Волк и дракон

С татуированной образиной, по паспорту Рёменом Сукуной (что, конечно же, наверняка пиздёж), Тоджи впервые встречается по указу босса. Не то чтобы все следующие встречи с этим человеком происходят по его собственному желанию, но всё же стоит отметить, что это именно Годжо, а не кто-то иной, подкидывает говна на вентилятор. И ладно бы ещё Тоджи за это доплачивали! — С твоим гонораром я бы боялся открывать рот о дополнительной плате, — фыркает Сатору, ровняя стопку бумаг бледными пальцами. Вообще, по договору найма белобрысая каланча именуется для Тоджи «Годжо-сан» и никак иначе, но когда он ставил свою подпись, то не заметил пункта «дашь пососать свой член и трахнешь пару раз», а потому мысленно позволяет себе своевольничать. Хотя и знает одного человечка, которому Годжо готов падать в ноги, лишь бы тот промурлыкал его имя своим чарующе нежным голосом. И отнюдь не мысленно. Но сейчас не об этом. — А я ничего не боюсь, — ухмыляется Тоджи, опирается бедром о стол начальника и нависает над ним горой самоуверенности и силы. Годжо поднимает на него не впечатлённый взгляд впечатляюще голубых глаз. — Именно поэтому ты и идёшь на знакомство с этим Рёменом, — он не задерживает взгляд на обтянутых тёмной тканью бицепсах, как делал это раньше и всегда, как он думал, незаметно, и протягивает Тоджи папку рубинного цвета. Тот принимает её без особого интереса. — Несмотря на свою влиятельность, он довольно скрытная личность. Тоджи издаёт задумчивое мычание, как делает всегда, когда хочет показать свою заинтересованность в разговоре, а на самом деле думает о горячих такояки, но всё же открывает первую страницу папки. — Ну и рожа, — присвистывает он. Босс кривит пухлые губы в усмешке. — Свою давно видел? — он откидывается на спинку рабочего ортопедического кресла и принимается стучать указательным пальцем по поверхности стола. Его нервная привычка, которую Тоджи заметил давно, как и десятки других мелочей, делающих из страшного и ужасного Годжо Сатору такого же обычного человека, как и тысячи других. — Но ты прав, рожа у него не самая приятная. А делишки, которые он ворочает за спинами тройки — ещё интереснее. Тоджи многозначительно хмыкает и возвращает взгляд в папку. На первой же странице, как и во всех досье, распечатано несколько фотографий, все со стороны и явно без уведомления о съёмке. На первом фото лицо Рёмена максимально приближено, из-за этого качество хромает, но даже так видно, насколько это бандитская физиономия. Когда-то давно Тоджи учил Мегуми уму-разуму и говорил избегать подозрительных дядек, на что засранец лишь усмехался и отвечал, что с подозрительным дядькой он уже живёт и остерегаться бессмысленно. Но если бы Мегуми увидел это лицо и не извинился перед отцом, Тоджи бы точно оторвал ему уши. Потому что даже от фотографии Рёмена исходит угроза. Тоджи за свои годы успел навидаться различных мафиозных упырей, но такого взгляда, посылающего неприятные мурашки по телу даже через распечатанные пиксели, он не встречал. И это он ещё не зациклился на странных линиях татуировок, рассекающих физиономию бандюги и придающих его выражению не только ещё больше угрозы, но и какого-то непонятно шарма. И опасности, с которой хочется потягаться. — И как вы вышли на него? — отпечатав в голове чужую рожу и подивившись тому, как маленькая девочка, запечатлённая с Рёменом на другой фотографии, не побоялась стоять рядом с подобным дядькой, спрашивает Тоджи и закрывает папку. Если судить по характеру съёмки и лезущим в объектив веткам, отсвечивать Рёмен не любит, а Тоджи, как лучший работник компании, не припоминает, чтобы его отправляли за информацией о нём. И судя по тому, как едва заметно тушуется начальник, вопрос Тоджи задаёт верно и вряд ли найдёт на него ответ в увесистой папке. — Это случилось вне рабочей обстановки, — отвечает Сатору, слишком ненатурально выпрямив спину. — Мы с Сугу… кхм, я ужинал в одном хорошем рёкане пару недель назад. Мне всё понравилось, поэтому я решил ещё раз забронировать столик, но мне неожиданно отказали. — В первый раз в жизни столкнулись с отказом? — не сдерживает иголки Тоджи с притворным сочувствием. — Завались, — почти беззлобно цокает Годжо и вновь бессознательно принимается тарабанить пальцем по столу. — Но ты прав — я не привык, чтобы мне отказывали. И на первый раз я прощаю это работникам, потому что между отказом мне и своему начальнику они очевидно выбрали сторону босса. Тоджи ещё раз недоверчиво открывает первую страницу досье. — Он владелец ресторана? — вскидывает он бровь и тут же находит подтверждение этой информации на второй странице. — Вам захотелось ещё и едальни под себя подмять, босс? Авто и наркобизнес стали для вас слишком банальны? — Если бы это была просто едальня, я бы её уже выкупил и жил спокойно, — фыркает Сатору. — Этот Рёмен занимается поставками синтетических наркотиков по всей Азии под видом перевозки продуктов по ресторанам, а ещё владеет подпольными боями. Участники — настоящее зверьё. Кто выживает после таких боёв, получает покровительство Рёмена и потом бодается на заданиях с такими, как ты. — Ну, таких как я, больше нет, — не сдерживается от улыбки Тоджи, успевая прочесть ещё несколько страниц из чужой биографии, пока босс распинается. Скука, напустившаяся на него в момент вручения в руки папки, бесследно исчезает, а голодный алчный зверь, жаждущий заявить о себе перед могущественным противником и лапой пригнуть его гордо поднятую башку к земле, урчит в груди от предвкушения. — Окей, схожу к этому зазнайке на поклон. Расскажу, что не надо отказывать моему любимому боссу, когда он хочет покушать и пораздевать глазами своего ненаглядного Сугуру при особой атмосфере. При упоминании Сугуру скулы Годжо покрывается красными пятнами, и довольно ухмыляющийся Тоджи в очередной раз задаётся вопросом, как же Гето всё-таки смог так сильно охмурить их босса? Задница у Сугуру, конечно, что надо, но внутри такая же, как у других — уж Тоджи знает. Он трахал эту лисицу каждый раз, когда та лезла своими шаловливыми пальчиками к нему за ширинку, и явно чего-то не понимает, раз не может до конца осознать, как Годжо Сатору настолько вляпался. Но не его это дело. Хотя, конечно, жаль, что их ночи втроём так быстро закончились. Тоджи всё-таки хотел посидеть в ортопедическом кресле начальника, пока бы тот скакал на нём, а стоящий позади Гето — выцеловывал его шею. А ещё… — Иди уже давай, — отвлекает его от приятных раздумий недовольный голос, который под ним мог бы быть очень и очень довольным. — В конце папки, как и обычно, есть инструкция к твоим действиям, но ты ж всё равно всё сделаешь так, как захочешь, да? Старый шрам натягивается вместе с улыбкой. — Как хорошо вы знаете меня, босс. На это Сатору лишь вздыхает — тяжело так, со смыслом. Будто чувствует, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. И то ли у начальника действительно имеется дар предвиденья, то ли всё в жизни Тоджи всегда идёт через одно место, но вздох оказывается предсказательным. По крайней мере, для Тоджи точно.

***

По бумагам задача у него простая — донести до татуированной рожи, что не хотеть дружить с семейством Годжо это ой как плохо, а уж отказывать им и наверняка намеренно — не просто смело, а пиздец как смело. С Годжо не хочет воевать даже клан Зенин, а Тоджи, как его позабытая часть, прекрасно знает, какие там отмороженные ублюдки. И раз даже они раскланиваются перед Сатору на редких встречах, то выскочке вроде Рёмена и подавно стоит подставить жопу. Конечно, не без всех открывающихся перед ним перспектив с позиции рожей в земле, которые придётся схавать на условиях Годжо, а если нет — что ж. Тоджи всегда готов прийти в этот жутко огромный и дорогущий рёкан и залить его сёдзи кровью. Но пока такого приказа нет. Сейчас ему всего-то и нужно, что, воспользовавшись выделенной ему картой, набить брюхо шедеврами высокой кулинарии и попытаться встретиться с хозяином рёкана. Как это сделать — подробно расписано в двух последних страницах папки. Тоджи для галочки пробежал по ним глазами и в очередной раз убедился, что стратеги в их компании полные идиоты, никогда не вылазившие из своих укромных норок и уж тем более никогда не встречающиеся с такими, как Рёмен. Тоджи же повидал таких тараканов немало и знает, как привлечь их внимание так, чтобы тебя не прихлопнули сразу. Именно поэтому он здесь и именно поэтому тоненькая девушка-администратор при входе в ресторан уже пять минут пытается донести ему то, что он и без неё знает, и то, что ему как раз необходимо, чтобы привлечь к себе нужное внимание. — Сожалеем, господин, — в очередной раз кланяется девушка. Висюльки в её кандзаси дребезжат и на мгновение заглушают стук мотылька, бьющегося о бумажный фонарь над входом в рёкан. — Но мы не можем сделать для вас исключение. Все гости нашего заведения должны соблюдать дресс-код и быть в традиционных одеждах. Тоджи нагоняет на лицо вселенскую досаду. — А если у меня нет этих сраных традиционных одежд? Спина девушки склоняется ещё ниже, а короткие пряди, выпущенные из сложной причёски, скрывают её услужливо-опечаленное лицо. — В нашем рёкане предоставляется услуга проката юкат, хаори и кимоно, — шелестит она ровном голосом, ничуть не нервничая и не пугаясь стоящего перед ней громилы. Видимо, работает здесь давно и уже привыкла к подобным ситуациям. Но Тоджи, на минуточку, ситуация далеко не простая. — Хочешь, чтобы я носил чьё-то застиранное хаори? — понижает он голос и с удовольствием отмечает, как немного белеет и без того напудренное личико разогнувшейся работницы. — Это такой-то у вас сервис? — Что вы, господин, — лепечет девушка, пряча накрашенные губы за рукавом розового кимоно. — Все наши одежды лучшего качества и меняются при малейшем браке. — Знаю я это ваше качество, — ещё больше наседает на неё Тоджи, от души наслаждающийся своей игрой оскорблённого посетителя. Сам-то он готов жрать и тут, на ступеньках, но дело требует образа и он ему следует. — Позовите главного, я буду жаловаться! Девушка бледнеет ещё больше, а её хрупкие плечики начинают трястись. — Помилуйте, господин… — Зови! — гаркает Тоджи. — Иначе я зайду и разнесу вашу харчёвню к чёртовой матери. Неожиданно по лицу девушки пробегает судорога, и уже через мгновение на нём сверкает ядовитая усмешка. — Советую вам уйти раньше, чем я вернусь, милый господин, — елейным голоском тянет девица и, повернувшись к Тоджи спиной, медленно поднимается по ступенькам. — Иначе к чёртовой матери разнесут вас. О как, думается Тоджи. Малышка решила попугать его. Смело и, может, сработало бы с любым другим посетителем, но Тоджи не любой другой. Да и не посетитель он. Он тут, чтобы нести слово Божье. Ну, если представить, что Годжо Сатору и есть бог, которым он себя считает. В рёкане «Хэйан» в эту веру явно никто не обращён, и особенно это видно по скривившемуся личику человека, вышедшего вместе с девушкой-администратором. Тоджи с интересом вглядывается в этого низкого человечка, абсолютно ничем не похожего на Рёмен Сукуну, который, конечно же, не выйдет сам разбираться с вредным клиентом. Человечек смотрит на Тоджи так, что тому в пору стать ледышкой, но он, вопреки чужим надеждам, распаляется лишь сильнее, когда узнаёт в этом карлике маленькую девочку с фоток с Рёменом. Всё-таки не прогадал! Раз к нему вышел приближённый татуированной рожи, то сама татуированная рожа сегодня здесь. — Проблемы? — злобно цедит тем временем карлик, не достающий Тоджи макушкой даже до груди. На фото с Рёменом тот и вовсе казался ему по пояс, так что Фушигуро мысленно зачёркивает отметку «+190 см» в графе с чужим ростом. Там явно больше. — Хочешь, чтобы тебя охрана скрутила? — Задаюсь вопросом, почему она не сделала этого раньше, — хмыкает Тоджи и суёт руки в карманы спортивок, в которые вырядился по случаю традиционного дресс-кода и своего сволочизма. — А хочу я побеседовать с твоим боссом, малявка. — Я хозяин рёкана, у меня нет босса, — скалится Урауме — так его, кажется, зовут по бумагам. — Так что, если тебе не нравятся правила моего ресторана, можешь высказать все претензии мне, а лучше запихать их себе в задницу и свалить, пока ноги целы. М-да, Рёмен держит этого чихуахуа не просто так. Даже такому аморалу, как Тоджи, совестно бить такое мелкое, но гавкучее трепло. — А мне вот известно, — наклоняется он к Урауме так, что его губы оказываются рядом с ухом Урауме, а в пояснице — что-то слегка простреливает от слишком сильного наклона, — что твой босс тоже любит игнорировать чужие пожелания и недавно очень сильно обидел этим одного человека, которого не стоило обижать. Смекаешь? Стратеги компании в своих писульках советовали ему прийти в рёкан разодетым в выделенном ему для этой миссии кимоно, спокойно похавать и, передав через администратора или официанта желание пообщаться с верхушкой от лица клана Годжо, провести с бандитской рожей обстоятельную беседу, расписав ему все прелести быть подконтрольным такому человеку, как Сатору. Скучно, примитивно, давно избито. Если бы он последовал их советам, то надел бы одежду, от которой его тошнит ещё с детства, и вряд ли бы увидел, как вытягивается физиономия Урауме, когда тот, отшатнувшись, шипит рассерженной тявкалкой: — Годжовская подстилка пожаловала. — Но-но, — цокает Тоджи, ухмыляясь, — у нас были немного другие позиции. Фиолетовые глаза презрительно щурятся. — Много чести у твоего босса, если он даёт себя трахать такой падали, как ты? — А у твоего босса много чести, если он трахает такую глисту, как ты? — вскидывает брови Тоджи. — К тому же, похожую на двенадцатилетку. Бледная кожа Урауме покрывается некрасивыми красными пятнами в цвет непонятной кляксы на его белоснежном каре. Даже позабытая в сторонке девушка-администратор не сдерживается от смешка, за что тут же получает хлёсткую пощёчину и приказ убираться с глаз долой. Перед входом с журчащим неподалёку ручейком и звонким шиши-одоши Тоджи остаётся один на один с подсосом Рёмена. — Мой господин ждал кого-то из людей Годжо, — таки совладав с гневом и смущением, произносит Урауме едва слышно и делает знак рукой. В тот же миг из-за кустарников и колон тори выходят двое мужчин, которых Фушигуро заметил уже давно. — Зачем было устраивать это представление? — Чтобы вам жизнь малиной не казалась, — хмыкает Тоджи, хотя, конечно, дело вовсе не в этом. Суть в том, что Годжо буквально послали нахер, зная, что он не отпустит ситуацию так просто и наверняка разузнает, кто посмел сказать «нет» его сиятельной заднице. То есть, Рёмен сделал это специально и хотел, чтобы к нему в конце концов пришли. Проблема в том, что никто со стороны Годжо не может быть до конца уверен, как он примет у себя «посла». Именно поэтому-то босс и послал Тоджи, уверенный, что тот выберется из логова высокой кухни при любом раскладе. Но чтобы вывернуть из этого любого расклада, он должен иметь козыри, а кисломиновый Урауме на эту должность подходит как никто другой. Судя по фото в досье и беглым, несмотря на объём папки, данным, кроме Урауме у татуированного больше нет приближённых лиц, так что он как-никак, но дорожит своей карманной зверюшкой. И очень расстроится, если Тоджи сломает ей шею. А он обязательно сломает, если за дверьми, к которым его приводит Урауме, его ждёт какое-то дерьмо. Глистяра может даже не рассчитывать на защиту мужиков, вставших позади него, — Тоджи разберётся с ними за полминуты, а мелкого сделает своим щитом. — Только надень вот это, — прямо перед двустворчатыми резными дверьми ему впихивают свёрток тёмного кимоно, пахнущего жасмином. — Господин пустит тебе пулю в лоб, если покажешься ему в этой убогой футболке. Тоджи почти не притворяется, когда обиженно дует губы. Вообще-то, ему эту футболку подарил Мегуми! И даже то, что на ней нарисован косой волк с надписью «No money — no life», не уменьшает её очарования и привлекательности. Но между желанием показать всему миру, какой у него остроумный сынишка, и желанием оставить свой лоб без дырки, Тоджи выбирает последнее и, встряхнув подачку, быстро натягивает её на себя. — Зеркальца не найдётся? — интересуется он, завязывая пояс. Выглядит он наверняка убого в шёлковом кимоно с выглядывающими из-под подола спортивками и дырявыми носками, и судя по презрению в глазах Урауме, мыслит он верно. Но шестёрка Рёмена только хмыкает, оставив все комментарии при себе, и, опустившись на татами, громко объявляет: — Господин Сукуна, к вам человек от клана Годжо! Тоджи не видит выражения на низко склонённом лице, но уверен, что оно искривляется от нужды назвать кого-то вроде него «человеком». Вслед за звонким голосом Урауме повисает какая-то душная тишина. Тоджи разминает шею, осматривает скучную обстановку, которая любому другому современному человеку будет радовать глаз, но на него, выросшего в подобных условиях, только нагоняет тоску, и чуть не вздрагивает, когда из-за дверей с ликорисами раздаётся низкий, грудной голос: — Пропусти. Урауме в ответ прикладывается лбом к татами и не глядя раздвигает створки. Возможно, Тоджи ожидал увидеть татуированного бандюгу развалившимся в компании шлюх, отсасывающих ему в несколько ртов и ничуть не стесняющихся зрителей, или же восседающим в пафосном кресле с пафосной рожей. Но вот чего Тоджи явно не ожидает, так это того, что за створками окажется онсэн. Тёплый пар тут же вываливается в коридор, оседая на коже неприятным слоем капель и ощущением грязноты, а до острого слуха доносится плеск воды и насмешливое: — Чего стоишь, Зенин? От подобного обращения сводит скулы, но Тоджи откидывает от себя злость, как ненужную эмоцию, натягивает на лицо ухмылку и ступает на каменный пол мимо Урауме. Тот ещё пару секунд подобострастно утыкается мордой вниз, а затем грациозно поднимается и следует за гостем, сдвигая двери и оставляя охранников по другую сторону купальни. — Кажется, я пропустил момент, когда такому важному человеку, как вы, стала известна моя личность, — пройдя мимо лавки и шкафа с мыльными принадлежностями, начинает разговор Тоджи, хотя из-за густого пара почти и не видит того, к кому обращается. Лишь массивный силуэт, наполовину погружённый в воду и расслабленно раскинувший руки по каменному борту источника. — А я, кажется, пропустил момент, когда твоя семейка научилась скромности, — отзывается Рёмен насмешливо, и Тоджи с каким-то даже удивлением понимает, что давно же ему настолько быстро не хотелось разбить чью-то рожу. Окинув взглядом всё не очень-то и большое пространство и прислушавшись к себе, Тоджи не находит ни скрывающихся от посторонних глаз людей, ни блеска наставленной на него винтовки. Урауме в поле зрения, глупостей сделать не успеет. Хотя глупость он уже сделал, когда не осмотрел его на наличие оружия. Но Тоджи ведь и не собирается его использовать — нужно просто не давать повода. С этим у Рёмен Сукуны пока что проблемы. — Я больше не принадлежу к клану Зенин, — в конце концов отвечает он ровно и поправляет ворот кимоно, которое от стоящей духоты хочется снять в десять раз сильнее прежнего. — Так что не стоит меня так называть. Указывать якудза на его территории? Что ж, Тоджи никогда не был скромным — тут Сукуна прав. — Хорошо, не буду, — легко соглашается тот и, развернувшись к посетителям лицом, ладонью разгоняет от себя пар. — Называть тебя по имени? Тоджи напрягается. Не нравится ему эта расслабленная атмосфера и дружелюбный тон. — Столь занятому человеку необязательно забивать голову моим именем, — произносит он с преувеличенным уважением, разве что голову не склоняет. Но на такое актёрство у него сейчас нет возможности — нельзя упускать ничего из вида, тем более что лицо Рёмена наконец-таки становится видно. Как Тоджи и думал, фотографии лишь в малой степени передали то, чем Сукуна является на самом деле. Мокрые и от того более тёмные розоватые пряди зачёсаны назад, широкое лицо с чёткой линией челюсти и губы, растянутые в хищной улыбке, слегка искажающей тёмные татуировки на лице — всё это в жизни более контрастное. И вызывающее в Тоджи непонятное отторжение, хотя он, честно говоря, тоже не айдол с милой мордашкой. — Не беспокойся, я уже давно забил им голову, — вырывает из мыслей голос Рёмена — тягучий, как патока. — Твой кузен как-то заглядывал ко мне, поведал историю о своём пропащем братишке, переметнувшемся на сторону врага. В этот раз Тоджи не сдерживается и кривится. Догадывается он, что за крыса тут шныряла. — Наоя? — всё же уточняет он. Рёмен строит задумчивость, после чего обращается к неподвижно стоявшему у шкафчика Урауме: — Так его