тепло, даже ласково. Владимир смотрит на бывшего хозяина и почти забывает, что тот говорит про своего нового дива. Какая, впрочем, разница, про кого он говорит? В голову лезут лишь мысли о том, как Сергей каких-то пару лет назад улыбался так же тепло самому — и только лишь — Владимиру. Сергей же ловит наконец его вопросительный взгляд и тушуется. — Не смотри на меня так, это Ку́зина формулировка, — оправдывается. — Но все почти так и было: я и правда просто подобрал его, только не на вокзале, а в сугробе неподалеку. Мотя был не в лучшем состоянии, и это очень долгая история, но… по новому закону о защите дивов его изъяли у прежнего хозяина, приняли на службу и обучили… К тому времени и я уже Савелия отвязал, так что вот, воспитываю, как могу. — Он вас почти не слушается, — негромко замечает Владимир, помолчав. Хмурится, прокручивая в голове момент в прихожей и качает головой неодобрительно. Хочет сказать, что наказывать дивов все же стоит, но Сергей его опережает. — Он меня слушается. Просто перед тобой решил порисоваться. Чучело пернатое, — из его груди вырывается легкий, вовсе не издевательский смешок. — Но да, нервов Мотя мне и правда помотал даже больше, чем ты. И в куда более сжатые сроки. Но сейчас вроде ничего, очень неплохо работаем. Он вредный, конечно. Но способный. И на тебя чем-то похож. Мягкая улыбка, до этого не слетающая с губ Сергея, становится скорее кривоватой, наигранной. Словно то, что Матвей чем-то напоминает Сергею Владимира, причиняет ему боль. Владимир не уверен. Но Владимир уже знает: это достаточно естественная для людей реакция — испытывать неудобства от сторонних напоминаний о том, кого когда-то называл «своим». Даже если речь идет о диве и тем более — когда речь идет о любимом человеке. Владимир, конечно, не человек. Но он достаточно верит Сергею и не менее хорошо его знает, чтобы понимать, что этот колдун мог бы назвать его «человеком». — Расскажи мне, как ты, — совсем стерев улыбку с губ, через мгновение просит Сергей и поднимает на Владимира долгий, немного мутный взгляд. Словно он не на него смотрит — куда-то внутрь себя. — Не о работе и заданиях, а… ну, вообще. Он наконец фокусирует взгляд на Владимире. Смотрит теперь так же долго, но внимательно, задумчиво, печально. Словно для него нет и больше не будет ни одного дива и даже человека, который мог бы ему Владимира заменить. А еще — смотрит, словно разглядеть что-то пытаясь. Найти ответ на незаданный сегодня вопрос. «Расскажи мне. Зачем ты приехал?» Все слова, что Владимир мог бы произнести, застревают в горле. Потому что правда по-прежнему всего одна: Владимир знает, что Сергей хочет услышать в ответ, но Владимиру нечего ответить. Он может ответить, что у него все хорошо — потому что это вовсе не ложь, для Императорского дива у него правда все хорошо. Вот только Сергея это пусть и интересует, но услышать прямо сейчас он хочет вовсе не это. Он может сказать, что у него хорошо далеко не все — потому что это тоже совсем не ложь. Потому что смертельная тоска по живому и здоровому колдуну, что всего лишь находится в другом городе, кошмары по ночам и назойливые мысли и воспоминания выбивают из колеи, мешают спокойно жить, мешают спокойно работать, мешают даже спать и вообще — мешают. Вот только это та не-ложь, которая не уколет Сергея болью обиды, но тем не менее сделает его собственную печаль куда сильнее. А еще Владимир может признаться, что ему уже долгое время никак, а к Сергею ему приказал явиться его хозяин — потому что это та самая единственная правда, которая должна иметь право на существование. Вот только это совсем не та правда, которая нужна им обоим. — Тяжело, — в конце концов произносит Владимир и не опускает глаз, выдерживая взгляд Сергея. Добавляет чуть тише: — Мое место всегда