Где он сейчас

Тяжелая дубовая дверь кабинета отца захлопнулась за Ксавье с финальным щелчком: «Обсуждение закрыто, Ксавье. Ты больше туда не вернёшься. Ты не вернёшься в место, где тебе открыто обвинили в убийстве.» Винсент Торп не повысил тона – в этом не было нужды. Его решения были гранитной стеной, неподвластной доводам сына. Однако, все каникулы Ксавье таки пытался пробить эту стену. Говорил о доказанной невиновности, о том, что настоящие монстры – оживший убийца, фанатичная учительница мисс Торнхилл, Хайд – были найдены, уничтожены или обезврежены. Объяснял уникальность Невермора, его значение для таких, как он. Упоминал друзей – Энид, Юджина, Аякса.. даже ее имя прозвучало среди них, хотя изначально Ксавье планировал оставить его лишь ожогом на губах. — «Я всегда терпел это место лишь потому, что твоя… особенность требовала контроля. Но теперь? Тебя публично обвинили в маньячестве! Репутация семьи, Ксавье! Она превыше твоих подростковых привязанностей» — это все, что он получил в ответ. Ксавье сжал кулаки, глядя в окно на слишком ухоженные сады. Торп-младший в глубине души всегда знал, что отец на самом деле, видел в Неверморе лишь позорное клеймо, необходимое зло из-за «дефекта» сына. Дар «психика» – способность оживлять рисунки, редком даже для мира «изгоев» типе ясновидения –превращала его в глазах отца из наследника в проблему. Винсент Торп мечтал об обычном сыне – может, гиперактивном, может, слегка дерзком, но нормальном, а не о мальчике, чьи рисунки оживали, а сны предвещали беду. Лишь влияние бабушки в детстве позволило Ксавье познакомиться с мрачной девочкой Аддамс и позже поступить в Невермор, где вновь столкнулся с уже повзрослевшей Уэнсдей. Уэнсдей Аддамс. Ее ледяной взгляд и ум, острый как бритва не оставила Ксавье равнодушным. Хотя Она не любила его. Отдала предпочтение Хайду — монстру в человечьей шкуре —самому редкому, самому опасному существу. И это было логично. Она, сама воплощение мрачной неординарности, не могла увлечься чем-то заурядным. А он, Ксавье? Он был просто... Слишком навязчивый со своими предупреждениями и общением, слишком очевидный в своей симпатии. Мягкая мишень для ее дедуктивного скальпеля предназначенного для поиска убийцы. Он не осуждал ее за это. Как можно осуждать Уэнсдей Аддамс за то, что она следует своей природе? Но и отрицать свои чувства Ксавье не мог и не хотел. Даже если они были обречены. Даже если все их время, проведенное вместе в Неверморе, диктовалось ее расследованием, ее подозрениями, ее желанием держать его в поле зрения. В глубине души теплилась упрямая, глупая надежда: а вдруг? Вдруг за этим ледяным фасадом, за этой прагматичной необходимостью, скрывалась хоть искорка симпатии? Хотя бы дружеской? Он цеплялся за воспоминания о редких моментах, когда ее губы чуть дрогнули в подобии улыбки в его присутствии, или когда ее темные глаза задерживались на нем. Надежда треснула, как пересохшая краска на холсте, когда его сообщения к Уэнсдей оставались без ответа. Это огорчало. Даже злило. Но сильнее всего было чувство пустоты. Он не мог просто исчезнуть для нее. Не мог. «Прощальное послание», – решил он. Прямо к ней не дойдет. Но через Энид… Энид Синклер, его солнечная соседка по общежитию, верная подруга Уэнсдей. Она точно передаст. Уэнсдей получит письмо по прибытии в Невермор. «Уэнсдей, Я присылал тебе сообщения на телефон, но, наверное, ты выбросила телефон или, возможно, просто не хочешь читать то, что я присылаю, но не сказать тебе «лично» настолько, насколько это возможно, я не мог. Я не вернусь в Невермор в этом году. Или, возможно, никогда. События прошлого семестра сильно повлияли на.. это решение....» Написав послание он лег в постель, однако накануне первого дня в новой, престижной, обычной школе-пансионе, куда определил его отец, сон никак не шел. Воздух в роскошной, безликой комнате казался густым и удушающим. Мысли крутились вокруг одного образа: бледное лицо, темные глаза, две строгие косы. Тронет ли ее хоть каплю то, что они больше не увидятся? Хотя бы на секунду? Хотя бы как потерю ресурса? Сможет ли она когда-нибудь вспомнить его без тени подозрения? Сложно. Невыносимо сложно осознавать, что он вычеркнут из ее мира. Что больше не увидит ее мрачной фигурки, бродящей по коридорам Невермора, не услышит ее гипнотического для него голоса, не почувствует на себе пристальный, анализирующий взгляд ее темных глаз. Желание ее увидеть жгло изнутри , рука сама потянулась к углю хотя разум и говорил остановиться ведь до этого ни к чему хорошему это желание его не приводило. Однако , сопротивление оказалось безалкогольным. Это было как потребность дышать, отказав организму в которой — умрёшь. Штрих за штрихом рождалось ее лицо. Высокие скулы, острый подбородок, губы, сжатые в тонкую ниточку. Темные, пронзительные глаза, смотрящие прямо в душу… Нет, сквозь нее. Он водил углем почти в трансе, с болезненной нежностью вырисовывая каждую знакомую черту. Все бы ничего… вот только… Пальцы вдруг задрожали. Уголь выскользнул и с глухим стуком упал на паркет. Перед его *внутренним* взором, поверх нарисованного лица, поплыли другие образы. Яркие, жуткие. Темно, невероятно темно. И вдруг, неестественно яркое пятно, разбросанные по земле белоснежные волосы с радужными прядями. Энид. Она лежит неестественно, одна рука вывернута, на одежде алеет растущее пятно. Кровь. Глаза девушки широко открыты, в них – шок и невыносимая боль. Откуда сверху голос. Голос Уэнсдей. «Это моя вина…» Ксавье вскрикнул, уголь выпал из пальцев, оставляя жирную черту на почти законченном портрете. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из грудной клетки. А видение сменилось. Тень. Громадная, бесформенная, но ощетинившаяся чистым злом. Хайд. Он стоит рядом перед Уэнсдей, а та смотрит на него не шевелясь и тут... Он толкает ее. Резкий, жестокий толчок в грудь. Уэнсдей, обычно такая ловкая и предупреждающая опасность, падает вниз, не успев ничего предпринять. Ее черные косы мелькают, как крылья раненной птицы прежде, чем исчезнуть. Ксавье отпрянул от мольберта, спина ударилась о стену. Холодный пот струился по вискам. Он дышал рвано, пытаясь вытолкнуть ужас из легких. Энид.. неужели Синклер умрет? А Уэнсдей? Она ведь тоже ясновидящая так почему она позволила Зайду напасть на себя? Она снова доверится Тайлеру? Что ему вообще делать на свободе? Может, это другой Хайд? Впрочем, не важно, Уэнсдей в опасности. Разве он может и дальше сидеть тут? Ксавье посмотрел на испорченный портрет. Черная линия угля перечеркивала лицо Уэнсдей, как шрам. Но под ней – ее глаза, нарисованные с такой болью и тоской. Глаза, которые, возможно, сейчас смотрят в лицо смерти, пока он здесь, в золотой клетке, играет в «нормального». Рука сжалась в кулак. Страх за Уэнсдей, холодный и острый, как лезвие, пронзил все другие иррациональные чувства и логические доводы. Отец, репутация, новая школа – все это рассыпалось в прах перед этим видением. Энид ранена. Уэнсдей в смертельной опасности — набатом повторялось в мыслях. Ксавье резко выпрямился. В его глазах, обычно меланхоличных, горел огонь решимости, которого не видели даже в самые отчаянные моменты в Джерико. Он схватил рюкзак, наспех стал бросать в него самое необходимое: блокнот, карандаши, телефон, немного денег. Портрет Уэнсдей, испорченный видением, он аккуратно свернул и сунул внутрь куртки, к сердцу. Он больше не спрашивал разрешения. Он не пытался убедить. Знание, дарованный его проклятым даром, было сильнее отцовских запретов. Сильнее страха. Сильнее всего вообще. Он бесшумно открыл окно своей комнаты. Ночь была холодной, луна освещала путь к высокой ограде. Ксавье Торп, «Психик», наследник состояния и вечное разочарование отца, исчез в лунной тени. Его путь лежал только в одно место – в Невермор. К Уэнсдей. Он уже спас ее однажды, должен успеть и теперь. Даже если она встретит его ледяным взглядом и обвинением в навязчивости. Даже если все, что он получит – это шанс поймать ее при падении — он должен был действовать.