звали? — Да, господин, — подтверждает чихуахуа. Тоджи недоверчиво косится на татуированную рожу. Издевается? Или действительно забыл имя Наои, а его почему-то запомнил? То, как Рёмен в принципе узнал его, вопросов не вызывает — внешность у него примечательная. Один шрам, полученный ещё в детстве, чего только стоит. — Всё это, конечно, очень лестно, — произносит он небрежно, понимая, что капля раздражения, посеянная в нём чужим показным превосходством, грозит перерасти во что-то более масштабное. Например, в кровавую бойню, которую он не может себе позволить, а потому по-деловому продолжает: — Но я здесь не для обсуждения моих отношений со своими родственниками. Я посещаю вас от лица господина Годжо Сатору, которому вы пару дней назад совершенно случайно нанесли некоторую обиду. — О, — губы Сукуны вновь складываются в мерзкую ухмылку. — Это было совершенно намеренно, Тоджи-кун. Щека «Тоджи-куна» дёргается, но наглая рожа делает вид, что не замечает этого, и плавно поднимается из исходящей паром воды. Та стекает по смуглому телу вместе с цепким взглядом зелёных глаз, отмечающих, что чернила обвивают не только руки и грудь, но и спускаются дальше, сворачиваясь на бёдрах. Интереса ради хочется посмотреть, есть ли они и на заднице, но Тоджи точно знает, что бандитская морда не повернётся к нему спиной. Это главное правило всех, кто хочет выжить в их мире. Ещё одним негласным правилом является ни в чём не переходить дорогу клану Годжо, но богохульники подумали, что один раз — простительно. Тоджи тут как раз для того, чтобы их переубедить. — И это было очень зря, — не став комментировать это убогое «Тоджи-кун», тянет он распевно, пока Рёмен встаёт мокрыми ступнями на сухие камни и потягивается. Мышцы эффектно перекатываются под кожей, и Тоджи мог бы оценить это показушничество, если бы не имел примерно таких же форм. — Потому что если раньше босс позволял вам вести ваши делишки свободно, то теперь всё его внимание обращено всецело на вас. А у него, знаете ли, отличные глазёнки. Они особенно красивы, когда закатываются под ним от удовольствия, но Тоджи относит этот факт к конфиденциальной информации, достойной лишь избранных. И Рёмен не входит в их число. — Да, наслышан о его зрении, — хмыкает тот, спокойно подходя почти вплотную к Фушигуро и заставляя того почувствовать, как воздух между ними опасно уплотняется, а зверь внутри — настороженно прижимает уши. Рёмена не смущает своя нагота, а Тоджи вообще давным-давно потерял такой навык. Единственное, из-за чего он чувствует себя неуютно, это понимание, что информаторы их компании полные бездари, неспособные собрать достоверные данные. Рост сто девяносто? Да тут явно больше двух метров. — Только вот он спускал мне «мои делишки» потому, что не знал, где я и кто я, а не потому, что был ко мне добр, — продолжает паскудник, чьи рубиновые глаза похожи на свежепролитую кровь. — Глупо было начинать копать под меня лишь тогда, когда я не позволил ему провести ещё одну свиданку с Гето Сугуру. Но ещё более глупо было выбирать эту лисицу вместо тебя. Ни один мускул на лице Тоджи не выдаёт его удивления чужой осведомлённостью. Хотя он пиздец как удивлён. Ясен пень, откуда татуированная рожа знает об отношениях Годжо с Сугуру, но откуда ему известно, что Тоджи как-то мелькал в постели босса? Ткнул пальцем в небо? Или судит по себе и пискле? В любом случае, спросить об этом прямо он не может, а потому, небрежно почесав затылок, Тоджи так же небрежно разводит руками и говорит: — А я не ценитель высокой кухни, — он позволяет едва заметному пренебрежению попасть в голос и добавляет: — К тому же, волк-одиночка. От одного только представления, что Сатору запал бы на него так же, как на Сугуру, хочется засмеяться и заплакать одновременно. А от сканирующего взгляда гранатовых глаз — скорее помыться. — Вижу, — хмыкает Рёмен задумчиво. И вдруг протягивает мокрую после онсэна руку вперёд и раздвигает длинными пальцами ворот тёмного кимоно, обнажая волчью морду на чужой футболке. На ткани остаются влажные пятна. На самоконтроле Тоджи — трещины. Он терпеть не может, когда его трогают без разрешения, а когда трогают ещё и с такой вседозволенностью на харе — тем более. Но ему нужно быть паинькой. Это перед чихуахуа можно показывать зубы, а стоя вот так напротив двухметрового громилы и чувствуя не только жар его обнажённого тела, но и исходящую от него ауру подавляемости, Тоджи должен продолжать играть роль учтивого «посла». Хотя и безумно хочется вгрызться в толстую шею и сделать её такого же цвета, как и взгляд её обладателя. Но вместо этого Тоджи возвращается к главному: — Господин Годжо просил передать, что очень опечален тем, что не смог посетить ваш ресторан. И выражает надежду, что это можно исправить. «Снеся тут всё к чёртовой матери». Особенно — башку ухмыляющегося обмудка, переместившего свою лапу с ворота на пояс и принявшегося медленно развязывать его одной рукой. — Конечно, можно, — соглашается Рёмен отстранённо, полностью сосредоточившись на завязках его кимоно. — Если он передаст мне половину своих транзитных путей в Китае. В голове Тоджи раздаётся угрюмый голос Сатору, спрашивающий «а пососать ему не завернуть?», но судя по тому, как действуют чужие пальцы, такое предлагать не стоит — вероятность получить нахальное «завернуть» слишком высока. — Боюсь, что это неравноценный обмен, — завуалирует внутреннего босса Тоджи, разглядывая чужой широкий лоб и думая, что татуировка на нём — отличная мишень для винтовки. — Но если вы согласитесь работать под крылом компании Годжо, то 1/3 этих путей вам обеспечена. — Как и 2/3 с их дохода для твоего начальника, — подмечает Рёмен спокойно и наконец распахивает его кимоно. Взгляд становится задумчивым, скользя по чужим изгибам, скрытым под тканью бесформенной футболки и широких штанов, а губы по-деловому продолжают: — Так что боюсь, что это неравноценный обмен. Хотя нет, не боюсь. Мне похуй. Тоджи, так-то, тоже, но Сатору явно расстроится, если он передаст ему такую формулировку. А когда босс расстраивается, он "случайно" удаляет нолик в его зарплате, что почти так же неприятно, как стоять сейчас в пару онсэна и сдерживаться, чтобы не сделать в татуированной роже дополнительные дырки. — То есть, вы отказываетесь? — спокойно резюмирует он и ловит чужой взгляд своим. — Было бы ещё от чего, — хмыкает Рёмен иронично, и его татуировки придают этой эмоции какой-то особо угрожающий подтон. — Когда мне предложат выгодные условия, тогда у нас и получится нормальный разговор. — Клану Годжо никто не диктует правила, — напоминает Тоджи о третьем правиле мафиозного мира. На которое Рёмену, судя по оскалу, абсолютно плевать так же, как и на предыдущее. — А я не «никто», — делится он ещё более низким голосом и горой нависает над лицом наёмника, обдавая его губы пламенным дыханием. Того и гляди, огнём задышит. Прям Дракониха из Шрека, и расцветка у них похожая. А Урауме, получается, Осёл? — Мир меняется, и Годжо придётся привыкать к тому, что не все будут плясать под его дудку. От представления, как Сатору с дудкой пытается укротить огромного дракона с пищащим на спине ослом размером с чихуахуа, мышцы на лице Тоджи неконтролируемо дёргаются, и он, отведя взгляд от хмурой рожи с татуировками, несдержанно прыскает от смеха. — Извиняюсь, — поспешно произносит он, видя, как недоумённо вытягивается морда «дракона», а в его глазах — сгущается опасная тьма. — Меня не твои слова рассмешили, хотя, конечно, они, но не сама их суть. В общем, жопу подставлять ты не собираешься? — перестав любезничать и «выкать», ещё раз для проформы уточняет он. Сукуна смотрит на него то ли как на восьмое чудо света, то ли как на полного придурка. — Ты издеваешься? — уточняет он, хмурясь. Господи, да этому парню нельзя хмуриться! У него рожа и так страшная, а когда ещё и недовольная — может и вовсе посоревноваться с Горгоной в умерщвлении. — Не, — беспечно кидает Тоджи и начинает обмахиваться обеими руками, вынуждая Рёмена отстраниться и не дышать ему прямо в лицо. — Меня прислали напомнить о твоём месте, а раз команды ты не изучил, то и говорить мне с тобой бесполезно — по роже вижу, что намордник ты ещё не носил. Дрессировкой я заниматься люблю, но мне интересно другое: мне что, настолько не идёт кимоно, раз ты решил его с меня снять? Или Рёмен просто решил его пристрелить? Урауме же предупреждал, что его хозяин не любит, когда перед ним предстают в неподобающей одежде. Почему же тогда не стянул шёлк до конца? — Вижу, что все слухи о тебе правдивы, — уйдя от ответа на вопрос, многозначительно тянет упырь и выпрямляется. Видимо, понимает, что его аура громилы не работает на другого громилу. — И не удивляюсь, почему Зенины тебя выперли. — Меня никто не выпирал, — не соглашается Тоджи холодно. — Я ушёл сам. После того, как его в очередной раз попытались смешать с грязью и растоптать, а он — устал терпеть. — Из таких кланов, как твой, по своему желанию не уходят, — замечает Рёмен, складывая руки на рельефной груди. Тоджи только сейчас замечает, что оба чужих соска проколоты. — Ни Зенины, ни Камо, ни даже Годжо не любят непослушных зверушек. А ты, Тоджи-кун, именно такой. О, Тоджи мог бы поспорить. Он очень даже послушный. Сатору как-то попросил его не убивать всех, кого захочется, и посмотрите — он исполняет эту просьбу прямо сейчас! Ну не работник, а золото! — Ещё раз назовёшь меня так по-уебански — и я не смогу гарантировать целостность твоего чихуахуа, — всё же находит он лазейку в приказе начальника. Рёмен склоняет голову к плечу. — Чихуахуа? — Думаю, это он обо мне, — скрипя зубами, выдавливает до этого отмалчивающийся Урауме. — Всё же кто-то в этом месте умеет отзываться на команды, — сдержав порыв похлопать карлику за догадливость, фыркает Тоджи. Но Сукуна быстро уничтожает в нём зачатки веселья. — Ты считаешь, что можешь угрожать мне тем, что убьёшь моего помощника? — спрашивает он и смотрит на Фушигуро сверху вниз абсолютно ледяным взглядом. — Не можешь же ты всерьёз думать, что я дорожу им? Ну конечно, куда же без фальшивого безразличия! — Годами надрессированный помощник — почти то же самое, что третья рука, — убрав с лица прилипшую из-за влажности чёлку, хмыкает Тоджи, будто ему приходится озвучивать самую очевидную вещь на свете. — Ты думаешь, что обойдёшься и без неё, потому что раньше же как-то жил со всего лишь с двумя руками, но, стоит третьей исчезнуть — и ты спохватываешься и понимаешь, как неудобно стало. Он сам всегда обходится лишь своими силами, разделяя обязанности с Сугуру на заданиях, но никогда не позволяя напарнику делать часть его работы. Для него так безопаснее и легче, но он видел достаточно шишек, которые кричали, что шантаж с помощью их лучших работников на них не подействует, а потом валялись в грязи и рыдали, зовя своих выпотрошенных приближённых. Рёмен, конечно, не выглядит как тот, кто умрёт с горя от потери Урауме, но то, что тот привязан к своей карманной игрушке, Тоджи знает наверняка. Он видит мимолётно кинутый в писклю взгляд, но тот, впрочем, резонирует со следующими словами. — Может, будет и неудобно, — соглашается Сукуна с сухим безразличием. — Но к нему я привязан не больше, чем к кимоно на тебе. Кстати, — рубиновые глаза прищуриваются, острые уголки губ приподнимаются вместе с тёмными линями татуировок, — ты спрашивал, почему я хотел раздеть тебя. Меня просто заинтересовала твоя футболка. Совершенно безвкусная и идиотская. Примерно то же самое сказал и сам Тоджи, когда Мегуми с хитрой улыбочкой протянул ему красиво перевязанный свёрток, но эй. Это его идиотская футболка от его дурацко-любимого сынули. И только он может обзывать её! Не хмырина с отсутствием вкуса и такта. — То же самое могу сказать и о твоих татушках, — решает не оставаться в долгу Тоджи, обводя критичным взглядом всё обнажённое и мускулистое тело перед собой. — Как будто следы от шин, которыми тебя переехали. Говоря таким тоном с якудза на его территории, Тоджи ожидает пощёчины, ножа под лопаткой от Урауме, простреленной башки или всего вместе, но то, что Рёмен, посверлив его ничуть не напуганное лицо пристальным взглядом, вдруг начнёт хохотать, — Тоджи не ожидает вообще. — Это что-то новенькое, а, Урауме? — отсмеявшись, спрашивает упырь у своего подсоса через плечо Фушигуро. Тот неопределённо мычит, что хозяин, кажется, принимает за положительный ответ и потому возвращает внимание на Тоджи, следящего за каждым его движением. — А ты мне всё-таки нравишься, — постановляет Рёмен с широкой ухмылкой. — Поэтому я сделаю тебе сразу два подарка. Во-первых, ты сегодня уйдёшь отсюда живым. — А были другие планы на этот счёт? — иронично хмыкает Тоджи, хотя и сам знает, что, конечно же, были. Но он бы всё равно не дал им случиться. — А, во-вторых, — игнорируя его колкий вопрос, продолжает Сукуна, — я сразу расставлю все точки над «i», чтобы ты не воображал себе и дальше, что можешь на меня давить. — Он оборачивает мозолистые, горячие пальцы вокруг подбородка Тоджи и буднично произносит: — В сравнении с тем, что ты испытаешь, если вдруг найдёшь своего любимого сынишку с ножом в виске, — моя боль от утраты Урауме будет ничтожна. Как скрытое под слоями одежды оружие оказывается у него в руках, Тоджи не успевает даже осознать. Он лишь слышит нервное «господин Сукуна!» писклявым голосом Урауме и видит перед глазами хмурое лицо Мегуми, который утром отчитал его за чёрное, постиранное с белым. От представления, что это лицо, так одновременно похожее на его собственное и то, что он когда-то любил, будет залито кровью и больше никогда не скривится от его неумелой отцовской готовки, внутри поднимается такая багровая ярость, что Тоджи, позабыв о том, кто он и что должен делать, угрожающе цедит: — Только, блять, посмей. Два глока, сжимаемых в натренированных руках и так легко пронесённых за кромкой штанов под футболкой, идеально направлены на башку Урауме и грудь его хозяина. Даже если сейчас сюда ворвётся толпа с автоматами и катанами, Тоджи успеет нажать на курки и забрать чужие жизни. А на то, что заберут и его, ему в принципе плевать. Будет, конечно, обидно, что он так и не попадёт на выпускной Мегуми, но у них с Сатору давно прописано в договоре, что, если с ним что-то случится, Фушигуро-младший уйдёт под защиту и попечительство клана Годжо. А так как Сатору тот ещё модник, за качество гакурана в выпускном классе можно не переживать. А вот Рёмену переживать за целостность своей грудины стоит, но судя по абсолютно спокойному взгляду, он этого делать не собирается. Наверное, привык к наставленным на себя пушкам, вот только когда их достаёт Тоджи — с вероятностью в 90% проливается чья-нибудь кровь. И практически никогда — его собственная. — Знаешь, что мне нравится больше всего в таких, как ты? — нарушает влажную тишину Рёмен, как будто вообще не обращая внимания на оружие перед собой. — Что несмотря на образ полной скотины и мрази, вы имеете те же слабые места, что и самые обычные люди. Это делает вас интереснее. Глубже. — Глубокой будет дырка в тебе, если сейчас же не закроешь свой пиздак, — предупреждает Тоджи. — Ты успел меня конкретно заебать. Можешь выёбываться сколько угодно, но помни своё место, уёбок. — И где же моё место? — притворно округляет глаза Рёмен. Тоджи хочет их выжечь прямо здесь и сейчас. — Неужели под твоим боссом? Но кажется, это место уже занято Гето Сугуру, — на широком скуластом лице начинает играть самая паскудная улыбка за всю их встречу. — А вот скажи, когда вы втроём трахались, чья задница была уже? И трахали ли тебя? Рука Тоджи едва заметно, но дёргается, а затылок словно кусает сотня мелких острых зубов. Каким бы ни был информатор Рёмена, а эта пакость отлично знает своё дело, иначе просто невозможно узнать о том, что он развлекался с боссом и своим напарником одновременно. Он об этом никому не говорил, равно как и Сугуру, да и вряд ли Сатору решил растрепаться кому-то о том, как именно начался их роман с его ненаглядным. — Любишь подглядывать в чужие постели? — сбросив с себя оторопь, усмехается он. Татуированная рожа усмехается в ответ. — Обожаю, — тянет он и зачёсывает ещё влажные волосы со лба, ничуть не опасаясь, что из-за этого движения его пристрелят. — Но ещё больше люблю, когда такие, как ты, приходят в мою. О как. — Не думал, что ты любишь, когда тебя трахают подобные мне, — в открытую высказывает свой скепсис Тоджи и слегка ведёт подбородком в сторону неподвижного Урауме. — Тебе больше подходит натягивание таких, как эта пискля. Сукуна громко, даже как-то оскорблённо фыркает. — Такие, как Урауме, легко ломаются за ночь, — он делает шаг вперёд, сокращая расстояние между своей полыхающей жаром кожей и дулом пистолета. — Но ты, — голос становится ещё ниже, опаснее и томнее, — не сломаешься никогда. Тоджи сложно, но не невозможно удивить. Он в принципе ненавидит сюрпризы, предпочитает быть готовым ко всем поворотам событий и, переступая порог «Хэйана», мысленно допускал практически всё, что с ним уже случилось. Даже угроза Мегуми не становится неожиданностью, хотя к такому и прибегают довольно редко, ведь обычно Тоджи зачищает крысятники так, что угрожать ему попросту не успевают. Но это? К такому бреду даже он оказывается не подготовлен. — Ты ебанутый? — выдыхает он, потому что ну правда. Какого хуя? — Даже не мечтай меня выебать, ушлёпок. — Как обидно для тебя, что я мечтаю об этом прямо сейчас, — скалясь похабной улыбкой, отвечает Рёмен и опускает взгляд на холодный металл, упирающийся ему прямо между грудных бугров. — Расслабься, волчонок, я пошутил про твоего сынишку. Прям как и ты про Урауме, да? «Волчонок» поднимает уголок рта со шрамом. — А я не умею шутить. — Ну что ты, не преуменьшай свои таланты, — качает головой Сукуна. — Твой сын наверняка унаследовал твоё чувство юмора, иначе бы не подарил тебе эту футболку. Я ведь угадал: это его подарок? Тоджи мысленно извиняется перед Годжо, если всё-таки не сможет сдержать мечущегося за рёбрами зверя и разобьёт чью-то розоволосую башку. — Прекрати упоминать моего сына. — А ты прекрати тыкать в меня своим стволом, — фыркает татуированная рожа с искрами дьявола в глазах. — Или ты хочешь, чтобы я потыкал в тебя своим? Так ты не стесняйся, можешь просто попросить. Только годы закалки и многочисленный пиздец в его жизни позволяют Тоджи не отшатнуться, когда Рёмен, сплюнув, берёт в свою огроменную лапу свой такой же огроменный и ещё вялый член и начинает его медленно надрачивать в преступной близости от чужого живота. Живота, который вопреки поднявшемуся к горлу комку омерзения начинает сладко тянуть. — Я, конечно, понимаю, что я хорош и всё такое, — стараясь отвлечься от знакомой тяжести в штанах, говорит Тоджи беспечно и, прислушавшись ко всем своим чувствам и не ощутив угрозы для жизни, всё же опускает пушки. — Но если ты разуешь свои глаза пошире, то я не выгляжу, как пассив. Когда-то, может, и выглядел, но точно не теперь. Но отбитого Рёмена это, судя по всему, не волнует. Даже наоборот — заводит ещё больше, если судить по тому, как его рука начинает двигаться быстрее, а длина в ладони — стремительно твердеет. — Именно это мне в тебе и нравится, — скалится мразота, облизывая губы. — Таких, как ты, всегда особенно приятно ставить на колени. На секунду Тоджи кажется, что эти слова произносит совсем другой голос — далёкий и глухой из-за пропасти лет, но вот секунда проходит, и он, видя перед собой в край ахуевшего самоуверенного мудака, не испытывает и капли того, что испытывал тогда. — Аналогично, — в конце концов хмыкает он и резко сдёргивает с себя кимоно. Ткань футболки неприятно прилипает к взмокшей от духоты онсэна спине. — И в отличии от меня, ты на коленях окажешься и с радостью оближешь Годжо его дорогущие ботинки. А теперь я, пожалуй, воспользуюсь твоим подарком и покину твою неприятную компанию. Он разворачивается к Рёмену спиной, не убирая глок, и кидает кимоно бледному от злости Урауме, принимающему ткань перекошенным лицом. Раздвинув деревянные створки и ухмыльнувшись стоявшим на прежнем месте ребяткам с пушками, Тоджи наконец собирается вдохнуть прохладный воздух полной грудью, когда слышит небрежное: — Передай своему боссу, что на новые переговоры я буду ждать только тебя, а всех других — пристрелю. «Если тебя не пристрелят раньше», — думает Тоджи с мрачной усмешкой и с громким звуком закрывает двери, уверяя себя, что гадкое чувство в груди вызвано досадой от того, что он так ни разу и не съездил кулаком по мерзкой роже, а не тем, что он сбегает. Впервые с тех пор, как отрёкся от фамилии Зенин.