было здесь. И я бы вернулся, появись такая возможность. Он не смотрит в глаза. Лишь не опускает взгляд, рассматривает трещинки на губах Сергея и ждет — поймет или нет? И Сергей понимает. Прекрасно все понимает. Медленно кивает — и замечает тихо: — Но сейчас ты здесь. — Здесь. — Значит, возможность есть? — Мой хозяин… Владимир осекается. Видит, как губы Сергея вновь трогает улыбка — уже не изломанная, правильная. Теплая и мягкая, вовсе не наигранная. Понимающая. А затем Сергей склоняет голову к плечу и ждет — того, что Владимир тоже что-то поймет, ждет. И Владимир понимает. У него ведь и правда есть возможность. Возможность быть здесь — с Сергеем быть, в его квартире в Санкт-Петербурге. Совсем рядом. Так, как не должно быть, но так, как хочется. Не навсегда, но… иногда?.. Владимир понимает: полтора года он даже не пытался оказаться ближе к Сергею сам. Не потому что запрещали — все это время Дмитрий Петрович словно ждал, что его див проявит желание увидеться с бывшим хозяином. Дмитрий Петрович ждал — и сдался первым, когда понял, что Владимир загонит себя, но ни слова не произнесет о собственных желаниях. Потому что он див. Потому что его так воспитали. Потому что императрица Софья спросила, чего хочет сам Владимир на ужине в доме семьи Авериных — а затем, виновато растягивая губы в улыбке, дала понять, что надеяться на исполнение этого желания не стоит. Потому что Анастасии оказалась не нужна ответственность Императорского дива. Как будто Владимир от этой ответственности в восторге. Вот только Владимир — Государственный див. Кого хоть когда-то действительно интересовали желания дива? Сергея. Сергея интересовали. Дмитрия Петровича, очевидно, тоже — пусть и в куда меньшей мере по причине природной доброты. Однако, похоже, именно по причине природной доброты Дмитрий Петрович все прошедшие полтора года ждал, пока Владимир сам даст знать, что не отказался бы от возможности встретиться с прежним хозяином. Ждал, пока Владимир не выдержит и сам сорвется к прежнему хозяину. Однако не выдержал сам — и лично выгнал Владимира в Санкт-Петербург, назвав эту поездку слишком человеческим «отпуск». Владимир снова возвращается к мысли о том, что если бы не его новый хозяин, он сам не сидел бы сейчас здесь, за одним столом с Сергеем. Это чистая правда. И теперь она кажется абсолютно нечестной — по отношению к Сергею в первую очередь нечестной. — Да, — выдыхает Владимир в конце концов и выдерживает по-прежнему теплый понимающий взгляд Сергея. — Возможность есть. Потому что это тоже чистая правда. И сейчас — куда более важная, чем любая другая. Сергей, словно прочитав его мысли — почувствовав по эфемерным лохмотьям их связи? просто поняв все без слов? — искоса глядит на Владимира. Сверкает глазами из-под опущенных ресниц, прикрыв на мгновение глаза, улыбается уголком губ — вдруг хитро и как-то заговорщически, — а затем подается навстречу. И губ касаются губы. Сухие, немного обветренные, но такие знакомые, нужные губы Сергея сейчас кажутся единственной константой мироздания, за которую Владимир цепляется из последних сил. Которой верит — полностью и безоговорочно даже теперь. От поцелуя точно прошивает током. Владимир раскрывает губы и, позволяя Сергею притянуть себя ближе за шею, сам хватает его за подбородок. Не позволяет отстраниться и слишком скоро прервать поцелуй. Сергей, впрочем, и не пытается. В какой момент Сергей оказывается на коленях Владимира, сказать сложно. Вот Сергей сидел на стуле, второй рукой цепляясь за чашку, а вот — уже отпускает ее, расплёскивает неаккуратно чай и перетекает со своего стула на колени Владимира, седлая его бедра. Теперь привычно. Правильно. Как раньше. Как должно быть. Владимир хватает ртом воздух между поцелуями и видит, как-то же самое делает Сергей, как