Пепельные сердца

      Становилось светло как днём, а затем все замирало в бескрайнем белом безмолвии, будто он был всего-то путником на пепелище мира. Буран поднялся такой сильный, что валил деревья, вырывал с корнями дорожные знаки, разбивал стекла немногих уцелевших домов       Ледяное пекло, вот что это такое. Если ад существовал, то это был именно он. Не огонь, а лед — пронизывающий и беспощадный, манящий тихой белой пеленой смерти. Он почти не чувствовал пальцев ног и рук, нос и щеки горели, глаза слезились, а вставшие дыбом волосы покрылись инеем. Зачем, спрашивается, ему был нужен охлаждающей костюм на таком лютом морозе? Он давно отключил систему охлаждения, что подготовила ему заботливая Хацуме и включил внезапный обогрев, от которого сам же всегда отмахивался.       «Во мне льда на средний палец, я же не малыш Шото» — всегда небрежно отмахивался он.       — Если выберемся и даже выживем, напомни мне поблагодарить Хацуме. Желательно в ноги.       — Вообще-то это была просьба твоих младшеньких. Нацу-кун так и сказал, что ты бестолковый баран и по твоему костюму нужно консультироваться с Шото.       — Эти негодники совсем не уважают старших. Напомни мне пнуть их под мягкое место и до огненного бога.       — Ты забываешь, что я не твой ассистент, а ещё ты не главный.       — И напомни накормить этих двоих негодяев собой, они заслужили.       — Иногда я не понимаю как у такой задницы как ты, Тойя-кун, появились столь чистые и невинные братья.       — Я забрал всю придурь отца себе.       Или поровну поделил с сестрой. Он не знал как говорить о сестре. Возможно потому что от холода стучали зубы и отнимался язык, а возможно потому что он так и остался ничтожным трусом, предпочитающим убегать от проблем и сложных разговоров сверкая пятками и раскидываясь сарказмами. Возможно он не так далеко ушёл от отца как надеялся убежать, помнится он тоже никогда не пытался поговорить с ним. Сказать что-то вроде: «Тойя, я горжусь тобой вне зависимости от твоих достижений», или «Шото не твоя замена», или «Я люблю тебя, поэтому не хочу чтобы ты поранился». Нет, отец так не умел. С его эмоциональным диапазоном, наверное если бы Тойя услышал от него подобную чепуху, то позвонил в дом престарелых… На самом деле он хотел это услышать. Может тогда он бы сумел так же много сказать сестре, от которой по детской глупой жестокости убегал.       Теплокровному Тойе оставалось только бежать быстрее и стучать зубами, стараясь дышать через промерзший нос. Он старался настроиться, старался согреться, но белая мгла их настигала. Пальцы рук окоченели настолько, что не спасал даже его огонь. Подошвы ботинок, что ни раз носили его по руинам и завалами, скользили по промерзшему асфальту, как по самому большому в Японии катку.       Красному льду. Холодному настолько, что оставлял ожоги.       Абсолютная полярность его синему пламени. Они с сестрой всегда были несовместимы. Она девочка, он мальчик. Она домохозяйка, он герой. Она холод, он огонь. Она льнула к их хрупкой матери, он к яростному отцу. Она бесконечно всех любила, он когда-то ненавидел так же всех.       Она пропала, а он вернулся домой.       Хёга злодейка лиги, а Феникс огненный герой.       А ведь когда-то он как и отец считал лед причудой неудачников, это сила для неудачных творений. В конце концов что может прохладный ветерок против ревущего пламя Старателя? Теперь он искренне раскаяния в своих словах, возможно когда-то задевших сердце его сестры. Её лед был силен. Более того, он пугал.       