***

— Что это? — Доклад, — сквозь зевок отвечает Тоджи и с громким хрустом позвонков разминает шею. Как он умудрился отрубиться в машине на парковке и проспать часа три, он до сих пор не понимает. — Там же написано. — Написано, — соглашается Сатору, держащий листок А4 кончиками пальцев с таким видом, словно перед ним фото расчленённого тела, а не обычный документ. — И это единственное слово, которое тут написано. Бумага выскальзывает из разомкнувшихся пальцев и опадает на стол, являя миру в лице усмехнувшегося Тоджи и спокойного Годжо своё содержание. Напечатанное тёмными чернилами «Доклад» тут же привлекает внимание, но оно быстро смещается на то, что находится под ним. — Вообще-то, тут есть ещё одно слово, — не соглашается Тоджи с горделивой улыбкой, беря бумажку в руки и тыча пальцем в нужное место. — Забыли надеть линзы, босс? — Откуда ты?.. — удивлённо таращится Сатору, но, прикусив губу и шумно выдохнув, вновь натягивает на лицо скучающе-возвышенное выражение. — Хотя зачем я спрашиваю? За твою внимательность я и плачу. Ухмылка Тоджи становится шире. Он ещё при первой их встрече несколько лет назад заметил вокруг небесной радужки почти невидимый контур линз. Сначала он подумал, что те были цветными и именно благодаря им чужие глаза казались настолько невероятного оттенка, но быстро понял, что Сатору родился с ними. С ними и с идущим в комплект плохим зрением, о котором мало кто подозревает. Иронично, что именно с этими красивыми, но бесполезными глазёнками Годжо Сатору умудряется видеть практически весь преступный мир. — Спасибо, что цените меня, босс, — почти что без иронии тянет Тоджи и выкидывает из головы мысли о чужом зрении. — Может, в честь этого выпишите мне премию за старания? Аккуратные губы растягиваются в улыбке, а голова с копной снежных волос клонится к плечу. — Обожаю то, как ты любую тему способен вывернуть в просьбу о премии. Уверен, что даже сейчас ты хочешь сказать что-то вроде «раз обожаете, то точно должны порадовать меня дополнительной стопочкой купюр». Но можешь даже не мечтать, — заметив вспыхнувший огонёк жадности в зелёных глазах, припечатывает Сатору довольным тоном. — Единственное, за что я могу дать тебе премию, так это за неожиданно открывшийся художественный талант, — длинный палец тычет в бумажку в чужих руках. — И в правду довольно талантливо. На самом деле, Тоджи и сам не знал, что так умеет. В детстве ему позволяли заниматься только каллиграфией, а так как всё обучение своих отпрысков Зенины проводили строго в стенах клана, предпочитая приглашать проверенных учителей, а не отдавать детей в обычные школы, возможности использовать кисть по-другому, как правило, у него не было. Но он помнит, что иногда, в редкие минуты покоя, когда рядом не было ни жестоких взрослых, ни таких же жестоких сверстников, он сидел под старым каштаном и сухой палкой выводил пейзажи из книг по мифологии прямо на вытоптанном участке земли. В эти минуты он не чувствовал боли в мышцах и разбитой губе, а все его мысли витали где-то далеко, где-то в горах, которые оживали на земле и быстро затаптывались, стоило острому слуху уловить стук гэто по дорожке в саду или хруст веток в ближайшем кустарнике. С годами и без того редких моментов покоя совсем не стало, и Тоджи успел позабыть о своём так и не начавшемся увлечении и не возвращался к нему даже в свободной жизни. И только проснувшись в машине с чётким пониманием, что за отсутствие доклада босс по головке не погладит и домой не отпустит, пока на его столе не будет чёртовой бумажки, он пошарил в бардачке, нашёл сточенный карандаш и с загоревшимся энтузиазмом в глазах принялся заполнять подложенный в рубиновую папку бланк. Но не штрихами иероглифов, а более плавными и извилистыми линиями, собирающимися в общую картину. Картину, врученную Сатору со странной гордостью в груди, разгоревшейся ещё больше от похвалы. Ну и обещания бабок, конечно. — С вами очень приятно иметь дело, Годжо-сан, — мурлычет он и кладёт листок со своим художеством обратно на стол. Он уже размышляет, куда потратит лишние деньжата, когда Сатору, фыркнув, ехидно тянет: — Но так как доклада всё-таки нет, то и выданную премию я отбираю. Тоджи хватается за сердце почти не наигранно. — Это не честно, — дует губы он, совершенно не стыдясь за то, что ведёт себя, как капризный ребёнок. Такие представления он обычно устраивает только перед Мегуми и иногда — перед Сугуру, когда есть настроение. Но так как Сатору любит дурачиться не меньше несмотря на свой статус, то Тоджи снова хватает уже порядком измятый листок и воодушевлённо принимается отстаивать свою точку зрения: — Поверьте, если бы я просто описал всё сухими фактами, то это бы и в сотой мере не передало всю ситуацию! Чуть смазанная пальцами морда Рёмена колышется вместе с бумажкой, и по скромному мнению Фушигуро, она выходит такой, что все добытые информаторами фотки сосут в сторонке. Тоджи и сам удивляется, как ему удалось отразить чужую харю настолько чётко и реалистично, учитывая, что он видел его один раз в жизни и вся их встреча длилась от силы минут двадцать. И тем не менее, ему хватило этих двадцати минут, чтобы запомнить линии чужих татуировок и носа и подметить, что делало чужие глаза такими хищными, кроме их цвета, напоминающего кровь. С анатомией он, конечно, подкачал, но свисающий длинный и толстый хуй между бёдер нарисовал довольно чётко. А вот выглядывающего из-за спины Урауме решил изобразить размыто и в стиле гнома из Белоснежки. И вышло-то как хорошо, а! Любо-дорого смотреть. Тоджи даже как-то немного жаль отдавать своё художество, но чего только не сделаешь ради того, чтобы порадовать босса, да? Который, судя по тяжёлому вздоху и тому, что принимается массировать виски, радоваться почему-то не спешит. — Всё, что я понял из этого, так это то, что этот Рёмен — нудист, — говорит он, укладывая подбородок на замок из пальцев. — И что ты хочешь его убить. Этого в картинке не прослеживается, но Тоджи благоразумно решил внести ясность и дописать слово «казнить», которое начальник сперва проигнорировал. — Вот видите, вы уловили всю суть, — хмыкает Тоджи и склоняется над широким столом так, что его тень падает на чуть приподнявшееся лицо Сатору. — Так что не забудьте сообщить о премии в бухгалтерию. Светлые голубые глаза темнеют, но явно не от тени. — А ты не забывай, с кем разговариваешь, — парирует Годжо, резко обхватывая пальцами чужой широкий подбородок. Его тонкие, немного прохладные пальцы ощущаются совершенно иначе, чем раскалённые и грубые пальцы Сукуны, и Тоджи не знает, почему вообще думает об этом. — И прекращай качать права там, где я — закон. Понял? Снисходительная улыбка не растягивается на губах Тоджи только потому, что он давно научился себя контролировать и привык, что люди, имеющие власть и деньги, но выглядящие, как капризные куклы Барби, думают, что могут помыкать им и не бояться. В Сатору, как и в других ему подобных, слишком много веры в то, что он своими изнеженными ручками приручил дикого зверя, и ещё больше этой веры в припрятанной в столе пушке, которую он планирует использовать, если зверь вдруг оскалит пасть. Тот самый зверь, который и сказал ему положить туда эту пушку. — Вас понял, босс, — бесцветным голосом проговаривает он и не двигается до тех пор, пока внимательно разглядывающие его глаза не остаются удовлетворены увиденным, а пальцы — не исчезают с лица. Спина немного затекает, но Тоджи не обращает на это внимание, когда выпрямляется и так же сухо продолжает: — Если коротко, Рёмен Сукуна отказывается подчиняться вам. — Пытался тебя пришить? — с любопытством спрашивает Сатору, делая вид, что не замечает изменений в его поведении. Всё же несмотря на внешнюю слабину, внутри Годжо — сталь. И именно поэтому Тоджи работает на него, а не на кого-то другого. Ну, может ещё и потому, что больше ему вряд ли кто-то заплатит. — Нет, — отзывается он уже более расслабленно, взгляд скользит по столу и успевает заметить, как чужой телефон, лежащий экраном вверх, вдруг вспыхивает от пришедшего сообщения. Тоджи хочет сделать замечание за неосторожность, ведь вряд ли только он способен вверх ногами и так быстро прочесть «Я зайду? Скучаю» от контакта «Сугуру», но, заметив, как счастливо начинают блестеть голубые глаза, чуть усмехается и оставляет все комментарии при себе. Пусть босс поиграет во влюблённость. Пока реальность не спустит его с небес на землю и не напомнит, что такому, как он, нужно быть всегда осторожным. Кстати, об этом. — Но он похвастался своей осведомлённостью. — В чём? — Его крысы как-то разнюхали, что мы с вами спали, — не став юлить, отвечает Тоджи и, видя, как только было разгладившиеся черты вновь мрачнеют, добавляет: — Все втроём. — Блять, — цыкает Сатору и раздражённо откидывается на спинку кресла, принимаясь стучать пальцем по столу. Нервничает. — Какая мразь сюда пробралась? Паскуда… — он прикусывает большой палец второй руки, но, немного помолчав, вновь поднимает взгляд озёрных глаз на послушно вытянувшегося подчинённого. — Ладно, с этим я разберусь. Ещё что? Тоджи жмёт плечами и мысленно перебирает все ехидные словечки татуированной морды. — Рёмен передал, что готов сотрудничать, но только при выгодных для него условиях. — А пососать ему не завернуть? — бухтит Сатору, и Тоджи чуть сложнее, чем обычно, сдерживает защекотавший горло смех. Как же предсказуемо. — Вылез хрен пойми откуда и права качать надумал? Ещё и тебя даже убить не пытался, а значит, действительно рассчитывает на то, что в дальнейшем я пойду на уступки. Что он сказал по этому поводу? В этот момент Тоджи отчего-то хочется соврать и ответить, что ничего. Мол, эта тема даже не поднималась, мудачелла просто в край охуел и давайте, в общем-то, перестанем мять яйца и пошлём туда своих ребяток, превратив рёкан-на-воде в рёкан-на-крови, но прикусывает щеку изнутри и честно отвечает: — То, что на переговорах он будет ждать только меня. Чистые глаза Сатору распахиваются, а брови теряются под не уложенной чёлкой, падающей на лоб и скидывающей своему обладателю лет пять. — Так и сказал? — не верит он. Тоджи позволяет себе полноценную усмешку. — Почти. Точнее: «Передай своему боссу, что на новые переговоры я буду ждать только тебя, а всех других — пристрелю». Он, конечно же, не вводит босса в полный курс дела, ведь намеренья Рёмена трахнуть его не касаются компании, поэтому может только гадать, о чём тот думает. В это же время чужой телефон вновь загорается новым сообщением, но Годжо этого даже не замечает — настолько он уходит в себя. — Хорошо, — спустя пару минут тишины произносит он, на что Тоджи, заглядевшийся в окно за креслом начальника и мечтающий, чтобы Мегуми приготовил на ужин кацудон, отвечает вопросительным взглядом. — Сделаем так, как он хочет. Тоджи кажется, что он ослышался. — В смысле? — В смысле отправим тебя в его тёмное логово, — губы Сатору расходятся в скалящейся улыбке, а взгляд становится острым, как ледяные скалы. — Пока я буду искать его крысу и пережимать ему кислород на поставках, ты будешь навещать нашего будущего нового друга. Попробуешь накопать на него всё, что только можно, но при этом никаких новых условий — губу пусть закатает. Доля здравого смысла в этих словах есть, даже много, но Тоджи всё равно подбирает свой позабытый всеми "доклад" и, стуча пальцем по «казнить», с плохо скрываемой надеждой спрашивает: — Может, всё-таки просто избавимся от него? Тоджи даже сам может, вот честно. Ему просто надо приказать. Или намекнуть. К его глубочайшему сожалению, фырк Сатору мало походит на намёк. — Не выйдет, он нам нужен, — вздыхает тот и наконец замечает новое сообщение, хватает телефон и принимается строчить ответ, параллельно продолжая разговор вслух: — Этот гад успел подмять под себя множество мелких группировок, к тому же, его бойцы — наша будущая проблема, если начнём с ним открытую войну. Хочется спросить, не те ли ребятки, что сопровождали его с Урауме и остались за пределами онсэна, были этими нахваливаемыми бойца, пропустившими к своему боссу человека с двумя глоками под футболкой, но Тоджи сдерживается, думает об этом про себя и мрачнеет с каждой мыслью. Ему с самого начала показалось странным, что бандитская рожа приняла его так легко. Что его не осмотрели, что при беседе был только чихуахуа, от которого, несмотря на все насмешки, Тоджи чувствовал скрытую угрозу — но не на том уровне, о котором стоило бы переживать. В конце концов, Рёмен больше посвятил времени болтовне о нём, Тоджи, чем обсуждал дела и беспокоился о том, что его хочет лишить независимости сам Годжо Сатору. Неужели паскуда действительно так самоуверен? Или он просто настолько хочет выебать Тоджи, что специально выделывается, лишь бы тот почаще заходил на его территорию? «Если так, то он об этом ещё пожалеет», — решает Тоджи с мрачной улыбкой и говорит, как только Сатору откладывает телефон: — Неужто вы, Годжо-сан, так сильно меня не любите? Собираетесь раз за разом посылать меня в логово тигра изображать попугая, говорящего одно и то же? Я ведь выбешу Рёмена на второй раз и он меня пристрелит. — Не пристрелит, — с удивительной уверенностью отвечает босс, окидывает Тоджи взглядом с головы до ног и усмехается. — Что-то мне подсказывает, что больно уж понравилась ему твоя футболка. Только тогда Тоджи вспоминает, что припёрся в офис и на ковёр в шлёпках с дырявыми носками и в волчьей футболке. Он игнорирует вспыхнувшее в голове низким голосом «волчонок» и мерзкие мурашки от этого и вздыхает. — Хорошо, — он слышит мягкие, но знакомые шаги по коридору и догадывается, что же именно печатал Сатору в телефоне. — Но тогда вы точно выплачиваете мне премию. Не сдержавшись от закатывания глаз, Годжо машет на него рукой, как на назойливую муху. — Выплачу, выплачу, — обещает он и замирает, как только в дверь тактично стучат. В небесных глазах сначала отражается паника, которая быстро сменяется искрящимся счастьем, а руки быстро-быстро проходятся по всем складкам рубашки, поправляют ворот, чтобы сексуальная шея возбуждала желание скользнуть по ней губами, и зачёсывают чёлку назад. Наблюдающему Тоджи от этого и смешно и грустно. Что же делает с людьми любовь-злодейка! Буквально только что перед ним сидел глава клана и компании Годжо, наркоторговец и убийца, несгибаемый мужчина с улыбкой, коснувшись которой, обнаружишь на пальцах порез. А уже в следующее мгновение — мальчишка, нервно кусающий губы и заламывающий пальцы только от того, что к нему в дверь стучится его краля. Неужто и сам Тоджи когда-то был таким? В те времена, когда ещё был способен любить не только Мегуми? — Ну, — хмыкает он, когда Сатору немного выше обычного кричит «Входите!», а дверь открывается, являя на своём пороге улыбающегося Сугуру, — раз вы больше не зовёте меня в свой клуб крутых девчонок, то я пойду? Сатору кидает на него взгляд «тебя тут давно никто не держит» и тут же смягчается, стоит ему посмотреть на подошедшего Сугуру, приветственно кивающего Фушигуро и с любопытством рассматривающего его наряд. — И шедевр свой забери, — напоминает Сатору и сдувает в его сторону листок с рисунком, который чуть не улетает на пол, но попадает под сноровистую руку лисицы. Та с прищуренными глазами рассматривает мятую бумажку и выведенные на ней линии. — Ты рисовал? — спрашивает Сугуру, протягивая Тоджи рисунок. Получив скупой кивок, он искренне хвалит: — Недурно, — с лукавством подчёркивает: — Особенно член. — В членах я спец, — ухмыляется Тоджи, так-сяк складывая свой шедевр и засовывая его в карман спортивок. — Так что, когда устанешь от стручка босса, можешь возвращаться на мой. Не то чтобы он действительно скучает по ненасытной заднице своего напарника, но позлить Сатору — дело святое. И судя по тому, как тот яростно скрипит зубами и кидает в него мысленными молниями, у него это, как и всегда, получается на славу. — Спасибо за предложение, Тоджи-кун, — ещё слаще улыбается Сугуру, отходя от него и стремясь оказаться как можно ближе к привставшему от ярости Годжо, — но я откажусь. Тоджи понятливо фыркает, взмахивает на прощание рукой и выходит из кабинета, стараясь не думать, почему его так покоробило от привычного из уст Гето «Тоджи-кун». *** Пиздливым Годжо Сатору был всегда, а вот пиздуном — нет, так что уже на следующий день карман Тоджи приятно оттягивает конверт с премией. Её он тратит быстро и без сожалений — снимает небольшую, но современную и оснащённую всем необходимым квартирку, скидывает в дорожную сумку все вещи, которые только могут понадобиться семнадцатилетнему пацану, и час ждёт у ворот старшей школы, в которую ходит его сын. Завидевший его ещё со двора Мегуми быстро прощается с друзьями («Что за девчонка с карешкой? Надо бы расспросить») и слишком расслабленно для реальной расслабленности подходит к подпирающему машину отцу. — Держи, — Тоджи кидает ему брелок с ключ-картой, который Мегуми спокойно ловит одной рукой. — Сейчас отвезу тебя и скину бабок на продукты. Хата проплачена до конца месяца. Губы Мегуми едва заметно поджимаются, но он ничего не спрашивает и молча садится на заднее сидение. Тоджи про себя хмыкает: если его ребёнок думает, что он не понял, что тот обиделся, то этот ребёнок явно недооценивает его осведомлённость в чужих привычках. Мегуми всегда, когда не в настроении, садится назад, и если обычно Тоджи развлекает себя тем, что по пути достаёт его предположениями, кто же посмел обидеть его маленькое благословение, то в этот раз он даёт Мегуми время промариноваться в своей обиде. И маринуется тот долго — вплоть до самого жилого комплекса, закрытого и охраняемого. Грош цена, конечно, этим дядькам в тёмных костюмчиках, деловито переговаривающимся через беспроводные наушники и ходящим по территории с пафосными рожами, но такая иллюзия защиты лучше, чем совсем никакой. По крайней мере, здесь везде натыканы камеры, и как удобно, что один прыщавенький программист из компании Годжо уже давно ходил у Тоджи в должниках и с радостью подключил его телефон к охранной видео-системе этих домиков. Спасибо человечеству за технологический прогресс! А то пришлось бы по старинке — ныкаться в бункере. — Я так понимаю, со мной ты жить не будешь, — наконец нарушает тишину Мегуми, когда автомобиль плавно спускается на минус второй этаж подземной парковки. Тоджи смотрит на сына через зеркало заднего вида и успевает заметить, как бледные и тонкие пальцы теребят край лежащей рядом с Мегуми сумки. В неё очевидно не могли поместиться вещи для двоих. Тоджи старается игнорировать секундное сжатие дурацкой грудной мышцы от мысли, что ему придётся месяц возвращаться в пустую квартиру, где не будет этих изумрудных глаз и редких, но ценных улыбок. Но если он не хочет, чтобы месяц превратился во «всегда», придётся потерпеть. — Так надо, — отвечает он и заворачивает в ряд дорогущих тачек, среди которых его изъезженный субарик выглядит чахоточником на балу аристократов. — Ты же знаешь… — начинает он, но Мегуми обрывает резким: — Знаю. Он действительно знает. Знает о работе отца, знает о всех рисках как для его жизни, так и для своей собственности. Наёмный убийца, хоть и не бегающий по заказчикам, а работающий на одного человека — это всё ещё не обычный офисный клерк, чьи не сошедшиеся циферки в отчёте не грозят безопасности его близких. Мегуми не впервой вот так неожиданно переезжать куда-то с одной сумкой на плече только потому, что его папаша снова ввязался в какое-то опасное дерьмо. Но если бы Тоджи мог, он бы обязательно избавил Мегуми и от себя, и от такой жизни. Но он не может. Хотя когда-то давно, когда жизнь казалась ему одной сплошной тёмной полосой, а на завтрак, обед и ужин в холодильнике имелось только пиво, он всё же думал избавиться от пацана. Прибить, конечно, рука не поднялась бы, хотя это и был самый простой способ: мальчишка рос мелким и щуплым, а кулак у Тоджи всегда был тяжёлым. Но этот вариант быстро отметался — Тоджи, может, и легко убивать, но ребёнка, тем более собственного, получилось бы вряд ли. Поэтому, подумав ещё немного, он решил сдать Мегуми в приют. В его представлении пацану, смотрящему на него пустыми зелёными глазами, там будет куда лучшем, чем в сырой и пропахшей пивом квартире с никудышным отцом. Усыновит его какая-нибудь счастливая парочка богатеев