загнанно дышит, как все больше заливается краской — краснеть от смущения и тем более возбуждения так и не разучился за прошедшие полтора года в разлуке. Владимир невольно улыбается в поцелуй, удобнее подхватывая Сергея под бедра, и чувствует, как Сергей словно бы в отместку за улыбку прикусывает самого Владимира за губу, чуть оттягивает, а потом и зализывает место укуса. Владимир от всего происходящего готов урчать удовлетворенным котом. Связи между ними давно нет. Той магической связи, что образовывается между колдуном и его дивом — нет именно ее. Зато есть другая. Более крепкая и ценная, построенная на основе магической и, к удивлению Владимира, сохранившаяся даже на ее осколках. Связь, сосуществованию с которой Сергею пришлось Владимира учить — и без постоянного поддерживания которой тот медленно сходил с ума. Теперь же эта неосязаемая, сейчас кажущаяся слишком хрупкой, однако определенно существующая связь взрывается миллионами красок и ощущений. На губах Владимира — знакомые мягкие губы с привкусом теплого чая и невыплаканных когда-то слез, под его пальцами — горячие бедра и поясница податливого, такого же знакомого, как и губы, тела; на плечах, спине и в волосах — не менее знакомые, такие родные, бережные ладони, ни разу за все время не причинившие настоящей, нежеланной боли даже случайно. В руках Владимира — его колдун. Его человек. Единственный ценный. Единственный важный. Единственный, к кому Владимир, кажется, будет всегда, снова и снова возвращаться — и тянуться всем своим существом, где бы ни был. Владимир и не мыслил, что с ним когда-то подобное произойдет. Владимир и теперь гонит эту, а вместе с ней и все остальные мысли. И делает это еще активнее, когда чувствует, как Сергей прижимается грудью к его груди. — Я соскучился. Так соскучился, — шепчет его колдун затем Владимиру на ухо, словно их кто-то может подслушать, — ты даже представить себе, наверное, не можешь… — Спорно. Владимир отзывается хрипловато и чувствует, как Сергей касается губами сначала уха, затем местечка за ним, а после — все ниже и ниже по шее. Владимир прикрывает глаза, впитывая ощущения и позволяя Сергею показать, как сильно он на самом деле соскучился. Владимир, впрочем, чувствует это и через ткань домашних штанов Сергея. И он не собирается на словах объяснять своему колдуну, как сильно соскучился тоже и что, кажется, совсем как человек едва не обезумел от воспоминаний-кошмаров-желаний. Вместо этого Владимир собирается показать — так, как научил когда-то Сергей и так, как теперь хочет сделать это сам Владимир. Словно услышав эту мысль, Сергей вновь улыбается в поцелуй и снова и снова касается губами губ Владимира. Он не собирается отстраняться; он только крепче, теснее, жарче прижимается к Владимиру, подставляется под касания его рук и касается-касается-касается сам. Бока и живот, грудь и плечи, шея, волосы — руки Сергея везде, и на мгновение Владимиру кажется, что он вновь в каком-то из своих снов, который вот-вот окончится кошмарной трагедией — или банальным пробуждением согласно режиму, ровно в пять утра. Сон не оканчивается. Сон и не сон вовсе — реальность. И, наверное, именно поэтому как раз в тот момент, когда Сергей, насытившись прикосновениями сквозь одежду, тянется к пуговицам на рубашке Владимира, наваждение все же спадает. Раздается скрежет ключа в дверном замке. Незначительная помеха для слуха Сергея, тот этого звука и не слышит вовсе, расправляясь с верхними пуговицами, однако Владимир мягко останавливает его ладони. Машинально касается пальцев губами, словно прося прощения, перехватывает взгляд и кивает в сторону выхода из кухни. Тогда прислушивается и Сергей. Из прихожей раздается скрип дверных петель, шаги и тихие голоса Матвея и Елены Николаевны. Они, кажется, обсуждают