Его сестренка определённо хотела начать новый ледниковый период, если так пойдёт, вся Япония покроется льдом, обратившись новой антарктидой. Слепяще красной, кровавой антарктидой. Это вам не мультик про бешеную белку и мамонтов, который так любил Нацу. И не замок в стиле Эльзы, из любимого мультика уже сестрички. Холод в реальной жизни страшнее, куда страшнее, вызывая чистый первобытный ужас существ уже близких к людям, но ещё не знающим огня. Но пугало его другое. Он старался не смотреть, но в потемках то и дело натыкался на перекошенные ужасом лица, на синющие конечности, будто манекенные, будто восковые. Люди, что жители, что герои и злодеи, застыли ледяными изваяниями, как запечатленные на картине последнего дня Помпеи. Фуюми заморозила их в процессе бегства. Движения хаотичные, резкие, отчаянные, от страха перед неизбежным, до моляще сложенных в смирении рук. Когда он увидел мать семейства, накрывшую детей своим телом, да так и застывшую с ними в едином моменте, ему совсем поплохело. Но он уже и так выблевал все то, что ел в последние сумбурные дни.       — Фуюми-чан…       Он не верил, все ещё не верил, что это сделала его нежная, любящая сестра. Что ухаживала за ним когда он болел, что накрывала Нацу одеялом и вытирала их слезы после ссор с отцом. Что так бережно прижимала их к себе, пытаясь зажимать тонкими, как спички, ручонками, уши, лишь бы они не слышали того домашнего ада, в который их погрузил отец. И теперь его ангелоподобная, бережная и уязвимая сестра была не той, кто утирала чужие слезы. Она встала на место того, кто причинял боль. И Тойя как не мог простить её за это, так не мог простить и отца, и самого себя.       Кого ещё постигла такая жуткая смерть? Как же его класс маленьких героев, его ученики, его напарники и наставник Айзава… и его семья. Шото-кун, что был таким храбрым, сражаясь с демонами внешними и внутренними, сумевшего простить своего глупого, безнадежного старшего братика. Нацу-кун, что был ему лучшим другом и опорой, и его милая девушка Незуми, к родителям которой они с Шото ходили на семейный ужин. Даже придурок отец с его неуместным раскаянием, за одобрением которого он гонялся, пока заводил себя и сестру в могилу. Даже хрупкая мать, где бы она не была. И безумствующая в снежной буре сестра. Их всех раскидало так, что не отыскать.       От адского холода техника вышла из строя, так, что не связаться с теми, кто еще остался… Если есть кто. Кто жив? Кто ранен? Кто ещё стоит на ногах? Неизвестность ужасала его всегда сильнее чего-то определённого.       Он знал, что все еще не окоченел до смерти сам, пополнив коллекцию ледяных статуэток Фуюми, только потому что сестра хочет, чтобы и он посетил первую семейную встречу за много лет. Она ждала его. Всегда ждала. Даже сейчас, даже видя все ужасающие последствия ее ярости, он не мог её бояться или ненавидеть. В конце концов кому как не ему понимать, куда может загнать неудержимое безумие Тодороки. Он помнил как пытался убить Шото, как срывался на домочадцев, как был готов выпустить наружу все пламя ада, лишь бы удостоиться хоть взгляда отца. Но он вырос. А Фуюми навеки осталась той самой плачущей, зажимающей уши в углу комнаты, девочкой.       В небо поднялась снежная луна, круглая и безупречная, застилающая облака и грозящая раздавить несколько префектур.       «Вот и предложение поиграть в мячик… Но я не Кай, ты не Герда, сестренка. Так к чему столько драмы?».       Навигатор наконец прогрелся достаточно, чтобы откликнуться на его вызов в командный штаб группы поддержки. Если таковая ещё осталась.       — Герой Феникс?       Связь была слаба. Это был скорее намёк на связь, чем настоящий сигнал. Но в таком отчаянном положении Тойя был готов хвататься за что угодно.       — Жив. Вышлите координаты к эпицентру бури Хёги из лиги злодеев. В таком снегопаде и носа не разглядеть, боюсь мы потеряемся быстрее, чем хоть кого-то найдём…       В нормальных обстоятельствах он бы запросил сводку по линии фронта, но связь могла пропасть в любую секунду. Сейчас каждая крупица времени была драгоценна, потому как бы не было велико его беспокойство за остальных, Тойе оставалось только как всегда верить в их силы и делать свое дело. Разобраться с непрекращающейся семейной драмой Тодороки, что грозилась миру воистину апокалиптически значимыми проблемами. Теперь ему оставалось разгрести наконец то дерьмо, что заварил его неудачник отец. Как раз Старателю, коль намеревался выжить и даже что-то исправить, встречаться с милой сестрой не следовало совершенно, да только Фуюми всегда была упрямой. И Фуюми была зла. Он знал, что на ее месте поступил бы так же, они всегда замечательно понимали друг друга еще по детским играм. и если Хега ушла от него и Шото, то ясно куда направлялась.       К тому, кто все это начал.       — …Тойя-нии?       — Нацу! — он едва не расплакался от облегчения. — Вы как?       — Шото-кун и старый хрен пытаются её согреть, — сказал Нацу, укрепляя подозрения Тойи. Ледяной ад Химур способны растопить только Тодороки по линии отца, да сам отец. Жизнь — удивительная штука, такую злую шутку еще нужно было придумать. Чтобы старый ветеран, желающий создать легендарного героя нового поколения, дал начало ледяной королеве лиги злодеев. О, как же он хотел забрать Фуюми от этих убийц и головорезов, которых она называла своей новой семьёй. Он должен был вернуть Фуюми домой — это все, чего он хотел. Все, что ему оставалось. Вернуться сестру и вымолить прощение.       — Братик Тойя, прошу тебя, поторопись, иначе…       Получится как в прошлый раз… Все и без слов до слез понятно. Братья Тодороки понимают. Они помнят ту антарктику с непробиваемыми ледяными глыбами, под которыми они потеряли сестру много лет назад.       — Я знаю. Держитесь, я скоро буду.       Связь уже прервалась, он надеялся что Нацу услышал хоть что-нибудь. Нацу не должен был столкнуться с этим. Как и Шото. Сражаться с Фуюми, нет, с Хёгой, должен лишь он и отец, это лишь их вина, но никак не его бедных маленьких братьев. Ему нужно было успеть до того, как сестра сделает что-то непоправимое.       Любыми способами, да хоть бегом, на своих окоченевших двоих, по бесконечному катку на месте дороги, огибая вмерзшие намертво скульптуры людей и машин. Но тогда он не успеет. Он уже промерз до костей, казалось даже всегда такая пламенная кровь в его жилах заледенела, и с каждой секундой температура падала все ниже. В такие минуты пожалеешь, что баллотировался в огненные шедевры отца, а не тихий лед матери. Его огня не хватало для полёта. Не хватало и для того, чтобы разморозить какую-нибудь брошенную машину. Что ему оставалось? Тойя до крови закусил потрескавшуюся от мороза губу. Был бы здесь Тенсей, или его младшенький, который друг Шото, он мог бы понадобиться на быструю поездку.       Но нет, придётся обойтись услугами одной конкретной, весьма ободранной, авиакомпании.       — Крылья не до конца отморозил? — обратился Тойя к своему спутнику.       Ястреб поднял большой палец. На данный момент он протирал своим птичьим телом покрытый снежным слоем асфальт, по которому его чуть ранее не слишком мягко прокатили.       — О, согрей меня, пламенный герой… — елейно протянул он, обращаясь скорее к собственным внутренностям, пропитавшим и без того алый снег, чем к нему, но Тойя услышал.       — Гляжу обошёлся только мозгами. Их и без того было на одну птичью голову, что будешь делать дальше?       — Понадеюсь на твои.       — Как всегда.       