или хотя бы обычных работяг — и будет пацану счастье. Но представление быстро рассыпалось о реальность. В ней оказалось, что сирот часто не оставляли в приюте и не ждали, пока за ними кто-то придёт. Работница опеки, выслушавшая «пожелания» Тоджи, через плохо скрываемое к нему пренебрежение поведала, что оставшиеся без родителей дети зачастую пристраивались к родственникам, а не к чужим людям. — У вас богатый род, — заметила девушка, уже успевшая получить скупую, но достаточную для неё информацию о Тоджи. Она повернулась к сидящему рядом с ней молчаливому Мегуми и, нежно погладив его по копне непослушных волос, пообещала: — Тебе обязательно понравится в поместье Зенин. Оно очень большое и красивое. И тогда в Тоджи что-то щёлкнуло. Из глубоко зарытых воспоминаний вылез образ того самого «красивого поместья» Зенин, его скрипящих половиц, десятки раз оттираемых от крови татами и всех укромных уголков, в которые можно было забиться после очередного избиения и унижения. Вспомнились презрительные взгляды, колючие насмешки и как ногти не успевали отрасти, снова ломаясь до мяса. Вспомнились и холодные руки и горячее, но не менее мерзкое дыхание, и как сложно было дышать под тяжестью чужого веса, пока слёзы бесконтрольно катились по избитому лицу. А сзади всё двигались, двигались и двигались… Тоджи резко встал под испуганным взглядом девушки, не глядя сгрёб лежащие на столе документы и, не произнеся ни слова, подхватил Мегуми на руки. Тот шумно выдохнул, но не стал вырываться и лишь вцепился тонкими пальчиками в широкие плечи отца, когда тот, не прощаясь с работницей опеки, широким шагом вышел на улицу. В Токио стояла тёплая, пахнущая сакурой и сладкой газировкой весна. Тоджи шёл, крепко прижимая к себе напряжённого, не шевелящегося Мегуми, и не разбирал дороги перед собой до тех пор, пока не шагнул на красный и чуть не попал под колёса. — Совсем больной?! — вскричала какая-то женщина, чья рука и успела дёрнуть Тоджи обратно под оглушительный гудок проехавшего мимо автомобиля. Фушигуро моргнул, осмотрелся и наконец обратил внимание на женщину. Та смотрела на него в гневе и беспокойстве одновременно. Дура, что ли? Какое ей дело, сбили бы его или нет? — Если сам жить не хочешь, то хоть ребёнка пощади! А, вот оно что. Так ничего и не ответив раскрасневшейся от эмоций незнакомке, Тоджи перевёл взгляд на мохнатую макушку у себя на груди. Он аккуратно придержал лёгкое тельце одной рукой, а другой отстранил голову мальчика так, чтобы видеть его лицо. — Послушай, — хрипло начал он, не понимая, почему всё так сдавило за рёбрами от взгляда на эти зелёные глазищи, сверкающие одновременно ужасом и смирением на бледном, кукольном личике. — Поместье у Зенинов и правда красивое, но то, что там происходит, не выдержал даже я. А к тебе они будут относиться… — он замолк и сглотнул плотный ком в горле, когда подумал, как именно воспримется его бывшей семейкой красота и хрупкость его сына. — Отвратительно. И это ещё мягко сказано. Зенины, как натренированное зверьё, чуют слабость. И даже если мальчишка будет несгибаем, они всё равно найдут способ, как его сломить. Всегда находили. — Хуже, чем ты? — внезапно и сипло спросил Мегуми. Тоджи сильнее сжал пальцы на его спине и кивнул. Он-то просто не обращал на пацана внимания, а у Зенинов этого внимания будет в избытке. Получив ответ, Мегуми прикрыл глаза и прошептал: — Тогда просто оставь меня здесь. Так никуда и не ушедшая женщина, прислушиваясь к ним, нервно спросила: — Мальчик, тебе нужна помощь? Тоджи снова посмотрел на неё и усмехнулся, заметив телефон в чужой руке. Дамочка наверняка подумала, что он какой-то хмырь, похитивший ребёнка, или просто непутёвый родитель, у которого нужно отобрать родительские права. Но если бы она только знала, что будет с этим ребёнком, если забрать его у Тоджи… — Нет, — вместо сына ответил он и покрепче прижал того к себе, чувствуя его быстрое биение сердца собственным. — Вы уже помогли. Спасибо. Последнее он произнёс искренне. В конце концов, если бы не эта женщина, их с Мегуми мозги некрасиво расплющились бы по асфальту, и тогда Тоджи точно никогда не смог бы ничего исправить. А исправлять предстояло многое. Он самолично вручил органам опеки повод лишить его сына, и если час назад эта мысль вызывала облегчение, то теперь она породила жгучую ярость — и в первую очередь на самого себя. Как, будучи тем, кто в детстве мечтал лишь о том, чтобы отец погладил его по голове, а не приложил его ею о стену, он вырос в человека, решившего избавиться от собственного сына? Как он мог позволить себе столько времени вариться в своём горе, пока рядом была маленькая и нуждающаяся в нём жизнь? Как он мог забыть об обещании, которое дал? «Пожалуйста, позаботься о Мегуми». — Мегуми, — прошептал он в пушистую макушку. Мальчишка ощутимо дёрнулся — настолько он не привык слышать собственное имя из уст отца. — Я знаю, что я хуёвый, — Тоджи не стал подбирать слова, пригодные для ушей пятилетнего мальца. То, что его полчаса назад привели в приют и прямо заявили, что хотят его там оставить, было гораздо не пригоднее. — И я думал, что тебе будет лучше без меня. Хотел, чтобы тебя воспитывали нормальные люди. Но клан Зенин далёк от нормальности. И если ты не будешь со мной, то в любом случае попадёшь туда. А это хуже смерти. Помимо того, что они ломают, Зенины обожают собирать из осколков себе подобных. Клан, веками занимающийся убийствами, подпольной торговлей людей и наркотиков. Главная ветвь состоит из профессиональных убийц и уродов, и как бы Тоджи, рождённый от служанки и с детства втаптываемый в грязь прямыми наследниками, не пытался избежать этого, он всё равно вырос таким же. На несколько лет он позволил себе заблуждение, что он другой, но вот единственный человек, видящий его, а не монстра, исчез, и гниль снова вылезла наружу. И испачкала маленькое благословение в его руках. — Тогда просто убей меня, — слишком легко и спокойно отозвался Мегуми, чем заставил Тоджи замереть на месте. На этот раз хотя бы не посередине автомобильной дороги. — Если в клане так плохо, а меня ты не любишь и не хочешь, то лучше сделать так, чтобы меня просто не было. В горле пересохло. Тоджи отчаянно пытался вспомнить, какое первое слово было у этого ребёнка и когда тот вообще заговорил. И как он пришёл к тому, чтобы так спокойно и чётко говорить о собственной смерти в пять лет. — Так удобно, — ответил Тоджи спустя несколько минут тишины, за которые Мегуми моргнул всего пару раз. — Но так не лучше. Ни для меня, ни для тебя. Он не стал говорить, что любит его и что он ему нужен, потому что это было бы не совсем правдой. Но мальчишка ему и не безразличен. Будь это не так, он бы просто оставил его в квартире и не вернулся, не задумываясь, как тот выживал и не помер ли от голода. Вместо этого Тоджи возвращался. Из раза в раз. Приносил еду из 7-Eleven, не очень полезную, но всё же сытную для ребёнка, и платил по счетам, чтобы пацан мог принять ванну, подогреть воду в чайнике или спокойно сходить в туалет. Сам Тоджи мог обойтись и без всего этого, проводя ночи на «работе» или в постелях первых встречных, но жизнь Мегуми ограничивалась квартирой. И чужой-родной милостью. — Тогда… — прошептал Мегуми, опуская взгляд и чуть сильнее сминая ткань футболки на отцовских плечах, — тогда я не знаю, что предложить. Многие ли дети в пять лет думают о том, как сделать своё существование удобнее для своих родителей? Тоджи попытался вспомнить, о чём он думал в этом возрасте, и дёрнул уголком губ, поняв, что тогда просто хотел сдохнуть. Но не для удобства клана. А чтобы досадить ему. Увы, сдохнуть ему не дали, и это привело его к тому, что он держал на руках сына, которого всерьёз хотел отдать в чужие руки и который почему-то так сильно напоминал его самого. — Тебе и не нужно ничего предлагать, — ответил он и неумело, надеясь, что вышло аккуратно, прижал голову Мегуми к своему плечу. — Всё, что теперь от тебя требуется, — это попытаться простить меня. Этот путь занял много времени. Любовь и доверие друг к другу не образовались по щелчку пальцев и искреннему, но запоздалому «пожалуйста, прости меня». Тоджи пришлось устроиться на обычную работу, чтобы у него был образ добропорядочного гражданина, имеющего права быть родителем в глазах государства, а Мегуми — научиться не вздрагивать каждый раз, когда отец подходил к нему. Раньше Тоджи делал это, только чтобы гаркнуть «свали» или «спать, мелочь», и им обоим долгое время были непривычны неловкая тишина, а затем тихое «голодный?» и ещё более тихое «а ты?». Первый месяц Тоджи казалось, что он играл роль. Что всё, что он теперь делал, говорил или думал — чьё-то чужое и инородное. Не могло в нём быть нежности, с которой он поправлял одеяло спящего сына, не могло быть интереса к его скучной, детской жизни. Не могли в нём жить беспокойство и любовь к существу, которое смотрело на него недоверчивыми, но желающими поверить в реальность происходящего глазами. Или всё же могло? По прошествии многих лет Тоджи почти не может вспомнить ту версию себя, которая не выстраивалась на фундаменте из защиты и любви к сыну. Мысли о нём и его благополучии всегда находятся где-то на периферии сознания. Обычно они тихие, потому что несмотря на свою работу он делает всё, чтобы они такими и оставались, но… Но потом Рёмен Сукуна открывает свой блядский рот. И этого оказывается достаточно, чтобы вся система внутренней безопасности завопила сиренами, чужие трусы и футболки утрамбовались в сумку, а внутренний зверь — встал на дыбы и оскалил пасть. По большей части Тоджи плевать, что и как там идёт и в делах Годжо, и в любых других. Ему даже почти всё равно, что Рёмен с какого-то перепугу имеет виды на его задницу — всё равно ничего не получит. Но Тоджи не плевать на жизнь своего сына. Никогда не было. И если татуированная образина думает, что "шуточно" угрожать ему — значит иметь контроль над ситуацией, то думать — явно не его фишка. Потому что Тоджи порвёт любого, кто посмеет навредить его семье. — Я постараюсь разобраться со всем пораньше, — обещает он, отгоняя от себя поток неприятных мыслей и глуша двигатель. На парковке никого больше нет, а внутри субару — только два тихих дыхания и скрип кожаных чехлов, когда Тоджи оборачивается и ловит непроницаемый взгляд сына своим. — И я буду писать тебе каждый день. Напряжённые плечи Мегуми, обтянутые тёмно-синим гакураном, едва заметно расслабляются. В первый раз, когда он вот так забрал его после школы и отвёз на незнакомую квартиру, Тоджи казалось, что Мегуми просто злится на него за неудобства и нарушения привычного ритма жизни. И только через время он понял, что его маленькое благословение просто не любит расставаться с ним дольше, чем на пару дней. Может быть, он даже до сих пор подсознательно боится, что его оставят, и Тоджи явно не тот, кто может осуждать его за этот страх. За него он может осуждать только себя. — Хорошо, — наконец отзывается Мегуми. Он подхватывает сумку и двигается к дверце, но вместо того, чтобы выйти, замирает и некоторое время молчит. — Пап. — Тоджи игнорирует разливающуюся по сердцу нежность от этого «пап», которым его начали называть только к десяти годам, и лишь приподнимает брови, мол, что такое, радость моя? Мегуми на это закатывает очи горе, но всё же добавляет: — Береги себя. Пожалуйста. Затем, не дожидаясь ответа, он быстро выскакивает из машины и с идеально прямой спиной идёт к лифту. Тоджи провожает его обожающим взглядом и, не стирая с губ дурацкой улыбки, шепчет: — Постараюсь.

***

Стараться, впрочем, сильно и не приходится. Его догадка о том, что Рёмен на самом деле просто играется и с ним, и с Годжо в частности, подтверждается отсутствием охраны на входе. В прошлый раз головорезы мудака, хоть и были обнаружены Тоджи сразу же, хотя бы занимали свои посты, а сегодня он не чувствует на себе ни единого скрытого взгляда. И это не может не интриговать. Неужто Рёмен совсем его не опасается? Думает, что раз не прихлопнули в первый раз, то и в другие не станут? Или же он заготовил для него что-то особенное? Если так, то отлично — Тоджи ведь тоже не без подарка. — Господин… — миленькое личико девушки на входе в рёкан неистово краснеет от неловкости, а взгляд — прячется за ресницами. — Просим прощения, но наше заведение… Она что-то бормочет про дресс-код и что их «заведение» может предоставить одеяния на прокат, но Тоджи, засмотревшийся на переливание воды в шиши-одоши и лениво почухивающий икру стопой другой ноги, не вслушивается в её лепет. Не мог Рёмен, что ли, раздать всем работникам распечатку с его рожей и сноской «Впускать даже в балетной пачке»? Да и чем им снова не угодил его наряд? Может, футболка с потрескавшимся от старости принтом со злющей Хельгой из «Эй, Арнольд!», пляжные шортаны в расцветке тай-дай, красные кроксы и очки в форме сердец с розовыми линзами и не слишком соответствуют тематике «заведения», но это всё ещё не повод так на него смотреть. Впрочем, стыдливый взгляд девушки не идёт ни в какое сравнение с перекошенной физиономией Урауме, когда тот появляется из-за плеча работницы и, стуча деревянными гэто (зря старается, росту всё равно эта обувачка прибавляет не много), спускается по ступенькам к "дорогому гостю". — Какое же ты убожество, — вздыхает он с усталой обречённостью и не глядя машет девице рукой. Та быстро кланяется и, кинув последний любопытный взгляд на снявшего очки Тоджи, ретируется. — Не будь ты нужен господину не с простреленной башкой, я бы это быстро исправил. — Устал бы прицеливаться, — хмыкает Тоджи, смотря на чихуахуа сверху вниз. И как оно такое выросло? Точнее, не выросло. — И что я слышу? Неужели твой хозяин нуждается во мне? Урауме морщится и открывает рот, чтобы огрызнуться, но почему-то передумывает. На секунду прикрывает глаза, шумно выдыхает, прямо как Сатору, когда его лучший работник придумывает очередной повод для очередной премии, и в конце концов лишь сухо кидает: — Пошли. Тоджи даже как-то сникает. И всё? Никаких стенаний? Никаких вопросов, где он взял всё своё сегодняшнее «обмундирование»? Даже смачного плевка не будет? Хотя плевок всё же есть — но не на выложенную камнем дорожку, а в самую душу Тоджи. Теперь он понимает, как себя чувствуют девушки, принарядившиеся на свидание и не получившие от своего кавалера ни одного комплимента. В его же случае — даже ни единого оскорбления. А ведь он так старался! Поверг консультантку в секонде в ужас своим выбором, не дал ей «помочь» в составление образа и терпел мир в розовых тонах целых десять минут, пока очки были надвинуты на переносицу. И всё это лишь ради мимолётного презрения во взгляде Урауме? Мало. Слишком мало. Остаётся надеяться, что татуированной роже его нарядик "понравится" больше. — Что, даже не предложишь мне халатик? — с искренним удивлением спрашивает Тоджи, когда низкорослик доводит его по длинным коридорам к расписным сёдзи и молча садится перед ними. В этот раз путь отличается от дороги до онсэна, и Тоджи, мысленно дополняющий карту рёкана, фиксирует этот момент в голове. Как и то, что сегодня за его спиной нет никаких кисломордых ребят. Выходной у них всех, что ли? Даже завидно немного. — А зачем? — отзывается Урауме глухо, уже положив башку на сложенные перед собой ладони. — Ты же явно напрашиваешься на то, чтобы не уйти отсюда живым. Так зачем мне мешать твоему искреннему желанию? — он явно улыбается, произнося это, и Тоджи тоже не сдерживает улыбки, когда с размаху пинает его по тощей заднице. Лоб запоздало вскрикнувшего чихуахуа врезается в сёдзи, но вопреки надеждам Тоджи бумага не рвётся — створки вообще оказывается не из неё, а чего-то, похожего по звуку на сталь. Что за местечко! Одна пыль в глаза, а на деле от древнего антуража одно название. Не чтят обычаи, не чтят! Теперь всё упирается в практичность и защиту, а не в красивую смерть, когда катана разрезает бумагу и отрезает все пути к отступлению. — Раз так сильно хочешь побыстрее избавиться от меня, то не сиди на проходе, — он ещё раз от души пихает осоловело моргающего Урауме ногой в бок и, не дожидаясь приглашения войти, сам раздвигает створки. По первому впечатлению открывшееся глазам помещение оказывается кабинетом. На эту мысль наталкивают несколько шкафов, набитых папками с документами и книгами, а также низкий традиционный письменный столик, заваленный бумагами и кисточками с чернилами. Выебоны? Или бандитская морда действительно постигает искусство каллиграфии? Впрочем, что Рёмен действительно постигает в идеале, так это искусство бесстыдства. Потому что в его кроваво-красных глазах не мелькает ни капли смущения или удивления, а бёдра — не перестают двигаться вперёд и назад, когда он поворачивает голову в сторону входа и встречается взглядом с Тоджи. — О-о-о, — тянет мудак раскатисто и облизывает распухшие алые губы. — Ко мне пожаловал волчонок. Идя на первую встречу с Сукуной, Тоджи ожидал много, и застать того в компании проституток — тоже. Это обычная практика среди богатеньких идиотов, возомнивших себя богами подвалов и подворотен. Тоджи даже не возьмётся сосчитать, сколько раз он сам становился свидетелем того, как грудастая девчуля или миловидный парниша нализывали стручки своих «благодетелей», пока те насаживали их головы до упора и одновременно вели деловые переговоры. Делали они это с расчётом на то, что собеседник будет отвлекаться, смущаться или на крайний случай завидовать им, и каждый раз расстраивались, когда Тоджи только скупо усмехался и совершенно не обращал внимания на показательную похабщину. Отвлекаться на фигню он не привык, смущаться подобного не умел, а завидовать слюнявому и явно не очень умелому отсосу — тем более. Он мог сам поставить на колени любого «бога» и сунуть в их говорливые глотки свой ствол (с патронами тоже), но предпочитал просто побыстрее расправляться с делом и идти спать. По-настоящему хорошие отсосы ему раньше устраивал охочий до этого дела Сугуру — до тех пор, пока поебушки в кабинете босса не стали для него чем-то большим, чем должны были. Сатору, наверное, тоже не ожидал, что его интерес к лисице перерастёт категорию «достичь и забыть» и выйдет на уровень «никогда не забуду и не отпущу». Рёмен же, судя по открывшемуся Тоджи представлению, предпочитает следовать только первой части первой категории. И не жалеет для её реализации никаких методов. — Не уверен, что именно я волчонок, — отзывается Тоджи спокойно и с деланным пофигизмом скользит взглядом по человеку под тушей Сукуны. — Скулю и вою тут явно не я. Он слегка кривит душой: парень, которого Рёмен демонстративно трахает на разобранном посередине комнаты футоне, не скулит и уж тем более не воет. По правде говоря, держится тот даже молодцом: только громко, судорожно дышит в тонкий матрас и иногда, на особенно глубоких толчках, мычит. С учётом того, какой елдище вдалбливается сейчас в его оттопыренную задницу, такое тихое поведение — достойно уважения. И Тоджи бы его даже зауважал. Правда! Будь это очередной встречей с высокомерными ублюдками, трахающими сладких мальчиков, которые обычно визжат артистичнее, чем в студийной порнухе, Тоджи бы обязательно похлопал стараниям мальца и похвалил выбор Рёмена. Еби тот кого-то такого же громкого, как пыхтящий и униженный Урауме позади, и никакие стальные сёдзи не заглушили вой. Но Сукуна трахает не только тихого, но и далеко не сладкого мальчика. Под ним дрожит огромный парень едва ли меньше самого Рёмена. Мышцы на его широкой спине перекатываются, бицепсы напрягаются, когда пальцы отчаянно цепляются за простынь, а согнутые в коленях и разведённые чуть в стороны накачанные ноги — дрожат под натиском глубоких, прерывистых толчков. Башка с копной тёмных прямых волос отвёрнута в сторону от выхода, и если бы не это, то Тоджи, внимательно рассматривающий насаживаемого на толстый член незнакомца, решил бы, что сейчас под Рёменом лежит он сам. Настолько чужое телосложение напоминает его собственное. — Ох, волчонок, не умаляй своих способностей, — мурлычет тем временем татуированный упырь. Его ладони скользят по довольно тонкой талии парня к чужой груди, и тёмные соски оказываются сжаты толстыми пальцами. По комнате, наполненной звонкими шлепками тяжёлых яиц о поджавшиеся ягодицы, тут же проносится более несдержанный