ужин и внезапных гостей. — Вот паршивец, мог бы и не торопиться, — шипит на ухо Владимиру Сергей, чем вызывает слабую ухмылку у своего дива, и, тяжело сглотнув, устало прикрывает глаза. — Не надо было разрешать ему пюре покупать… Он едва не стонет, обреченно укладывая голову на плечо Владимира и тщетно пытаясь перевести дыхание. Скрыться у них, впрочем, все равно уже не получится: раскрасневшийся и растрепанный Сергей на коленях Владимира в частично расстегнутой рубашке — слишком красноречивое и однозначное зрелище. Владимир свободной рукой осторожно вплетается пальцами в волосы Сергея и мягко массирует, вырывая у того тихий вздох наслаждения. — Останешься на ужин? — не поднимая головы, просит затем тихонько Сергей. Осторожно высвобождает руки из хватки Владимира, принимается застегивать пуговицы обратно. — Мама будет рада тебя видеть. А потом… Матвей занял твою комнату, но ты мог бы лечь со мной. Тебе ведь не привыкать, да? В голосе Сергея звучит шкодливая улыбка, и Владимир, скосив взгляд, наблюдает на губах своего колдуна легкую усмешку. Невольно тянет губы в улыбке в ответ и кивает: — Не привыкать. Останусь. От идеи ночевать в одной квартире с другим сильным дивом Владимир совсем не в восторге. Однако определённо согласен перетерпеть это маленькое неудобство — и остаться рядом со своим колдуном. Глаза Сергея восторженно загораются от высказанного согласия, и он легко целует Владимира в уголок губ как раз в момент, когда на кухню входят Елена Николаевна и Матвей с сумками из магазина. — Сергей Дмитриевич, не помешали? — тут же склабится Матвей, почти издевательски сверкая глазами, и относит сумки на стол. Сергей лишь головой качает, нехотя отстраняясь от Владимира. — Не задавай вопросы, на которые и так знаешь ответ, — бормочет, чем вызывает у Матвея еще более довольную усмешку. — Сережа, ну, что же ты творишь, даже толком не накормил Владимира! — мать Сергея, едва шикнув на Матвея, чтобы помолчал, растягивает губы в теплой приветливой улыбке и, оказавшись рядом, мягко треплет их обоих по волосам. — Еще и Матюшу из дома выгнал, кто тебя так воспитывал? Володя, здравствуй, рада, что ты наконец смог вырваться к нам… Она говорит что-то еще, и под ее щебет Сергей все же нехотя покидает колени Владимира. Он виновато отводит взгляд от его смеющихся глаз и бормочет что-то о том, что Матвея никто не выгонял. Смотрит в сторону Матвея и разве что язык не показывает, прежде чем отправиться спасать стол от пролитого чая. Матвей же за спиной Елены Николаевны окидывает Владимира с Сергеем критическим взглядом, ухмыляется, но благоразумно молчит и принимается разбирать продукты. И, кажется, уже даже не собирается вести себя хоть сколько-то агрессивно, только без спроса на ходу открывает пакетик с детским фруктовым питанием. Владимир, глядя на него, вопросительно вскидывает бровь, но Сергей лишь качает головой. Ужин проходит удивительно спокойно и почти по-семейному. Елена Николаевна расспрашивает Владимира о службе при дворе, Матвей — периодически вставляет колкие комментарии и продолжает изучать Владимира цепким взглядом серых глаз. Один лишь Сергей молчит, но он абсолютно расслаблен, а с его губ не сходит мягкая умиротворенная полуулыбка. Уже в постели Владимир чувствует себя как никогда счастливым, ощущая, как Сергей ласково ведет пальцами сквозь пряди его волос и негромко строит планы на праздничные выходные, лишь тактично опуская тот факт, что на пару дней ему вместе с Матвеем все же придётся явиться на службу. Засыпают они в обнимку, а Владимир, погружаясь в сон, думает лишь о том, что впереди его ждут рождественские праздники в компании его колдуна — и, он слепо хочет надеяться, не самые последние. Потому что у Владимира есть возможность пусть не всегда, но быть на своём месте.