Он подал руку Кейго. Было слишком холодно для полета. Из-за сестрицы наверняка отменили все возможные воздушные рейсы, буря намечалась знатная. Крылья птиц так же не выдерживали столь низкой температуры. Так кто там просил его тепла? Губы прочертила кривая улыбка, что отдавала оскалом. У него созрел план.       Он прошелся рукой по лопаткам и порядком ободранным птичьим перьям Кейго. Тойя создал теплый синий поток вокруг перьев, не раня, а обволакивая и прогревая, словно погружая в теплую ванну. Так же бережно и осторожно, чтобы не ранить, как в детстве, когда он согревал холодные руки Фуюми и Нацу, после игр в снежки на улице. Тогда все было немного проще. Тогда его сестра была всем его миром, они были тремя частями несчастного целого, маленькой семьёй в семье. Или когда заваривал горячий шоколад для поздно возвращающегося домой Шото. Тогда он ещё верил, что все можно исправить, что Тодороки ещё можно починить, а перед Шото извиниться.       Теперь Тойя не знал на что рассчитывать, на что надеяться, но старался передавать через прикосновение все то теплое, что помнил и хранил в шкатулке сердца. Раннее детство с малюткой сестрой, которая ходила за ним как котенок, заплетала ему волосы и дарила цветочки. Ночные разговоры с Нацу под одним одеялом. Их игры жаркими летними днями. Вкусную готовку сестры. Редкие улыбки матери и даже похвалу отца. Всю помощь Нацу с уроками и Шото с домашними тренировками. И даже тот невозможный нагоняй, что они получили от старого мудака, когда втроем набили себе тату и прокололи хрящи. И затылок все ещё горел от подзатыльника отца, когда он откликнулся на просьбу Шото закурить. Ещё он помнил свой класс и их неловкую надежду, то, как они сновали за ним стайкой едва оперившихся гусят в надежде на наставление и похвалу. Возможность видеть их успехи и падения, видеть Шото каждый день, все это придавало его сердцу тепла. Остужало горячую ярость, которой он кипел так долго, самосгорая так же, как замёрзла его бедная сестра.       — Тебе пора сменить геройское прозвище на обогреватель. Ты знал, что некоторые наши зовут твоего младшенького кондиционером? Из вас выйдет забавный температурный дуэт… Ауч, я понял, больше не слова о твоих драгоценных сиблингах… Горячо, Тойя! — Шипел Кейго, шлепнув его по руке. Но он все заслужил. — Да знаю, знаю, и держать руки подальше от их священных тел и чистых умов.       — Так-то лучше.       Под их тихую и привычную перебранку он наконец начал понемногу приходить в себя. Отчаяние отошло на второй план, когда у него появился сценарий действия. Сперва сестра, потом самобичевание и порывы истерии.       Ястреб заметно расслабился и блаженно выдохнул, как бы он не храбрился, не паясничал, он плохо реагировал на такую радикальную смену температур, как любая теплокровная птица. Кейго, размяв ястребиные крылья, сумел расправить перья, смахивая подтаявший снег.       — Так долетишь?       — Каким, спрашивается, образом, Феникс? Пламенная птица тут ты.       — С моим огнём.       — О, боже, с жаром твоих чувств? Не подозревал тебя в столь скверном чувстве романтики, — скептически хмыкнул Кейго, пытаясь так же криво улыбнуться, да только кровавое месиво вместо скулы и половины щеки порядком мешало. — Без проблем, Феникс. Значит летим стройным клином в гости к твоей сестрёнке? Подпускаешь меня к своей невинной младшей сестре? Я почти тронут твоим доверием и готов расплакаться.       — Ага, Фуюми-чан очень похожа на меня, поэтому красивая. Но только посмей на неё позариться, крылья спалю.       — Упаси меня твой милый батюшка.       — Уверяю, милым он бывает только в ночных кошмарах.       — Да это знакомство со всей семьёй Тойи-куна! Об этом я так давно мечтал!       