и громкий стон. — Когда ты окажешься на этом месте, то сможешь продемонстрировать все свои умения. Уголок губ со шрамом невольно дёргается. Что ж, кажется, Тоджи всерьёз недооценил стремление этого ублюдка раздвинуть его булки. В какой-то степени это даже лестно — его никогда и никто не хотел настолько, чтобы находить похожего на него человека и демонстративно ебать того на его же глазах. Мол, посмотри, что теряешь. Посмотри, как тебе может быть хорошо. А парню под Рёменом и вправду хорошо. Тот начинает дышать и постанывать громче, его спина напрягается, а член, довольно длинный и прижатый к плоскому животу, так обильно течёт, что Тоджи видит толстую нить предсемени даже со своего места. И ему хочется усмехнуться шире. Хочется сложить руки на груди и расхохотаться. Хочется заявить, что настолько дешёвые уловки на него не действуют. Ему хочется. Но у него не получается. Мышцы лица каменеют, шрам так и остаётся слегка растянут с правым уголком рта, а руки — невольно сжимаются в кулаки. Глаза не моргая наблюдают за тем, как Рёмен, навалившись грудью на вспотевшую мощную спину, начинает вдалбливаться в тело под собой в диком ритме. И чем больше Тоджи смотрит на это, тем тяжелее и жарче становится узел в его животе. «Приехали», — думает он отстранённо и всё же ухмыляется. Самому себе. Ему было легко покрутить пальцем у виска, когда он в прошлый раз услышал чужое желание поиметь его. Это звучало абсурдно и смешно. Недопустимо для той версии себя, которую Тоджи выстраивал долгие годы и так отличающуюся от той, которая несколько дней не вставала с постели, не ела и не пила, надеясь просто умереть после пережитого. И вот теперь картинка, впечатавшаяся в память так, что её при всём желание не выкинуть, накрывается второй. Она не уничтожает первую, просто ложится поверх и предлагает посмотреть, как может быть иначе. Предлагает вариант, при котором не больно, не унизительно и не страшно. Ха. «Не страшно». Это будет страшно всегда. Для Тоджи уж точно. А отпустить контроль над собой и своим телом, готовым к угрозе смерти 24/7, и лечь под урода, в "шутку" говорящего про нож в горле его сына, — это не просто страшно. Это пиздец какая катастрофа. И то, что Тоджи вообще допускает мысль об этом, говорит лишь о неполадках его внутренней системы безопасности. Никак не о том, что ему на мгновение слишком отчётливо представляется, что это всё-таки он сейчас с хриплым криком кончает под рыкнувшим Сукуной и что ему нравится эта мысль. — Я так понимаю, после отказа господину Годжо твоя прибыль настолько упала, что на гандоны средств не хватило, — не упускает возможности подколоть он, когда хозяин «Хэйан» выходит из рухнувшего на живот парня, из растянутой дырки которого тут же начинает вытекать мудачья конча. Сам мудак лениво обтирает свой вялый член краем простыни, легко встаёт на ноги и, ничего не отвечая на шпильку, с чувством потягивается, тем самым даря возможность ещё раз оценить его смуглое тело с росчерком странных тёмных линий. Тоджи только сейчас понимает, что забыл отметить, есть ли на чужой жопе татухи или нет. И словно прочтя его мысли, Рёмен тут же расслабленно поворачивается к нему спиной и отходит к небольшой резной софе. Фушигуро закатывает глаза и мысленно приписывает чмырю ещё больше ебанутости. Во-первых, потому что кто, блять, поворачивается спиной к тому, кто спит и видит, как пристрелит его? А во-вторых… Татушки, конечно же, есть. Наверняка ещё и вокруг очка закручиваются — как десятка в мишени. «Самого только ебать и ебать, — решает про себя Тоджи и с этой мыслью окончательно тушит в себе всякий идиотский пожар интереса. — Урауме, — зовёт Рёмен. Из-за спины "дорогого гостя" тут же выходит всё это время стоящая в проходе открытых сёдзи пискля. Выглядит подсос собранным, но красное пятно на слишком бледном лбу портит картину. Зато как греет душу Тоджи! — Да, мой господин? — Урауме склоняется в поклоне. Рёмен явно замечает след на его лице, но никак это не комментирует. Только кидает на Тоджи предупреждающий взгляд, на который тот отвечает невинным пожатием плеч, и говорит: — Позови уборщицу, — он кивает на пытающегося отдышаться парня на разворошенном футоне, подбирает с софы алое и расшитое золотым драконом кимоно и, задержав взгляд на спокойном Тоджи, добавляет: — И принеси какое-нибудь прокатное хаори. Иначе я его всё-таки пристрелю. — Думаю, он его как раз поэтому и не принесёт, — справедливо замечает Тоджи, как только чихуахуа удаляется. Завязывающий пояс длинного кимоно Сукуна усмехается, вальяжно для своих габаритов садится на софу и отмахивается. — Это на Годжо работают самодуры вроде тебя, — говоря это, он с явным пренебрежением разглядывает аляпистый наряд своего гостя. Ну хоть кто-то оценил! — А мои люди не подвергают мои приказы сомнению и всегда их выполняют. — Ага, вижу, — хмыкает Тоджи и наконец сдвигается с места, на котором простоял последние минут пять. Ну, или всё то время, которое понадобилось, чтобы дотрахать бедолагу, пытающегося сейчас встать в коленно-локтевую. Его лицо наконец видно, и, слава всем существующим и несуществующим богам, оно настолько далеко от схожести с Тоджи, что последний даже сочувствует парнишке. Тот наверняка из тех самых подпольных Рёменовских бойцов, которым хозяин говорит: «На живот и не скулить» и которым ничего не остаётся, кроме как послушно задрать зад и позволить отыметь себя. Парню объективно не повезло, что его фигура схожа с фигурой Фушигуро, но то, что Сукуна хотел показать «прототипу» все плюсы быть под ним, вывело ситуацию в плюс и позволило мальчишке получить хоть какое-то, но наслаждение. Иначе было бы совсем печально. Хотя особенно печальным парень не кажется. На вид ему лет двадцать пять, кожа смуглая и разрумянившаяся, а глаза, один из которых пересекает белёсая полоска шрама, — тёмными безднами смотрят на Рёмена. И столько в этом взгляде обожания и подобострастия, что вся жалость в Тоджи, обошедшем футон по дуге, моментально иссекает и преобразуется в негодование. Как, будучи таким громилой, этот идиот может кайфовать от того, что его только что отымели? Причём прилюдно! Тоджи, конечно, тоже не всегда ебёт дистрофиков и культистов голодовок, один Сугуру, практически не уступающий ему в форме, чего только стоит, но он — это другое. С ним ебаться всегда в удовольствие, а как вообще кто-то хочет трахаться с Рёменом, тем более в таком месте и при таких обстоятельствах — вот это загадка. «А может, — подаёт голос обычно спящая часть его сознания, отвечающая у простых людей за загоны, — вся эта ситуация просто пробуждает в твоей памяти нехорошие воспоминания? Ведь всё похоже на те вечера: обстановка, взгляды…» Прежде, чем паскуда успевает продолжить, Тоджи опускает громкость всех мыслей до минимума и на пару мгновений слышит в ушах только белый шум. Полезный навык, приобретённый им ещё в детстве и, наверное, во многом помогший не сойти с ума и всё же не наложить на себя руки. До этого были попытки, но не очень удачные. Хорошо, что хотя бы шрамов не осталось. Не остаётся в пределах зрения и выебанного парнишки — пока Тоджи пытается переждать внезапный наплыв мрачных мыслей и от злости не наделать глупостей вроде чьего-нибудь удушения, парень закутывается в простынь, глубоко кланяется и с низко опущенной головой покидает кабинет. Даже не хромает, а значит — поёбывают его частенько. — Чего стоишь? — голос Рёмена падает в колодец отгороженности сознания и с плеском возвращает Тоджи в реальность. Последний искренне надеется, что утырок не замечает в нём никаких странностей, которыми легко может воспользоваться, и, натянув на лицо привычную ухмылку, напоминает: — А меня не приглашали садиться. — Тебя и заходить сюда не приглашали, — замечает Сукуна, но в уголках его по-кошачьи изогнутых губ не проглядывается ни капли недовольства. Ещё бы. Тоджи зарплату за полгода готов поставить на то, что всё представление было подстроено ровно под его приход, о котором компания Годжо уведомила Рёмена в письме ещё утром. — И мне показалось, — продолжает хмырь, прищурив зеньки и поставив руку на подлокотник софы так, чтобы упереться подбородком в ладонь, — ты вообще не из послушных, дрессированных волчат. Тоджи не утруждает себя тем, чтобы закатить глаза мысленно, и делает это на показ. — Когда кажется, креститься надо. И ты повторяешься — про то, какой я непослушный, ты уже говорил в нашу прошлую встречу. — Надо же, — кровавые глаза прищуриваются ещё больше. Он вообще видит хоть чо-то через эти щёлки? — Ты помнишь всё, что я говорил? — Хуйня имеет смысл откладываться в памяти, — хмыкает Тоджи. — А хуйня, сказанная хуйнёй, тем более. Он прекрасно осознаёт, как и с кем разговаривает. Но если в первый раз он был ограничен правилами хорошего тона, притворным уважением и приказом прощупать почву так, чтобы ему не загнали пулю в лоб сразу же, как только откроется его рот, то сейчас всё иначе. Сейчас у Тоджи задание накопать как можно больше информации на этого ублюдка, а что, как не злость, побуждает людей стряхивать с себя всю шелуху и показывать настоящих себя? Но, к несчастью, Рёмен не злится. Только улыбается шире и слаще. С каким-то обещанием, которое Тоджи отказывается как-либо расшифровывать. — И всё же не стоит стоять, ты же не мой подчинённый, — говорит Сукуна спустя минуту гляделок. За это время в помещение возвращается Урауме, а вместе с ним — девушка в простенькой юкате, которая с неожиданной для своего вида силой сгребает весь футон и выносит его. Урауме с тихим щелчком закрывает за ней сёдзи, подходит к Тоджи и пихает ему в руки тёмное хаори. Подумав, какая же всё-таки послушная у Рёмена собачонка, Тоджи решает не испытывать судьбу и таки натягивает одолженную тряпку поверх своего обмундирования. Это вызывает в гранатовых глазах огонёк удовлетворения, а на губах милостивое: — Садись. Лапа стучит по свободному месту рядом с собой, и нет. Нет, нет и нет. Во-первых, быть в такой близости с Сукуной — совершенная глупость. Снова сунутый за резинку шорт глок будет не так-то легко достать, потому что софа объективно маловата для манёвра, особенно если на ней усядется два огромных мужика. А во-вторых… Во-вторых, всё внутри Тоджи буквально рычит от одной только мысли оказаться подле Рёмена. Пусть в прошлый раз он и позволил тому подойти к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки, больше он подобной акции допускать не собирается. — Пожалуй, откажусь, — в конце концов хмыкает он и ведёт стиснутыми хаори плечами. Либо глазомер у чихуахуа подкачивает, либо тот принёс неподходящий размерчик специально. Рёмен же, получив вполне ожидаемый ответ, строит оскорблённую невинность. — Что же ты, Тоджи-кун, — причитает он, закидывая ногу на ногу. Полы кимоно расходятся и обнажают загорелые бёдра и несколько колец тёмных татуировок, обнимающих упругую плоть. «Тоджи-кун» на неё принципиально не смотрит. — Вроде такой большой и опасный, а присесть рядышком боишься. Ах, какая дешёвая уловка. Уровня детсада, ей-богу. Тоджи же не идиот, чтобы вестись на подобное и подставлять свою жизнь прямой угрозе. Не идиот же? — Я просто думаю, что твоя скамеечка развалится под нашими жопами, — отвечает он с насмешкой, но всё же подходит к Сукуне и с вызовом смотрит на него сверху вниз. — Но раз ты так настаиваешь, то как тут устоять? И он садится — вопреки всем доводам рассудка. На таком расстоянии, точнее, его отсутствии, легко почувствовать жар сильного тела и уловить более концентрированный запах пота и секса. А ещё очень легко поддаться желанию тут же встать и свалить подальше и от этого места, и от этого разрисованного хмыря. Потому что то, как по нему скользит довольный алый взгляд, порождает под кожей Тоджи слишком сильный и странный зуд. И он не может назвать этот зуд однозначно неприятным. — Знаешь, — с хрипотцой заговаривает Рёмен, садясь полубоком и продолжая подпирать башку ладонью, — забавно, что ты первый пришёл меня дрессировать и сам же с радостью поддаёшься дрессировке. — Не обольщайся, — ухмыляется Тоджи и тоже поворачивает голову в его сторону. — Хозяин всегда поначалу мил и уступчив со зверушкой. Нужно усыпить бдительность и заставить её думать, что это глупый человек идёт у неё на поводу, а не наоборот. Поэтому мог и не убирать своих мальчиков с охраны — жест доброй воли я всё равно не оценил. Сукуна сухо хмыкает и кидает быстрый взгляд на Урауме, замершего у выхода. У Тоджи нет глаз на затылке, но он всё равно уверен, что низкорозлик кивает, кланяется и только после этого выходит с тихим щелчком открывшихся и закрывшихся сёдзи. И как головёнка не отпала от такого количества поклонов? А спину не защемляет? — Это не жест доброй воли, а способ показать, что я не собираюсь нападать, — отзывается Сукуна и меняет ноги. Шёлк соскальзывает с кожи как вода, и Тоджи остаётся только надеяться, что чужая промежность "случайно" не оголится, пока он так близок к ней. — Переговоры ведь так ведутся, верно? Тоджи не сдерживает кривой ухмылки. — Как интересно ты заговорил, — он отзеркаливает чужую позу и упирается левым локтем в подлокотник. Софа натужно скрипит под его небольшим перемещением, но держится. — Ещё неделю назад ты заявлял, что не собираешься играть по нашим правилам, а сегодня убираешь охрану, отсылаешь чихуахуа и — подумать только — всерьёз рассматриваешь наше предложение. Не как что-то случилось? О, ещё как случилось. Видимо, Сатору и вправду досадил отменённый столик в рёкане, раз он решил подложить Рёмену столько говна в его подпольные делишки. Только за последнюю неделю несколько машин с «продуктами» на международных трассах «внезапно» опрокидывались или проходили дополнительный контроль, выявляющий незаконные товары, а закрытые подпольные бои со ставками — срывались полицейскими рейдами. Всё это для компании Годжо на самом деле не стоило больших усилий, хотя обычно она действовала гораздо прямее: автоматами, кулаками Тоджи и Сугуру и пафосным появлением Сатору в его пижонском костюмчике и с ангельской улыбкой на кровожадном лице. После такого все смельчаки тут же соглашались перейти под крыло Годжо и играть по его правилам, либо стирались с лица земли. Хотя крови после них оставалось немало, не совсем красивый и экологичный метод. Зато очень действенный. С Рёменом же играть приходится иначе. Помимо того, что он долгое время скрывался в тени и смог незаметно для других сильных мира сего выстроить нехилую сеть, подчиняющуюся только ему, он умудрился внедрить крысу в место, где все падальщики подыхают ещё на пороге. И этот момент смущает Тоджи больше всего. Потому что если какой-то подсос смог пробраться в компанию и узнать о постели Годжо, то что ему стоит разнюхать о том, что не скрывается с такой же тщательностью? Например, о жизни обычного семнадцатилетнего школьника. О его расписании, о том, с кем он дружит и в какие кафе ходит после занятий. Тоджи не питает иллюзий и уверен, что всё, что можно было узнать о Мегуми, уже лежит в папочке у Рёмена — возможно, даже в одной из тех, которые сейчас находятся за их спинами. Но даже если так — это всё ещё не значит, что он должен сложить ручки и раскланиваться перед мудаком, как чихуахуа или любой другой в этом здании. Это всего лишь значит, что он должен быть осторожнее. Именно поэтому Мегуми уже три дня живёт на новой квартире и не ходит в школу, а сам Тоджи — с особой пристальностью всматривается в скуластое лицо, не выражающее ни досады, ни смирения. Ничего, что показало бы, что оно уяснило преподанный Годжо урок. — Если Годжо Сатору всерьёз думает, что его игры меня как-то волнуют, то его самомнение ещё больше, чем о нём говорят, — в конце концов цокает языком Сукуна, источая смертную скуку. — Это даже разочаровывает. От такого старого и влиятельного клана я ожидал больших проблем. — О, так тебе хочется проблем? — воркует Тоджи. — В таком случае тебе просто необходимо лично познакомиться с моим боссом. Он проблема сам по себе. Начиная с капризности и заканчивая необъятным эго, пробивающим стратосферу. Интересно, Сугуру реально влюбился в него? Или просто нашёл более лёгкий и быстрый способ увеличить зарплату? Хотя лёгким этот путь не назвать — привязав Сатору, Сугуру обрёк себя лет на пять, если не на больше. Лично Тоджи бы не выдержал и повесился, потому что когда Сатору надо, он не успокоится и достанет это «надо» даже из-под земли. И именно поэтому Тоджи предпочитает кремацию. — Успеется, — отмахивается от его предложения Рёмен. — Белобрыска мне неинтересна, хотя послушать, как он визжит подо мной, было бы славно. Но эта цель не в приоритете. А вот ты… — рука, до этого лежащая на маленьком участке софы между ними, поднимается и ложится на бедро Фушигуро. — Послушать, как ты хрипишь, когда я в тебе, стоит очень многого. Тоджи сморщивается и стряхивает с себя драконью лапу. Нет, это уже ни в какие ворота. Мало хмырю представления с показным трахом, так он ещё и весь разговор о работе решил свести к его жопе? Вот Сатору обрадуется новому отчёту! Ему ведь наверняка не терпится почитать о том, как его лучшего работника хотят натянуть на себя конкуренты. И даже не фигурально. — Твои слова идут в разрез с твоими действиями, — решив не развивать тему своей сексуальности, о которой можно болтать три дня без перерыва, прохладно подмечает он. — Если ты решил строить из себя бесстрашного и дальше, то о каких переговорах может идти речь? Компания Годжо уступать не намерена, и ты об этом знаешь. — Знаю, — бархатисто тянет Сукуна. А затем вдруг подаётся вперёд так, что Тоджи приходится призвать к себе весь самоконтроль, лишь бы не вмазать чмырине по чересчур обнаглевшей морде. — Но я и не говорил, что переговоры будут о моих делах и о том, как они не нравятся твоему кукольному боссу. Я убрал охрану, чтобы показать своё расположение тебе, волчонок. И снова — о как. Не то чтобы Тоджи не ожидал этого. Делам при разговоре с ним Рёмен и правда уделяет слишком мало внимания и, кажется, не соврал, когда при первой встрече заявил, что ему на всё это похуй. Но почему не похуй на него — вот что интересно. Тоджи уже давно уяснил, что любой сильный интерес к нему никогда не заканчивается для него чем-то хорошим. А интерес наглухо отбитого ублюдка — априори не сулит ничего, с чем ему хотелось бы связываться. — Никак не могу понять, чем же я заслужил такую честь? — уточняет он, желая докопаться до сути. Он меняет положение локтя, теперь упираясь им в спинку софы, но при этом не отстраняется от разрисованной рожи. Не потому, что не хочет, а потому что иначе тот решит, что он его боится. А это, естественно, не так. — У тебя ведь целый штат похожих на меня подстилок. Или ты их всех уже переебал и заскучал? — То, что они похожи на тебя, не делает их тобой, — философски фыркает Рёмен и беззастенчиво скользит по его открытой и показательно расслабленной позе горящим жаждой взглядом. — Я всегда предпочитаю оригинал подделке. Тоджи хочет спросить, почему у него тогда сёдзи из стали, а не бумаги, раз он дохуя эстет, но, почувствовав в животе нечто горяче-странное от понимания, что из всех всё равно хотят именно его, поддаётся секундному порыву и с кривой ухмылкой тянет: — Настолько сильно нравится моя жопа? Орех у него и правда что надо. Но рисковать своей безопасностью только ради того, чтобы присунуть ему? Чересчур даже для Сукуны. Тот наверняка видит очертания пушки под чужой футболкой и знает, что его гость не постесняется обнажить оружие при случае. А случаев набирается уже достаточно. И появляется ещё один, когда Рёмен кладёт ладонь на его лицо и, голодно облизнувшись, хрипло выдыхает: — Ты даже не представляешь, насколько, волчонок. — Горячие пальцы невесомо и странно ласково оглаживают щёку, а затем соскальзывают вниз, к полоске шрама в уголке расслабленного рта. — Я по своей натуре коллекционер, — делится Сукуна доверительно. Ресницы отбрасывают на смуглую кожу дрожащие тени, и не моргающий Тоджи не знает, зачем вообще подмечает это. — Люблю старые книги, редкие кисти, антикварные китайские вазы. — Я вроде не книга, не кисть и даже не ваза, — насмешливо замечает Тоджи, при этом чувствуя, как чужой палец мешает уголку губ нормально приподняться. Откусить, что ли? — Нет, — соглашается Рёмен. — Ты даже лучше. Ты входишь в особую категорию моей коллекции — ту, где я собираю необычных людей. — И снова мимо, — хмыкает Тоджи. Сидя так близко к огромному, сильному телу, он невольно ощущает его жар. А учитывая, что Рёмен десять минут назад прорабатывал нехилое кардио и кончил, то теплом от него несёт, как от небольшой жаровни. — Я вполне себе обычный. — И снова ты преуменьшаешь свои достоинства, — ухмыляется Сукуна, сощурив кровавые бездны вместо глаз. — Я давно о тебе наслышан, но никак не получилось встретиться. А тут такая удача — сам пришёл. — Если бы не босс, ноги бы моей здесь не было, — не кривя душой, заявляет Тоджи. Он бы даже пожрать в «Хэйан» не зашёл — несмотря на его немаленькую зарплату и выклянченные совершенно заслуженные премии, жрать он предпочитает в местах поскромнее. А ещё лучше — дома, дегустируя всё, что ему свалит в тарелку Мегуми. — Это неважно, — отвечает Сукуна беспечно. — Важно то, что ты полностью попадаешь под мои предпочтения. И я могу трахнуть тебя прямо сейчас, — заявляет он, не меняя лёгкости тона и выражения. — Ты наверняка бы сопротивлялся, может быть, сломал бы мне нос или руку или даже попытался пристрелить, но всё равно оказался бы подо мной. М-да. Грамота за самую необоснованно высокую самооценку отбирается у Годжо Сатору и вручается новому обладателю — Рёмен Сукуне! Просим без аплодисментов. Тут только плакать. — Так чего же ты ждёшь? — не сдерживая откровенного смешка, уточняет Тоджи. О, он бы посмотрел, как этот мудак пытается подмять его под себя. Может, он немного и уступает Сукуне в массе и уж тем более в росте, но это вовсе не гарантирует Рёмену стопроцентную победу. Это лишь гарантирует грандиозный махыч, и ради того, чтобы расквасить эту татуированную физиономию и выплеснуть непривычное и не поддающееся логике напряжение в теле, Тоджи готов начать драку хоть сейчас. Но даже в этом Рёмен его обламывает. — Жду твоей капитуляции, — с довольной усмешкой отвечает тот и наконец убирает палец со шрама. Но не успевает Тоджи порадоваться этому, как тот же палец опускается на его нижнюю губу и, оттянув её, обнажает ряд нижних зубов. — Попиздиться и выебать тебя на сухую всегда можно, а вот дождаться, когда ты сам придёшь ко мне и ляжешь на живот — слишком манящий вариант, чтобы его проёбывать. К тому же, — Сукуна стирает между ними последнее расстояние и, немного опустив голову из-за разницы роста, касается кончиком своего носа чужого, — я не могу недооценивать остроту твоих волчьих зубок. А быть твоим прямым врагом меня не прельщает — придётся тебя убить, чтобы ты не мечтал вгрызться в мой кадык. О, тут хмырь ошибается. Тоджи не нужно насиловать, чтобы заставить его желать перегрызть кому-нибудь глотку. Для этого всего лишь нужно допустить такую вероятность в принципе. — Мог бы просто сказать, что зассал, — он наконец откидывает от себя мудачью лапу и игнорирует чувство потери, осевшее на коже. — Скажу прямо: переговорщик из тебя откровенно хуёвый, а твои предложения — ещё хуёвее. Не буду даже спрашивать, откуда у тебя вообще столько уверенности, что я прибегу и прыгну на твой хуй — я не врач, чтобы разбираться в бреде сумасшедших. Но даже твоя очевидная мозговая инвалидность не смягчает мой приговор: не дождёшься. Принявший прежнюю расслабленную позу Рёмен растягивает пасть в паскудной ухмылке. — Если бы ты знал, сколько раз я это слышал, — он неопределённо взмахивает ладонью и источает столько говнистой ауры самоуверенности, что Тоджи не без иронии подумывает всё-таки вытянуть глок. — И каждый раз, каждый, — делает Сукуна акцент, — все эти недотроги оказывались у моих ног. Либо подстреленными, либо согласными на мои условия. — А, вот и нормальные угрозы, — усмехается Тоджи. Он уже успел подумать, что Сукуна совсем крышей поехал от жажды его оприходовать и даже решил отступить от некоторых канонов своей ублюдочности. Но, кажется, сверкание его задницы всё-таки не настолько ослепительно, раз в ход идут старые-добрые угрозы убийства. — Хотя угрожать мне всё-таки не стоит — ты же хочешь остаться со мной "друзьями". — В борьбе все средства хороши, — жмёт плечами Рёмен. — Безусловно, — Тоджи медленно поднимается с софы и наконец-то снова смотрит на собеседника сверху вниз, а не наоборот. — Но не в той, где борьба изначально бессмысленна. Сукуна недовольно хмыкает и выпрямляет до этого закинутую на колено ногу, широко разводя бёдра. Полы кимоно окончательно расходятся, открывая пах, и Тоджи с неудовольствием ловит себя на том, что его взгляд всё же прикипает к чужой промежности. Есть у него одна слабость — ляжки. Огромные и мясистые. Он обожает зарываться между них лицом и чувствовать, как они сжимаются вокруг его головы, сдавливают и побуждают ещё активнее всасывать чувствительную кожу в рот. Как правило, каждое такое «объятие» заканчивается тем, что его лицо поднимается выше и вжимается в мокрую промежность или твёрдый член, и Тоджи, на самом деле, любит это дело не меньше, чем когда чей-нибудь рот оказывается на его члене. Есть что-то такое в том, чтобы иметь настолько прямой контакт с самыми чувствительными частями человеческих тел. И если бы не прямо расставленные Сукуной критерии, то он, вполне возможно, получил бы нехилое наслаждение, отсасывая его толстенный хер и чувствуя на себе давление его массивных бёдер. Но, увы, не судьба. Сосать Тоджи хочет меньше, чем затем оказываться под тушей Рёмена и ощущать на себе его подавляющий контроль. Поэтому, стянув треклятое хаори не по размеру, он кидает его на пол за неимением поблизости рожи чихуахуа и, достав очки из кармана шорт и посмотрев на Рёмена через их розовые стёкла, напоследок произносит: — Раз уж ответ на предложение Годжо у тебя не изменился, а моя невинная роза никогда не станет достоянием твоей «коллекции», то считаю сегодняшние "переговоры" оконченными. Асталависта. Не дожидаясь ответа, он во второй раз за знакомство с Сукуной игнорирует базовое правило не оборачиваться к врагу спиной и направляется к выходу. Что он собирается предоставить Сатору в качестве доклада, Тоджи пока в душе не чает. Босс ясно дал понять, что доклад должен быть письменным, а не графическим («Даже если он настолько детализирован?», «Тем более, если он настолько детализирован!»), так что на новый полёт фантазии рассчитывать не приходится. По сути своей, ничего нового Тоджи так и не узнал, но сегодня он постарается быть убедительнее и всё-таки уговорить Годжо на зачистку рёкана, а не снисходительное «покажем, как не надо». Оставлять Рёмена так, как есть, не вариант. Слишком много в нём самоуверенности, которая с каждой минутой общения кажется всё более обоснованной. Размышляя об этом, но не ослабляя внутренней сосредоточенности, он уже подходит к сёдзи и протягивает руки, чтобы развести их в стороны, но останавливается, когда в спину прилетает… Нет, не пуля. Нечто похуже. — Не набивай себе цену, волчонок. Мне известно, что твоя «невинная» роза уже давным-давно не невинна. И лучше бы Сукуна выстрелил. Лучше бы он, блять, выстрелил. Когда-то давно, ещё в детстве, Тоджи узнал, что звуки — это колебания воздуха. В космосе нет кислорода, нет других газов, и звуков там тоже нет. С тех пор он начал мечтать оказаться там, где нет ничего; там, где нельзя будет услышать крики, насмешки и презрительное «отребье». На этом принципе строится и его метод с заглушением мыслей: задерживая дыхание так, что лёгкие начинают гореть, а в ушах — появляется белый шум, он перестаёт слышать что-либо ещё, кроме вакуума. Что-то ещё, кроме крови в ушах, гулкого сердцебиения и собственного: — Повтори. Пару мгновений в голове всё ещё звенит, но, как только грудная клетка опускается и с шумом выпускает воздух, до острого слуха всё же долетает издевательский фырк. — Надо же. — Раздаётся тихий скрип дерева, а затем мягкие, почти незаметные шаги опытного хищника приближаются прямиком к неподвижному Тоджи, не моргающим взглядом уставившегося на свои руки. Они всё ещё протянуты к сёдзи и почему-то кажутся чужими. — Оказывается, тебя очень легко сбить с толку. На самом деле, сбить с толку Тоджи трудно. Вывести — легче лёгкого, хотя он и редко позволяет ярости брать над собой контроль. Но привести в замешательство — это надо постараться. А Сукуна, очевидно, старается достаточно, раз знает о том, о чём за пределами клана прежде не было известно никому. — Я сказал: повтори, — холодно чеканит Фушигуро и резко поворачивается к остановившемуся позади него мужчине. Тот снова смотрит на него сверху вниз, и в его глазах плещется торжественное удовлетворение. Удивительно, как он в нём ещё не захлебнулся. — А что повторять? — Сукуна поправляет съехавшее с плеча кимоно, и золотой дракон ползёт по изгибам шёлковой ткани вместе с этим движением. — То, что я знаю, что тебя систематически поёбывали Зенины, когда ты был ещё ребёнком? Ну так повторяю: знаю. Или тебя интересует, от кого я это узнал? Ясен хуй — от кого. Наверняка у ублюдка не одна опытная крыска, и пока Годжо проводит дезинфекцию у себя, — клан Зенин спит и в ус не дует, не подозревая, что у них тоже завёлся вредитель. Но если при обычных обстоятельства Тоджи бы похлопал и поддерживающе посвистел, мол, так держать, ребятки, вынесите на свет всё дерьмо этих пидарасов, то сейчас, глядя в самодовольную татуированную рожу, он до безумия хочет самолично свернуть доносчику шею. А потом и всем, кому тот успел растрепаться. — Надеюсь, зарплатой ты своих информаторов не обижаешь, — только и хмыкает он, мысленно отдавая себе приказ успокоиться. По сути, ничего страшного не происходит. Просто одна тварь узнала о делах других тварей. А то, что Тоджи как-то фигурировал в этих делах, не имеет значения. Теперь не имеет. — Не обижаю, — усмехается Рёмен и вновь нарушает личные границы, бесцеремонно поддевая чужие очки и поднимая их выше лба вместе с тёмной чёлкой. — Но поправочка — мои информаторы не работают в клане Зенин. Всё, что мне интересно, твои родственнички преподносят мне сами. Это Зенины-то? Там у каждой собаки самооценка на уровне с Годжо Сатору, с чего бы им бегать к кому-то вроде Сукуны и… Хотя есть там одно уёбище. — Наоя? — предполагает Тоджи и чувствует, как от этого имени горчит на языке. Сукуна упоминал в прошлую их встречу, что эта змеюка однажды захаживала к нему в гости. Но однажды ли? — Он самый, — подтверждает Рёмен. Он задумчиво смотрит на чужое лицо, а затем окончательно стаскивает нелепые очки и безжалостно откидывает их в сторону, к валяющемуся на полу хаори. — Очень любит поговорить, а о тебе — особенно. Твой фанат, ты в курсе? Кто-кто, а Тоджи в курсе, хотя предпочёл бы не. Но выбора у него как-то не осталось, когда за ним по клану начало таскаться мелкое и пиздливое нечто, к семи годам не научившееся обуваться без помощи служанок и обожающее кичиться своим статусом наследника. — Когда займу пост главы, сделаю тебя своим главным помощником! — заявлял сопливый Наоя, наблюдая, как низко склонивший голову Тоджи медитативно перевязывал грязными бинтами счёсанные в кровь костяшки. Между ними было больше десяти лет разницы, а ещё мать Наои являлась официальной и одобренной женой нынешнего главы семьи Зенин, и это закладывало между сопляком и Тоджи ещё более непреодолимую пропасть. Сам Тоджи, хоть и родился от родного брата Наобито, был не чист кровью из-за матери и, давно уяснив своё положение досадливого недоразумения, отвечал Наое безразличным: — Тебе не дадут этого сделать. О том, что к тому времени, как Наоя займёт пост главы, его уже не будет в клане, он, конечно же, не говорил. В то время он ещё не был уверен в успехе своей затеи, да и Наоя, несмотря на своё необоснованное обожание к нему, наверняка бы донёс всё старшим. Но вот проходит почти двадцать лет, Тоджи всё-таки выбирается из зловонной клоаки и давно живёт по своим правилам, а сопливый двоюродный братец всё равно доставляет ему проблем. Да ещё таких, о которых знать вообще не может. — Когда это началось, Наои ещё не было в проекте, — замечает Тоджи со спокойствием, которого на самом деле не испытывает, как бы ни старался внушить его себе. — Он не должен знать об этом. Вообще никто не должен, честно говоря, но так уж вышло, что при «систематических поёбываниях», которым Тоджи подвергался в качестве самой высшей степени наказания с восьми до пятнадцати лет, частенько присутствовали зрители. Порой это были молчаливые служанки, не смеющие уходить без приказов и рассказывать кому-либо об увиденном, порой — скучающий глава клана, а иногда — презрительно морщащийся отец, чей тяжёлый и ненавидящий взгляд навсегда отпечатался в душе Тоджи. В такие минуты, когда приходилось задерживать дыхание чуть ли ни до обморока, лишь бы ничего не слышать и не чувствовать, он радовался только одному — смерти своей матери. Если бы и её заставили смотреть, как он корчился под своими мучителями, он бы точно свихнулся. И повесился бы там же, где и она. — Может быть, — легко соглашается Сукуна, отвлекая Тоджи от воспоминаний, в которых он несколько раз пытался незаметно для других закрепить верёвку на старом клёне, но всегда терпел неудачу. Он отстранённо смотрит на Рёмена и не дёргает ни единой лицевой мышцей, когда чужие пальцы во второй раз за вечер обхватывают его подбородок. — Но он знает. Думаю, после твоего ухода сплетни о том, как тебя раскладывали твои же дядюшки, стали главными воспоминаниями о тебе. Так что вряд ли твой братец не слышал их во всех подробностях. Усмешка вырисовывается на лице сама собой, хотя ухмыляться — это последнее, чего сейчас хочется Тоджи. Гораздо больше он предпочёл бы махнуть Сукуне на прощание, вдавить газ в пол на стареньком субару и, впервые за много лет доехав до «большого и красивого поместья», выкосить всех его обитателей. Без исключений и жалости. Потому что если он не был достоин сочувствия, то никто другой его тоже не заслуживает. Но он знает, что никуда не поедет. Во-первых, без подготовки таким не занимаются. Во-вторых, Зенины — древние партнёры Годжо, и Сатору явно не погладит его по головке, если Тоджи заявится к нему весь в крови и с заявлением, что боссу придётся перекраивать свои бизнес-планы с учётом изменившихся составляющих. Ну и в-третьих — он больше не собирается прятать свои клыки от стоящего перед ним ублюдка. «Прости, Сатору, но премию я отработаю как-нибудь потом», — мысленно обращается он к начальнику. Его модельное личико наверняка сморщится в гримасе досады, когда он узнает, что Фушигуро вновь пренебрёг всеми его указаниями и всё-таки развязал войну между Годжо и «Хэйан». А то, что его кулак с молниеносной скоростью впечатывается в татуированную морду, по мнению самого Тоджи, нельзя расценить никак иначе, кроме как прекращение и без того хрупкого «мира». Но у отшатнувшегося от удара Рёмена, этого наглухо отбитого упыря, очевидно, существует другая интерпретация. — Долго же ты держался, — он растягивает пасть в широченной ухмылке, обнажающей белые зубы с кровавыми разводами. Удар пришёлся по верхней губе. — Всё-таки ты и вправду особенный. Обычно другие пытаются набить мне морду уже через три минуты знакомства. — И мне не за что их винить, — тяжело дыша от ярости, выплёвывает Тоджи. Но злость всё же немного притупляется — её тушит внезапное и запоздалое понимание, что Рёмен намеренно пытался вывести его из себя. Это настолько очевидно, что Тоджи хочет выматерить самого себя. Против него используют его же методы, а он долбится в глаза и уши! Позорище! Хотя его промах тоже можно понять. Сукуна открыто заявляет ему о своём расположении и готовности ждать, когда рак на горе свистнет он приползёт к нему с открытой к экспериментам жопой, а затем ни с того ни с сего начинает настраивать его против себя же. Логики в этом никакой. И в этом, кажется, главная ошибка Тоджи — думать, что бандитская рожа хоть в чём-то логична. — Ты отлично вписываешься в мою коллекцию, волчонок, — спешит это подтвердить Рёмен, слизывая с зубов слюну вперемешку с кровью и повторяя уже сказанное ранее. — Но всё же есть в тебе один изъян — страх. Опустим обожание сына и боязнь его потери и сосредоточимся на другом. Ты почему-то думаешь, что быть снизу со мной — это то же самое, что быть изнасилованным в пиздючестве. Пальцы Тоджи дёргаются, горя от желания обхватить холодный металл глока и нажать на курок. Но он из последних сил сдерживается и с перекошенной ухмылкой интересуется: — А в чём разница? Ты же хочешь трахнуть меня, только чтобы в очередной раз доказать себе, какой ты крутой ебырь-террорист, и почувствовать надо мной власть. Так чем же это отличается от моих дядюшек? Только тем, что долбиться ты хочешь во взрослого мужика, а не в ребёнка? — Разница в том, — отвечает Сукуна, ребром ладони утирая не останавливающуюся кровь, — что я не собираюсь тебя ломать. Во-первых, потому что это невозможно — иначе бы ты уже давно развалился и не стоял бы сейчас передо мной; во-вторых — я желаю обратного. Я вижу в тебе почти идеального человека и хочу убрать это «почти». Только представь, как ты заживёшь, когда перестанешь оглядываться на прошлое и отпустишь всю хуйню из него. — Слушай, да ты не тем занимаешься, — присвистывает Тоджи, откровенно веселясь. Угольки злости в нём вдруг потухают, потому что — ну правда — как можно злиться на умственно отсталых? Он, конечно, не святой и грешит разбросанными тут и там «ты чо, аутист, что ли?», но это вовсе не значит, что он будет злиться на реальных аутистов. — Тебе в сексологи нужно было идти — так красноречиво расписывать, что я стану другим человеком, если начну разводить свои ноги, а не чужие, не каждый сможет. А дойти до этой мысли в принципе — не сможет, наверное, вообще никто. Кроме этого перееханного. — Впишу приёмы в своё расписание, — фыркает Сукуна, но в глазах его сверкает абсурдная серьёзность. — Можешь выёбываться сколько влезет, но я видел твою морду, когда ты смотрел на оттраханного Накамуру. Заметил всё-таки, падла. — И что же тебе сказала моя морда? — вскидывает брови Тоджи, на самом деле не очень-то и желая слышать ответ. Он его и сам знает. — Что тебе это кажется знакомым, — щурится Сукуна. — Что ты не понимаешь, как кто-то может получать от всего этого наслаждение, потому что сам ты — страдал. Ладно. Возможно, только возможно, Тоджи всё-таки недооценил мыслительные способности этого мудилы. — Никак не пойму, — не подтверждает, но и не опровергает он чужие слова, — тебе-то вообще какое дело? Зачем Рёмен пристал к нему? Почему не может выбрать кого-то другого? Того, кого не нужно отшлифовывать и ждать. Того, кто не заламывает любовникам руки, как только те игриво дотрагиваются до него сзади. Того, для кого секс — это не вечное доказательство, что теперь он — главный. — По сути — никакого, — спокойно отвечает Сукуна, слизывая новую каплю крови. — Но моё увлечение — находить способных бойцов и превращать их в лучших. Переманивать тебя к себе толку нет — по роже вижу, что всё равно не согласишься. А вот знать, что именно я сломал твою многолетнюю защиту и показал, как может быть по-другому — вот что приносит мне удовольствие. Тоджи морщится. — Говоришь так, словно я уже сдался, — замечает он, ощущая, как всё внутри, только недавно успокоившееся, вновь закручивается тугой спиралью. Плохой знак. Так бывает, когда он слишком много сдерживается, и если не уйти сейчас, то одним ударом татуированная сволочь не отделается. А это наверняка приведёт к тому, что и самому Тоджи тоже достанется. И вот этого он себе позволить точно не может — обещание Мегуми беречь себя ещё теплится на языке. Да и Сатору, опять-таки, расстроится. А когда он расстраивается, он не только убирает нолики из зарплаты, но и становится ещё более невыносим, чем обычно. А за это с Тоджи спросит уже Сугуру. Поэтому, не дожидаясь от окровавленной рожи новых гениальных высказываний, он безмолвно обходит Рёмена, наклоняется и подбирает с пола свои очки. Хоть они и ублюдские, он отдал за них пятьсот иен и дарить местному ценителю искусств не собирается. Как и ценитель искусств — не планирует оставлять последнее слово не за собой. — Ты ещё не сдался, — низко мурлычет он, и выпрямившийся Тоджи вдруг понимает, что не заметил, когда Сукуна оказался к нему настолько близко. — Но ты уже стоишь ко мне спиной. А это — первый звоночек. Нет, думается до хруста сжавшему очки Тоджи. Это не звоночек. Это уже ебучая сирена.