***

Уэнсдей Аддамс, разбирающая с почти ритуальной точностью свои черные вещи, даже не подняла головы, когда ее неунывающая соседка сообщила, что получила послание от Ксавье. Она итак уже знала, что он перевелся. Меня оно не интересует.—подумала она. — Но он написал именно тебе, если быть точной! Ты должна прочесть! — В голосе Энид звучало сочувствие, смешанное с возмущением за друга. Уэнсдей чуть закатила глаза, на мгновение замерла. Ее пальцы сжимали край черного свитера. Затем, с ледяной медлительностью, она взяла листок, быстро росла начало письма. Почерк Ксавье был нервным, угловатым. Аддамс представила даже с какой экспрессией Торп писал — она не знала никого эмоциональнее этого парня, из исключением, конечно, Синклер. «...Знаю, ты не любишь прощания да и сентиментальность презираешь, но считаю нужным сказать спасибо. За все. Даже за подозрения. Это… честно.Береги себя. Ксавье.» Почти никаких эмоций. Никаких признаний. Только факты и… благодарность? Уэнсдей перечитала короткие строки. Ее лицо оставалось непроницаемой маской. Но в глубине черных глаз, таких похожих на те, что где-то там, нарисованные Ксавье, мелькнуло что-то неуловимое – не тепло, нет, скорее… оценка. Оценка этой странной, ненужной, настойчивой преданности. Оценка того, что он нашел способ передать весть, зная, что прямо она ее проигнорирует. Она аккуратно сложила письмо, не глядя на растерянную Энид. Почему-то ей не захотелось его выбрасывать. Она просто исчезло в складках ее платья. Уэнсдей подошла к окну. Туман уже окутывал Невермор. Где-то там был Ксавье Торп. В «безопасном» месте. Среди «нормальных». Она, как ни странно, не чувствовала облегчения от того, что он больше не будет всюду ходить за ней при возможности. Наоборот, Аддамс почувствовала не привычную для себя.. пустоту. Пустоту, которую раньше заполняло его назойливое присутствие, его тихие вопросы, скрип карандаша по бумаге, когда он, вероятно , украдкой рисовал ее. Сейчас , глядя в туман, Уэнсдей Аддамс впервые за долгое время почувствовала нечто, отдаленно напоминающее… неудобство. Как будто из сложного, но знакомого уравнения исчезла одна переменная. Неприятная, но предсказуемая. Теперь уравнение было неполным. «Береги себя.» Глупые слова. Она всегда берегла себя. От всего. От всех. Почему же они звучали теперь как предостережение? И почему этот проклятый туман за окном вдруг показался ей таким… неправильным?