Собравшись, он подхватил подготовившего Тойю подмышками, поднимая в воздух. Они какое-то время колебались в воздухе над погрузившимися под снега зданиями и магазинами, над ледяными фигурами, будто самолёт, набирающий скорость. Или особенно пьяные по весне бабочки. Тойя и раньше летал с Ястребом, но никогда тот не покорял небеса так неуверенно, неловко, будто едва окрылившийся птенец. На очередном воздушном порыве — ледяной воздух вперемешку с градом, размером с кулак, — его и вовсе занесло, будто машину в непогоду.       — Только попробуй меня уронить, я тебе руку откушу… — сглотнул тошноту, и без воздушных виражей, зреющую довольно давно, Тойя.       — Уже используешь меня вместо транспорта. Я волен пожаловаться на плохое обращение? — наклонился Кейго, как всегда за лицемерной маской веселости и непосредственности, что он так ненавидел. Тойе захотелось ему врезать. Или поцеловать.       — Тебе не привыкать, мистер шпион. Ты всегда можешь вернуться к комиссии. Перебирать доносы, сажать невинных гражданских.       — С тобой мне будет повеселее, признаю. Да и теплее… Держись крепче, Тойя-кун.       И их занесло в очередной снежный буран, выбраться из которого было сложнее, чем сойти с американских горок во время затяжного пике. Тойя едва дышал, отплевываясь снежными хлопьями. К черту, если он это переживёт, больше никогда не прикоснется к мороженому и горным лыжам. Судя по последнему издыханию навигатора, они умудрились даже не потеряться в этой кроличьей снежной яме. Он слышал душераздирающие завывания ветра, так же как в детстве слышал всхлипы сестры.       Буря рыдала вместе с ней.       «Твой старший брат близко, Фуюми-чан. Потерпи еще немного», — пообещал Тойя.       Оставалось прогревать перья Кейго и следить за навигацией. И конечно вспоминать, как они к этому пришли. Когда жизнь, или он, или отец, привели его младшую сестру к ужасающему ледяному безумию. Когда он, по детской жестокой эгоистичности, оттолкнул свою хрупкую сестру, оставив замерзать в одиночестве. Наверное все было предрешено уже тогда, кармой этой проклятой семьи. Тодороки уже тогда были прокляты и обречены, ненавидимы и потеряны. Им никогда и не светил счастливый конец, каким Тойя так отчаянно грезил, когда пытался что-то склеивать и что-то чинить. Он был столь же бесполезен, что и отец. Но он обещал. Он поклялся своим младшим братьям обрубить эту цепочку страданий семьи Тодороки.       Ради братьев. И ради единственной сестры. Ей он тоже многое задолжал.       Поэтому он был обязан вспомнить, обязан заранее придумать что же ей сказать, потому что время для разговоров давно подошло к концу и Фуюми не приемлет небрежного ответа на свои высказанные и нет, вопросы. Даже если он пытался спалить прошлое в пепел, теперь он был обязан обжечься им, возможно до волдырей, возможно в мясо, но разжечь такой огонь, ярче которого никогда не зажигал. И если понадобится, то на этот раз сгореть в нем, как не сумел когда-то в детстве. Сгореть самому или вместе с его младшей сестрой, его первой потерей, грехом и плотью с кровью. Его несчастной половинкой, разделенной с ним одиннадцатью месяцами.       Разделить её ужасную судьбу, которую предрешил в тот день. Которой избежал сам. Возможно тогда он вспомнит все что упустил и поймет то, чего не хотел замечать. Возможно он сумеет ее понять. Возможно он успеет, на этот раз успеет её спасти.       Ведь если она грешна, он тоже на целую половину самого себя грешен. Они прокляты одной кровью.       «Мы закончим все так же как начали, но я больше никогда не оставлю тебя, Фуюми-чан», — дал тихое обещание Тойя,       Благо слезы на таком морозе застывали на его щеках в лёд.