***

Второй «звоночек» настигает его на следующий день. Расписав боссу сухой, но подробный доклад, в котором акцент падает на подозрительно близкие взаимоотношения Рёмена и Зенин Наои, Тоджи выпрашивает себе пустяковую, но стопроцентно кровавую миссию и укатывает на неё на целый день. Ему необходимо разгрузиться. А для этого ему обычно нужно кого-нибудь убить. Да, очень нишевое увлечение. Можно было бы, конечно, обойтись менее кровожадными способами, но ни подвалы со стрелковыми тирами, ни спарринги с другими бойцами давно уже не приносят его сознанию разгрузки, а телу — желанной лёгкости. Целясь в мишень, он знает, что за ней не стоит чья-нибудь голова, а укладывая соперника на лопатки и сжимая руку на его шее — он каждый раз напоминает себе, что её нельзя сворачивать. В зачистках всё иначе. Во время них нет необходимости беспокоиться о чьей-то жизни, кроме своей, а ещё приятно немеют пальцы и мышцы, пока взгляд препарирует всех жалких крыс, не пожелавших сдаться клану Годжо и сейчас в панике бегающих по складу. Происходящее напоминает отстреливающемуся Тоджи какую-то нелепую и старую компьютерную игру, и он даже почти слышит незамысловатый мотивчик фоновой музыки в голове, но её заглушают звуки выстрелов, чьих-то криков и падения тяжёлых тел. А ещё мысли, искажающие незнакомые лица статистов на те, что никак не вытравливаются из памяти. Вот прицел наводится на какого-то шрамированного бугая, за которого в игре ему бы наверняка дали какой-нибудь не шибко полезный гримуар, но Тоджи не видит его лица. Вместо него — его брат, Джиничи. Старше на пять лет и законный ребёнок, он был один им первых, кто показал Тоджи его место в семье и кто сначала просто приходил посмотреть на «наказания», а затем, в свои шестнадцать-семнадцать, — присоединился к их исполнению. Но в отличии от дядюшек, братец по какой-то причине был нежнее, и потому Тоджи убивает игрового статиста с фантомным лицом Джиничи с одного выстрела, не мучая. «Персонажам» же с физиономии Наобито, Оби или отца он сначала простреливает запястья, пытающиеся сделать ответные выстрелы, затем — печень и лёгкие, и только в конце, подойдя поближе — сердце или мозги. За них он получает скилл «Почти-что-душевный-покой» и отправляется на поиски «главного босса». Им оказывается до последнего скрывающийся за подчинёнными бугаяка с еблом Рёмена, за которым закреплён вожделенный артефакт «Похуй-плюс-похуй». В Тоджи не пищит ничего, похожего на голос совести, когда он спускает в него целый магазин. Под непрекращающимся дождём из пуль от прежде цельного, способного на движение и жизнь тела очень быстро остаётся только кровавое месиво. Тоджи всматривается в него достаточно долго, чтобы то начало всматриваться в него, и от пришедшей в голову мысли, что этот алый напоминает ему жадные рубиновые глаза, ему хочется сплюнуть. Какого хуя он продолжает думать об этом придурке? И тем более о его глазах? Хотя глазёнки у Сукуны и впрямь запоминающиеся — почти такие же впечатляющие, как глаза Сатору. Но если небесная прохлада способна подарить обманчивый покой, то красное зарево — сразу обещает инквизиционные костры. И неудивительно, что Тоджи оказывается в эпицентре охоты на ведьм — зеленоглазым, как он, всегда не везло. Даже «Похуй-плюс-похуй» тут бессильно. — Всё нормально? — косится на него Сугуру, когда они сталкиваются в коридоре главного офиса. Тоджи, даже не потрудившийся снять с себя броник и всё остальное обмундирование, покрытое запёкшейся кровью, дёргает щекой и так же искоса смотрит на бывшего напарника. С тех пор, как Сугуру стал парнем (или игрушкой? Тут хер поймёшь) Годжо, их совместные миссии свелись к минимуму. Сатору явно опасается, что его ненаглядный, не раз и не два оказывающийся на члене Тоджи, вспомнит былое и не удержится, вновь сунув свою слишком ухоженную для убийцы ручку в чужие штаны. По этой причине, завуалированной под «вы слишком опытные, чтобы работать вместе всё время, давайте вас разделим», видятся они теперь редко, и Тоджи про себя удивляется, как человек может поменяться всего за неделю. Сугуру буквально светится. Он всегда был красив, его фиалковые раскосые глаза, хитрый изгиб тонких губ и лисьи повадки с первого дня привлекли внимание Фушигуро, но то, как Гето выглядит сейчас — не идёт ни в какое сравнение. Неужто и правда влюблён? От этой мысли почему-то становится гадко. Это не ревность, потому что Тоджи, хоть и трахался с Сугуру множество раз, не испытывает к нему ничего, кроме похоти. Скорее, чувство, сдавливающее грудь и плотным комком подымающееся по горлу, можно назвать… завистью? Тоджи достаточно узнал о Сугуру за время их миссий и редких, но откровенных разговоров по душам, и давно сделал вывод, что тот такой же, как и он. Расчётливый, прагматичный и не впускающий в свою жизнь ничего и никого лишнего. Сугуру даже как-то признавался, что не знает, как это — любить, и что не может до конца понять чувства Тоджи к его давно умершей жене. Получается, напиздел лисёнок. Всё он понимает. Просто не позволял себе этого, закрывшись в кокон и выстроив привычный и безопасный для себя образ жизни. А сейчас, найдя того, кто смог этот кокон размотать, отбросил свои принципы и кинулся в чужие объятия, наплевав на страхи и тревоги. И вот это злит Тоджи больше всего. Потому что сам он так не может. — Всё заебись, — скалится он и, повинуясь кислой ярости и ещё бурлящему в крови адреналину после перестрелки, закидывает лапу на плечо Гето, придвигается и шепчет тому прямо в ухо: — Не хочешь через часик забежать в какой-нибудь лав-отельчик и получить смачный отлиз? Свет в образе Сугуру мгновенно тухнет, как и доброжелательность во взгляде. — Нет, спасибо, — с колючей улыбкой отвечает он, без труда скидывает с себя чужую руку и, отодвинувшись, очень тихо добавляет: — Если ты ещё не понял, то я встречаюсь с Сат… с господином Годжо. И это серьёзно. Тоджи хочется ответить, что серьёзными могут быть только повреждения, но так как они уже очевидно имеются в мозге Сугуру, лишь жмёт плечами и хмыкает. — Понял. Тогда, — он прибавляет шаг, заставив мимо проходящую девушку с подносом, заставленным чашками с кофе, вздрогнуть и с ужасом взглянуть на него, — прими к сведенью, что другие могут воспользоваться этой серьёзностью. Сугуру нагоняет его с хмурой складкой между бровей. — Ты про Рёмена? — уточняет он. Тоджи насмешливо улыбается. — И не только. В конце концов, влюблённый босс — это босс, из которого можно вить верёвки. Причём не только Сугуру, но и посторонним. Главное знать — как. А Тоджи как раз из ведающих. — Чот я заебался, — разминая затёкшую шею, с широким зевком тянет он, от чего читающий его доклад Сатору морщит хорошенький носик. — Ты сам напросился на это дело. Замечание справедливое, но неприятное. Тоджи взялся за эту миссию, рассчитывая накормить своих внутренних демонов и отправить их в спячку. Но эти суки не только не улеглись на боковую, но ещё и не нажрались. В теле по-прежнему чувствуется желание бить или бежать, а на задней стороне шеи — печёт ожог от драконьего дыхания. И если прогнать его не помогло даже двое суток без сна и кровавая баня, то остаётся только один способ. — Да, но не рассчитал сил, — с притворной досадой мычит Тоджи. Силёнок в нём, на самом деле, хватит ещё на пару зачисток, но боссу об этом знать необязательно. — Старый я стал, немощный, — он театрально кряхтит и хватается за поясницу, вызывая в аквамариновых глазах скептичное «Актёр из тебя, как из меня балерина». — В общем, не дадите завтра выходной, начальник? Светлые брови Сатору удивлённо ползут вверх. — Выходной? — переспрашивает он, а затем, получив кивок, присвистывает. — Ты, похоже, действительно устал, раз просишь отгул, а не премию. Тоджи и правда практически никогда не просит выходные. Они у него, конечно, есть, даже два в неделю, но очень часто случается, что они сгорают в экстренном вызове в офис или срочном задании. Тоджи не особо обижается, потому что за сорванные выхи требует с Годжо дополнительную плату, а тот, скрипя зубами, каждый раз выплачивает её, но в редкие моменты даже ему нужен день без чужих заданий. И сейчас — как раз такой момент. — Одно другому не мешает, — нахально ухмыляется он. — Можно сделать выходной за счёт компании. — Можно просто послать тебя нахуй, — хмыкает Сатору, ни капельки не удивляясь его попытке привести всё к своей выгоде. Задумчиво пожевав губу, он в конце концов качает головой. — Нет, завтра ты мне нужен. Съездишь кое-куда. Ну конечно, компания с многовековой историей же развалится, если Тоджи хоть раз не придёт на работу. Всё на нём, всё на нём! — Досадно, но ладно, — тяжело вздохнув, разыгрывает он смиренность, но тут же приободряется. — Тогда пусть завтра со мной поедет Гето. Босс мгновенно мрачнеет. — Зачем он тебе? А смотрит-то как, смотрит! Если бы эти светлые глазёнки могли замораживать одним только взглядом, Тоджи бы уже наверняка превратился в ледышку. — Ну как же, — он разводит руками, не сдерживая небольшой ироничной усмешки, — я же устал, рефлексы не те, удар не тот. Вдруг меня ранят? Или вообще убьют? В таком состоянии без напарника никак нельзя, а с Гето мы как раз очень хорошо сработались. Настолько, что могли ебаться прямо на задании. Порой в засаде Сугуру от скуки опускался лицом на его ширинку и давился членом, пока Тоджи оставался начеку, но чаще они полноценно трахались уже после того, как завершали дело. Их не смущало ни то, что всё приходилось делать либо стоя, либо на грязном бетонном полу или земле, ни то, что они были потными и грязными. Лисица, конечно, тот ещё модник-огородник и приверженец секса после душа на шёлковых простынях, но, тем не менее, накрывало его каждый раз первым и кончал он всегда чуть ли не без прямой стимуляции, наслаждаясь весом навалившегося на него тела и как это тело вдалбливалось в него, не щадя. В процессе последнего такого траха им и позвонил Сатору, и если бы тогда Тоджи знал, что это приведёт беззастенчиво стонущего в трубку Сугуру к тому, что тот влюбится в босса, то он бы сбросил звонок. Ну а хули? У него отобрали самую удобную дырку из всех, что у него была, имеет он право обижаться или да? Впрочем, выгоду из этого во всех смыслах странного союза он тоже для себя выскребет. Как и во всём и всегда. — А знаешь, — тянет Годжо спустя минуту молчания, стуча пальцем по виску и словно что-то припоминая, — кажется, я перепутал. Точно! Завтра ты мне не нужен. Можешь отдыхать. Вот так бы сразу. — Благодарю сердечно, — Тоджи прикладывает руку к груди и склоняется в излишне пафосном поклоне, за который тут же платится прострелом в копчике. Допизделся. — Иди уже, — машет на него ладонью Сатору, откладывая листок с его новым докладом в сторону и беря другой из высокой стопки на краю стола, которая, кажется, никогда не заканчивается. — Выспись и отожрись. Увижу завтра где-то, кроме супермаркета или парка — прострелю ногу. Ах, Тоджи бы полюбовался, как эта куколка, стреляющая только по большим праздникам, пытается попасть по его ноге или вообще куда-то. Хотя рядом с ним наверняка будет Сугуру, и вот он-то попадёт. Хоть и не с первого раза. — Не переживайте, босс, — мурлычет он уже в дверях и посылает поднявшему голову мужчине воздушный поцелуй, — завтра я отдохну и наберусь достаточно сил, чтобы трахнуть вашего лисёнка послезавтра. Ответом ему служит мигом высунутый из стола ствол и выстрел. К несчастью для Сатору, реакция Тоджи оказывается быстрее пули, а дверь кабинета, которую он молниеносно захлопывает перед своим лицом, — пуленепробиваемой. До дома он добирается быстро, минуя ещё не начавшийся собираться затор на дороге. По пути заезжает в супермаркет, затаривается всем, что Мегуми обычно выкладывает из корзины со своим фирменным осуждающим взглядом, и, захлопнув за собой входную дверь, наконец позволяет себе долгий, протяжный выдох. — Я дома, — шепчет он, хоть и знает, что в квартире пусто. Но не сказать этого не может — Мегуми потребовался год, чтобы приучить его произносить «Я дома» и «Я ухожу», и теперь это нечто, что вбито в Тоджи так же, как и любовь к сыну. Но, как бы он ни любил его и как бы ни скучал по сыну, сейчас он рад, что Мегуми не здесь. Тот бы явно не одобрил стеклянный перезвон из пакета и долго-долго смотрел бы на то, как его отец быстро вскрывает саке и вливает в себя всю бутылку, не закусывая. Такого шоу стены этой квартиры не видели уже десять лет — с тех самых пор, как Тоджи бросил бухать. Хотя бросил — громко сказано. Бросают что-то резко, чтобы это что-то упало и разбилось, а завязка Тоджи длилась дольше, чем время падения стакана из его руки. Но главное, что он этот стакан всё-таки отпустил. Предлогом к этому послужило понимание, что с пьяной рожей и горой банок из-под пива вместо мебели свою пригодность, как родителя, доказать опеке вряд ли получится. Поразмышляв над этим, Тоджи решил перенести пьянки за стены дома, но так как времени куда-то идти стало в несколько раз меньше, то и попойки постепенно сократились. Это повлекло за собой болезненное наблюдение: Мегуми, понемногу начавший подпускать его к себе, закрывался и сникал всякий раз, когда горе-папаша всё-таки заваливался на порог квартиры со стеклянными глазами и шлейфом перегара. Малец не реагировал так даже тогда, когда он возвращался весь в крови, и это осознание стало для Тоджи персональной кодировкой, продержавшейся больше десяти лет. Но вот его код взламывают, и всё начинает гореть в пламени инквизиторских костров, поджигаемых выползшим из пещеры драконом. Непременно с алыми глазами. — Ну, — хрипит он в пустоту кухни, отставляя последнюю опустошённую бутылку в сторону и наконец чувствуя в голове долгожданную тишину. Почти что космическую. — Хотя бы не торчу. В клане Зенин с малых лет приучают к тому, что быть наркоторговцами — это долг, а быть нариками — позор. Тоджи на всю жизнь запомнил, как в семь лет его накачали какой-то дрянью, от которой он отходил неделю, и только то, что так поступали абсолютно со всеми, чтобы отбить всякое желание пробовать в дальнейшем, притупляло ненависть в его груди. Её притупляет и шесть бутылок саке на голодный желудок. Тоджи несколько минут пялится на грязный стол и свои руки, сжимающие края столешницы, а затем, слегка покачнувшись, нетвёрдой походкой плетётся в спальню. Он знает, что от него несёт, как от помойки, и утром он наверняка пожалеет, что завалился на чистые простыни прямо в обуви, но сейчас ему откровенно и чистосердечно похуй. То ли заработанный ещё днём артефакт наконец срабатывает, то ли два дня без сна и алкоголь выбивают из него всякое желание двигаться и думать, но накрывшая его отрешённость — это именно то, чего он так хотел. Даже яркий закатный свет, стелящийся по полу прямиком до кровати и гнусно слепящий глаза, не злит. Тело впервые за очень долгое время кажется лёгким и почти невесомым, а веки — наоборот слишком неподъёмными, и сон накрывает Тоджи прежде, чем сумерки накрывают город. Ему снится время, когда он ещё жил в клане. Сухое, нагретое солнцем дерево, запах хвои, стук гэто по вымощенным камнем дорожкам и собственный голос, спрашивающий: — Меня накажут? Голос звучит тихо и безэмоционально. Тоджи прекрасно осознаёт, что спит, и с азартом пытается определить, сколько ему лет в этом сне. Судя по тонкой и грязной руке, за которую его ведёт человек, раньше тренировавший его боевым искусствам, — не больше двенадцати. — Это решать не мне, — не оборачиваясь, недовольно отвечает мужчина, а Тоджи, наблюдающий за всем этим глазами маленького себя, думает, какой же этот мужик лицемер. Не решает он, как же. Если бы мудак не отводил его к главе или отцу, те бы и не знали о его ошибках и, соответственно, не наказывали. Удобно верить в собственную непогрешимость. Всегда сидящие у приёмной служанки со склонёнными головами молча раздвигают сёдзи. Тоджи успевает заметить, что одна из них кидает на него наполненный болью и сочувствием взгляд, прежде чем его затаскивают в помещение и сёдзи с громким звуком соединяются обратно. Приёмная оказывается такой же, как он её запомнил. Хотя ещё бы не, ведь этот сон — порождение его больной фантазии. Поэтому и выражение усталой брезгливости на лице Наобито, и вздох Джиничи, и цыканье отца — всё такое же, как и было. Такое же, как он уже успел пережить. — Опять? — спрашивает глава, обращаясь к мужчине, держащему Тоджи за руку. Последний хочет заметить, что правильно не «опять», а «снова», но в этой галлюцинации взрослый он, очевидно, просто наблюдатель, а не действующее лицо. — Да, — подтверждает мужик и, получив от Наобито скупой кивок, отпускает мальчишескую руку, тут же отходя назад. Но не покидая комнату. Конечно, как же пропустить такое занимательное представление? Не теряя времени, его-ребёнка подводят к взрослым, после чего глава клана лениво взмахивает рукой и призывает Джиничи тронуться с места. Кожа его младшей копии покрывается мурашками. Тоджи хочет сказать ему не ссать и быть мужиком. Но, если совсем уж честно, больше всего он хочет просто проснуться. Потому что чем больше он смотрит на Джиничи как на реального, а не фантомного, порождённого далёкими воспоминания, тем больше сдавливает горло. Чем больше грубых и мозолистых пальцев на его небрежно оголённой коже, тем больше тёмных пятен перед глазами. И чем сильнее ощущение, с которым его голые колени вдавливаются в татами, тем сильнее в нём желание закричать. Но Тоджи не кричит. Ни маленький, ни большой. Ни тогда, когда горячая ладонь ложится на талию и проводит ниже. Ни тогда, когда кажется, что дать знать о боли — значит подставить себя под ещё большую боль. В такие моменты время всегда предательски останавливается. Замедляется и тянется, как смола. Или как ниточка слюны, потёкшая из уголка рта, в который бесцеремонно вталкиваются пальцы, ищущие влагу для подготовки. Тоджи не хочет подготовки. Он вообще ничего из этого не хочет. Не хочет чувствовать горячее дыхание в шею, не хочет чувствовать вес чужого тела. Не хочет ощущать, как горят кончики пальцев, скребущих по татами и пытающихся зацепиться хоть за что-то. Не хочет снова понимать, как это больно. Как страшно. Как невыносимо. Он больше не понимает, что всё происходит не по-настоящему. Он плачет, сжимает губы, искусывает их в мясо и тихо-тихо скулит, когда вспышки боли простреливают до головы. В мыслях на повторе «когда-это-закончится-когда-это-закончится», а каждая мышца напряжена, пытаясь уменьшить боль. Но боли становится только больше, когда он пытается отползти и получает пинок по лицу от вставшего перед ним отца. Пелена слёз застилает взгляд, не даёт нормально рассмотреть чужое-родное лицо, хотя Тоджи и без прямого подтверждения знает, сколько холодного презрения плещется в похожих на его глазах. В отчаянии ему хочется спросить: за что? За что ты меня так ненавидишь? За что ты так поступаешь со мной? За что мне всё это? — Просто за то, что существуешь, — вдруг раздаётся над самым ухом, и Тоджи широко распахивает глаза, не понимая, откуда здесь взялся этот голос. Он пытается обернуться, но тяжёлое разгоряченное тело, навалившееся на него со спины, придавливает своим весом и не позволяет этого сделать. Сбитый с толку Тоджи опускает взгляд на свои руки, которые теперь выглядят большими и привыкшими к убийствам, и понимает, что всё остальное тело тоже ощущается привычным и сильным. С той лишь разницей, что сейчас оно испытывает слишком сильное… удовольствие? Какого хуя? — Предполагаю, что моего, — снова усмехается этот голос, и Тоджи решает, что даже если ему позволят, то он не станет смотреть в эту рожу. — Ты так хорошо сжимаешься на нём, волчонок. Неужели настолько приятно? Нет — первое, что хочется ответить Тоджи, и блять, да — то, что почти срывается с губ, когда он осознаёт себя медленно покачивающимся над расстеленным футоном от неспешных, но глубоких толчков. Сукуна трахает его неожиданно нежно. Придерживает за талию одной рукой, другой поглаживает напряжённые бёдра и прижимается широкой грудью к вспотевшей спине, одновременно всасывая в рот кожу на задней стороне шеи. В нём нет сухой грубости, нет брезгливой торопливости и безразличия к удовольствию своего партнёра. С каждым его движением притихший Тоджи чувствует, как приятно и сладко тянет в животе. И как это, оказывается, не больно — когда хочешь всего этого сам. Но подождите. Разве Тоджи хочет? Он просыпается с этой мыслью и не успевает её переваривать так же, как и его желудок не успевает переваривать выпитое саке. Оно выходит вместе с желудочным соком и льётся даже через нос. На пару мгновений Тоджи кажется, что вот ещё немного — и он сдохнет, но проходит несколько бесконечно долгих минут обнимания с унитазом, и становится ясно, что жнец снова не заберёт его душу. Даже жаль работягу. Тоджи слишком много раз был на пороге смерти и каждый раз в итоге выкарабкивался, чтобы не заебать своего ангела смерти. — М-да, — глубокомысленно изрекает он в потолок душевой кабины, уже смывая с себя грязь, кровь и блевотину. — Ну и хуета. Ему давно не снился клан. Кажется, в последний раз года три назад, но тогда Тоджи просто отмахнулся и не стал придавать этому событию никакого значения. Раньше его подсознание часто подкидывало подобные приколы, изводя и заставляя не спать по несколько ночей, и это быстро привело его к выбору: либо глушиться таблетками, либо послать всё нахуй. А так как колёса влияли бы на его активность и на реакцию, без которой на работе из него быстро сделали бы решето, то выбор оказался очевиден. И много лет он жил прекрасно. Слышал фамилию Зенин и не ощущал в себе практически никакого отклика. Только что-то зудело на подкорке, как зажившая рана, которая чешется, но которую лучше не трогать, и Тоджи, прекрасная зная об этом, не подковыривал её. Зато Рёмен не стал щадить его нежных чувств и расковырял всё до мяса. Тоджи вот вообще ни разу не впечатлительный. Он с малых лет повидал такое, что многим не повелось увидеть даже на закате жизни, так что его психика привыкла к жести настолько, насколько это вообще возможно. Его не преследуют кошмары с избитыми и убитыми им людьми, не мучает совесть за то, как он зарабатывает им с Мегуми на жизнь и что после ночи с партнёрами он сливается из номеров быстрее, чем эти самые партнёры очухиваются после секс-марафона. Единственное, что его долгое время действительно беспокоило, — это вина перед сыном и перед скончавшейся женой. Но и она постепенно затихла, успокоенная улыбками Мегуми, его редким смехом и ещё более редкими, но от того ещё более ценимыми объятиями. Поэтому фиксация его сознания на желании татуированной рожи трахнуть его не может не привести к неутешительному выводу: Тоджи это, нахуй, задело.

***

Задело настолько, что весь следующий месяц он чувствует себя старым расстроенным пианино, на котором пытаются сыграть «Концерт №3» Рахманинова, а получают только дрыньк-дырыньк и пуньк-пуруньк. Примерно то же самое он слышит и из уст босса, когда тот в очередной раз топит свои мозги в сладкой вате и вместо одобрения на убийство вновь отдаёт ему приказ наведаться в «Хэйан». — Я так скоро разорюсь, — скрывая истинную величину своего раздражения, бурчит Тоджи, но всё равно послушно забирает рубиновую папку с «рекомендациями к действиям», которую, как и обычно, даже не откроет. Сатору недоумённо смотрит на него из своего неизменного положения в кресле и переспрашивает: — Разоришься? Ты что, жрёшь там? Догадка предсказуемая и логичная, но далёкая от правды. Во-первых, если бы Тоджи и ел в рёкане, то не заплатил бы ни иены, либо записав всё на компанию Годжо, либо на счёт хозяина заведения в уплату потрёпанных нервов. Во-вторых, он не идиот хавать в месте, где в любое блюдо и в любое питьё могут подсыпать яд или афродизиак. Ну и в-третьих… — Нет, — отхмыкивается он и суёт папку под подмышку. — Но чтобы туда зайти, мне приходится подзатариваться. Понимания на лице босса не прибавляется, но Тоджи даже не выстёбывает его за это. В конце концов, откуда Сатору знать, что при каждом своём визите к татуированной образине он устраивает облавы на секонды и собирает такие аутфиты, что все модники с Харадзюку должны падать ему в ноги и умолять о курсе по подбору стиля? По листочкам в папке на нём должен сверкать неизменный классический костюм, который числится за ним в компании и обновляется по необходимости, но Тоджи предпочитает хранить его до чёрного дня. Который, впрочем, не за горами, если судить по тому, как всё чаще и заметнее дёргаются мускулы на морде Рёмена при виде его нарядов. Должен же Тоджи быть красивым на своих похоронах, верно? Вот пусть костюмчик и хранится для этого события. Хотя нет, стоп. Он же кремироваться собирался! И почему нельзя умереть два раза? Или быть похороненным разными способами? — Я боюсь даже предполагать, о чём ты думаешь с такой странной улыбочкой, — передёргивает плечами Сатору, выводя Тоджи из размышлений, позволят ли распилить его хладный труп напополам и одну часть сжечь, а вторую — закопать в земле. — В любом случае, на что бы ты ни тратился, а о дополнительном финансировании для этих встреч можешь даже не мечтать. Хватит и того, что бензин тебе оплачиваем. — Звучит так, как будто я ваш бензин ворую, — фыркает Фушигуро, хотя именно этим он и занимается. «Хэйан» находится не так уж далеко от главного офиса, из которого Тоджи всегда ездит в рёкан. Но он был бы не он, если бы упустил возможность содрать с начальника больше и не устроить ему сцену с «Вы вообще видели цены на заправках? Конечно нет, вы вообще на цены не смотрите и сами никогда не заправляетесь! Грабёж средь бела дня! А у меня, между прочим, сын!». Выслушивать его стенания означало бы отложить встречу со своим ненаглядным Сугуру, который то и дело написывал боссу и отвлекал его от рукоплесканий Тоджи, так что Годжо, конечно же, сдался. Побухтел, поцыкал, но всё равно сообщил в бухгалтерию, чтобы «жмоту, да, Фушигуро который» выдали карту на дополнительные расходы. — И не только бензин, но и моё время, — вздыхает Сатору и откидывается на спинку кресла. — Иди уже, пока пробок нет. Рёмен тебя уже поди заждался. Тоджи не успевает остановить гримасу отвращения, которая сопровождается мысленным и режущим слух «брыньк» всей ладонью по клавишам. — Босс, — он ловит на себе слишком невинный и чистый взгляд, который не должен принадлежать такому человеку, как глава клана Годжо. — Когда мы его уже кокнем? Прекрасное лицо покрывается тонким налётом досады, но босс неумело пытается скрыть её, насмешливо интересуясь: — А ты что, всё-таки боишься его? Если бы не договор, по которому Тоджи не имеет права применять насильственные методы по отношению к нанимателю, он бы непременно познакомил эту хорошенькую головушку со стеной. Или разбил её о пианино, чьё дрынчание в голове становится всё громче и фальшивее с каждым днём. — Вы же знаете, что нет, — отвечает он, глядя в голубые глаза. Хочется добавить, что если кто-то тут кого-то или чего-то боится, то это сам Сатору, который со своими бабками давно мог сделать себе лазерную коррекцию зрения, но всё откладывает это, боясь боли и продолжая ходить в линзах. Но Тоджи не хочет переводить тему. Сатору непременно этим воспользуется, а это точно не то, чего он добивается. Ему нужна прямота. И босс, тяжело вздохнув, наконец снисходит до неё. — Я хочу избавиться от этого ублюдка не меньше твоего, — голос звенит от раздражения, ритм которого отстукивает по столу длинный палец. — Но с учётом всего, что вылезло… — он неопределённо взмахивает другой рукой и ненадолго замолкает. Резюмирует: — Ты и сам знаешь. Конечно, Тоджи знает. Он, как-никак, напрямую участвовал в том, чтобы это «всё» вылезло. За последний месяц он успел не только перерыть все самые захудалые и убогие секонд-хенды, но и копнуть глубже в странную и подозрительную связь Рёмена и своего сопливого кузена. Разобравшись во всём, Тоджи также понял, откуда же росли ноги у чужой самоуверенности — немудрено возомнить себя хуй пойми кем, когда тебе лижет яйца и покровительствует такой клан, как Зенин. Хотя фактически клан не при делах. Между Зенин, Годжо и Камо давно закреплён договор о сотрудничестве и невмешательстве в дела друг друга, которые, однако, не должны затрагивать интересы других компаний тройки. Весь подпольный и пропахший кровью преступный мир Японии условно поделён между ними, и если в нём появляется новая часть, то она либо уничтожается, либо добровольно поглощается тем кланом, на чьей территории она выросла. Рёкан «Хэйан» и всё, что за ним скрывается, решает процветать на земле Годжо. Ни Камо, ни Зенин не имеют прав ни трогать его, ни как-либо поддерживать. Любое вмешательство расценивалось бы как предательство и объявление войны. Но клан Зенин и не вмешивался. Вмешивался только Наоя. Как и предполагал когда-то Тоджи, эта гадюка выросла слишком ахуевшей. С раннего детства привыкнув к высокому статусу и тому, что перед ним не приклонялся разве что отец, Наоя чересчур поверил в себя. Не дожидаясь смерти старика, он за его спиной организовал себе преданную свиту и, пользуясь бабками и статусом своей фамилии, творил всё, чего требовала его гнилая душонка. Одним из его капризов и стал Рёмен. Тоджи точно не знает, как эти двое познакомились и спелись учитывая неприязнь большой ящерицы к мелкому ползучему гаду, но факт остаётся фактом: дела Сукуны так долго скрывались от глаз Годжо не без помощи Наои. Тот покровительствует Рёмену в обход закона трёх кланов, ведь действует от своего имени, а не рукой главы Зенин, и срать хочет на всех недовольных. Даже крыса, которую таки выловили в компании Годжо две недели назад, по итогу оказывается его, а не Рёменовской. Действующий же глава клана на недавнем собрании лишь пожал плечами и отбрехался, что знать не знал о «проделках» сынишки и пообещал «обязательно с ним поговорить». Тоджи на собрании не присутствовал, но охранявший босса Сугуру передал ему, что старикашка откровенно переигрывал. — Сам же наверняка и спонсирует его хотелки, — презрительно фыркнул он, наблюдая за тем, как Тоджи мутузил «грушу» ногами. Тренировочный зал уже был пуст и жил лишь приглушённым светом, скрипом голых ступней по мату и звуками тяжёлых ударов о боксёрский мешок. — По бумагам они чисты и невинны, предъявить прямо нечего, но если мы решим надавить на Рёмена сильнее… — Гето замолчал, дождавшись, когда Тоджи закончит связку нескольких быстрых выпадов, получив которые любой мог спокойно отправиться к предкам, и продолжил тише: — Зенины наверняка расценят это как оскорбление, нарисуют новые бумажки, по которым «Хэйан» был их территорией, и начнут с нами войну. Им просто нужен достойный повод. Тоджи не сдержал скупой усмешки. Порой Зенинам никакого повода и не нужно. Им просто нравится портить чужие жизни. Хорошо хотя бы, что Сатору позволил ему не идти на этот парад лицемерия. Даже не видя своих родственничков почти пятнадцать лет, за последние недели он и без личных встреч успевает вспомнить, насколько всех их ненавидит. За это спасибо галлюцинациям, называемым снами. — Тоджи, — выводит из мыслей голос босса. Фушигуро поднимает невольно опущенную голову и натыкается на внимательный взгляд, в переливах которого виднеется… беспокойство? Да ну, быть не может. — Странно это спрашивать у тебя, но… С тобой всё нормально? В первую секунду Тоджи хочется обернуться и проверить, не стоит ли за ним кто-то, к кому действительно может относиться этот вопрос. Потому что к нему он может относиться только как пришитый к пизде рукав. То есть никак. И всё же босс смотрит именно на него, обращается конкретно к нему, и во вторую секунду в горле почему-то першит. — Естественно, — хмыкает он через это странное чувство. Он ведёт плечами, и от этого движения позабытая под подмышкой папка выскальзывает и с глухим звуком падает на пол. Босс иронично вскидывает бровь. — Ну, может, немного не досыпаю, — с неудовольствием признаётся Тоджи, наклонясь за папкой и ловя тёмные точки перед глазами. И когда это закончится? Месяц уже эти мушки летают от любого резкого движения. Должны уже были съебаться. — Чем же ты таким по ночам занимаешься, что не спишь? — издевательски растягивает губы Сатору. Тоджи бы ответить, что не его это собачье дело, но Годжо, кажется, и сам это чувствует, поэтому спешно говорит: — Впрочем, не важно. Выглядишь в любом случае паршиво. Можешь не ехать сегодня к Рёмену. Лучше вали домой и отоспись. Попроси Мегуми заварить тебе успокаивающий чай и сделать массаж — должно помочь. Тоджи тихо прыскает. — Это так вас обхаживает Сугуру после работы? — уточняет он и тут же получает подтверждение в виде вспыхнувших ушей босса. Какой же он всё-таки простак во всём, что касается этой лисицы. — Не твоё дело, как и кто друг друга обхаживает, — огрызается Сатору и резко разворачивается в кресле так, что Тоджи становится видна только высокая кожаная спинка. — Не надоела тебе ещё эта тема? — А вам Сугуру ещё не надоел? — ответно интересуется тот. Он до сих пор не может поверить в то, что эти двое реально встречаются. Со всеми этими слащавостями, свиданиями на яхтах (куда припахивают и самого Тоджи, кстати говоря (нужно было не рассказывать, что у него есть лицензия, но уже поздно)), звёздами в глазах и обожанием, искрящимся между ними. Всё это настолько не сочетается с тем Сугуру, которого он знал ещё недавно, и с тем господином Годжо, которого тот изображает в этом кабинете, что Тоджи предпочитает думать, что просто сходит с ума, а не сталкивается с настолько абсурдной реальностью. — А тебе не надоело строить из себя непробиваемую скалу? — вдруг спрашивает босс. В этот момент Тоджи даже рад, что тот отвернулся и не видит, как сильно дёргается его щека. — В каком плане? — В любом, — отзывается Сатору спокойно. Он всё ещё не разворачивается и продолжает чуть тише, чем начал: — Все мы люди, какие бы должности не занимали. У каждого свои слабости, приоритеты и соблазны. И поверь: я знаю, что мне нельзя ни к кому привязываться, что я не должен никого выделять, что всё, что от меня требуется — исполнять свой долг как наследника клана Годжо. Ты понимаешь меня как никто другой, потому что вырос в похожей системе. И именно поэтому ты должен понимать, почему мне не надоест Сугуру. И именно поэтому я понимаю, что ты такой же человек, как и любой другой, а не машина для убийств, которой пытаешься казаться в моих глазах. Чужие слова сливаются с гулом в ушах. Тоджи даже не пытается применить свою тактику с отключением сознания и погружением в космическую тишину. За прошедший месяц она ни разу не сработала. А сейчас не сработает и подавно. Тонкие кукольные пальчики Сатору только что прошлись по нескольким клавишам его расстроенного пианино и извлекли из него жалобный, неприятный слуху звук. Губы даже обжигает желанием рассказать ему всё-всё, что заложено в этой убогой мелодии, но Тоджи, сжав кулаки, вовремя себя останавливает. Какая глупость. Нечего ему рассказывать. Может быть, Сатору и правда понимает его в какой-то степени, потому что Годжо недалеко ушли от Зенинов. Но Сатору рос прямым наследником, никогда не знавшим голодовок, обжигания рук кипятком и насилия, пережитого Тоджи. По статусу он ближе к Наое, и именно поэтому он никогда не поймёт того, что именно только что сыграл на его боли. — Я понял, — бесцветно произносит он. В затылке слегка покалывает. — Могу идти? — Иди, — разрешает Сатору, но добавляет, когда Тоджи уже почти закрывает дверь: — Не загоняй себя. Хотя бы ради Мегуми. «Каким предсказуемым я стал», — с самоуничижительной улыбкой размышляет Тоджи, уже садясь в машину и кидая мимолётный взгляд в зеркало заднего вида. Из отражения на него смотрит непривычно осунувшееся и бледное лицо. Кожа отливает нездоровой сероватостью, тусклая и потемневшая под глазами, а сами глаза — не горят прежним блеском. Губы кажутся тоньше, а если провести по ним пальцами или языком, то легко почувствовать, насколько они сухие и потрескавшиеся. Невесёлую картину дополняет трёхдневная щетина, и ухмыльнувшийся своему жалкому отражению Тоджи думает, какой же Сатору наивный. Если бы Мегуми жил с ним, тот бы не просто давно заварил ему чаёк и помял плечики — сынуля бы его вовсе из квартиры не выпустил в таком виде. Обычно Мегс следит не только за своим внешним видом, но и за опрятностью отца, на которую тот малодушно и частенько забивает, но сейчас Мегса нет. Тот по-прежнему живёт в снятой и продлённой ещё на месяц квартире и, хоть уже и ходит на занятия, послушно не возвращается в родную квартиру без дозволения Тоджи. Сам Тоджи до безумия скучает по маленькой колючке, но позволяет себе встречи только когда тоска становится совсем уж невыносимой и когда он ещё похож на человека. В остальное время они поддерживают связь в переписке или по звонкам, и Тоджи не хочет думать, сколько раз за последний месяц разбудил своего ребёнка, хрипло прося его что-нибудь рассказать или просто молча «повисеть». В первый такой раз Мегуми перепугался и начал требовать признания, где он и не умирает ли. По его мнению его папаша мог звонить ему в три часа ночи и просить о такой бессмыслице только потому, что истекал кровью и хотел услышать его в последний раз. — Я всегда хочу тебя слышать, — не согласился Тоджи с лёгкой улыбкой. От разгоревшегося между ними спора то, из-за чего он и схватился за трубку, начало медленно, но неумолимо отступать. — Не сомневаюсь, — фыркнул Мегуми, уже давно не звуча сонливо. — Но пап… — Тоджи закрыл глаза и сжал пальцами корпус смартфона, желая услышать этот «пап» наяву, а не искажённым телефонной связью. — Правда, что случилось? — Ничего, колючка, — успокоил он и, перевернувшись на спину, посмотрел в тёмный потолок спальни. По нему ползли искажённые тени, похожие на смеющиеся и капающие слюной зубастые пасти. — Просто дурной сон. Тогда он ещё надеялся, что это пройдёт. Что больше ни разу он не проснётся весь в холодном поту и не будет стирать невольные и унизительные слёзы со щёк. Что не будет в несвойственной ему панике шарить рукой по полу в поисках упавшего телефона и тяжело дышать в динамик, отчаянно прислушиваясь к дыханию по ту сторону и успокаиваясь только минут через десять. Он надеялся, что хотя бы раз кольцо его кошмаров разомкнётся, но за последний месяц было всего пару ночей, когда бы он не видел заевший в сознании сон. В нём почти никогда и ничего не менялось. Снова его вели к главе, снова служанки смотрели с жалостью, снова отец пинал по лицу. Иногда вместо Джиничи на нём был дядя или глава, иногда — все вместе. Каждый раз Тоджи убеждал себя, что это сон, что на этот раз он не поддастся страху и боли своей маленькой версии. Но из раза в раз всё происходящее ощущалось настолько реальным и ужасным, что грань плыла и смазывалась, как смазывалась кровь на его бёдрах, как смазывались с лица пот и слёзы. А затем вся боль резко исчезала и появлялся он. Рёмен смотрел на него прямо и жадно. Стёртая в первой части кошмара грань между настоящим и выдуманным шла за Тоджи и в продолжение, и он не помнил, что спал. Не помнил и данных себе обещаний сопротивляться и не отдаваться чужой воле. И в принципе не понимал, почему должен сопротивляться, если ему так хорошо. Рёмен брал его по-разному. Сзади, навалившись своей здоровенной тушей на спину, или стоя, прижав к стене. Порой укладывал его грудью или лопатками на низкий письменный столик, который ломался в процессе. Но чаще всего — драл на футоне, примостившись между широко разведённых ног и позволяя «волчонку» вгрызаться в свою шею. Каждый такой сон Тоджи осознавал себя уже насаженным на чужой член и потом, проснувшись и отойдя от первой половины кошмара после разговоров с Мегуми, мог только гадать, как они пришли к этому. Дрались ли или всё было добровольно? Сам он себя растягивал или позволил сделать подготовку Сукуне? Сосал ли он таранящий его член перед тем, как тот вошёл в него, или нет? И главное — почему ему вообще всё это нравилось? «Недотрах», — пришёл он к выводу через неделю сна по три часа в сутки. И сам удивился, как не додумался до этого раньше. С того времени, как Сугуру закутил с боссом, Тоджи ни с кем не спал. Не потому, что оплакивал потерю постоянной дырки, а потому, что ему было откровенно в лом. За почти год напарничества с лисицей он привык, что не было нужды в поиске партнёра, ведь сексуальный аппетит Гето мог измотать даже его, а когда Гето решил остепениться членом Годжо, — просто махнул рукой. И очевидно — зря. Вон какая хуета в голову полезла. За месяц он затащил в койку несколько крупных парней с работы и нашёл парочку ребят с нужным телосложением в клубах. С последним парнишей ему особенно повезло — тот оказался до неприличия похож на блядского Рёмена. Такие же розовые пряди, похожая посадка глаз и бровей, тот же пылкий взгляд — но светящийся светом, а не преисподней. Тоджи выебал его по-собачьи, представляя, что выпирающие лопатки на широкой спине принадлежали нахальной паскуде, а стонущее лицо, вжатое его рукой в подушку, — испещрено линиями тёмных татуировок, безвкусных и одновременно запоминающихся. Он толкался в приятную тесноту, слушал хриплые, не наигранные стоны наслаждения, но сколько ни пытался, сколько ни жмурился — не смог до конца внушить себе, что пацан, представившийся Юджи и годящийся ему в сыновья, — это Сукуна. Рёмен бы никогда не отдался так просто. Никогда бы не перевернулся послушно на живот, не отвечал бы на мокрый и жадный поцелуй не поспевая за темпом и движением чужого языка. Он бы целовал, даже жрал Тоджи в ответ, и наверняка не лежал бы под ним, а нависал сверху, широко и победоносно скалясь. И то, что эта мысль теперь вызывает в нём усталость, а не ещё недавнюю злость, заставляет Тоджи прикрыть глаза и подумать, как сильно переоценивает его Сатору. Ничего из себя он не строит. На это у него больше нет сил.

***

Стены «Хэйан» видели достаточно его «луков». Каждый из них был заранее составлен и подвержен корректировкам в силу отсутствия тех или иных деталей образа, но, тем не менее, производил нужный эффект. В них Тоджи смотрелся в изысканном рёкане как корова в церемониальном зале Императора, и естественным желанием свидетелей сего кощунства было пристрелить эту корову. Самого Тоджи тоже хотели пристрелить — правда, обычно только грозились это сделать, а потом массировали переносицу и кидали в него кимоно. Но леопардовый полушубок, который он натянул на голый торс и всё равно вспотел, а также идущие к нему в комплект розовые джинсы и остроконечные крокодиловые сапоги, всё-таки заставили Рёмена выхватить пушку и сделать предупреждающий выстрел, едва не задевший ухо Тоджи и подтвердивший его теорию бронебойности фейковых сёдзи. В остальных же случаях Рёмен реагировал куда сдержаннее, а в последние их встречи и вовсе не предложил ему накинуть что-нибудь сверху, просто махнув рукой и хмыкнув: — Нет смысла заставлять тебя снимать или прятать эти тряпки. — Он проницательно заглянул в уставшие зелёные глаза и расплылся в самодовольной улыбке. — Ты уже снял с себя что-то гораздо интереснее. Но Тоджи не снимал. С него это сорвали. Как сорвали с его памяти засохшую корку, скрывавшую гнойную рану под названием Зенин; как сорвали маску насмешливого превосходства, за которой казалось простым и лёгким прятать любую постыдную слабость. Как сорвали его с цепи, но вместо того, чтобы дать возможность показать силу и приклонить чужую голову к земле, издевательски пообещали и залечить рану, и подарить возможность обходиться без маски. В очередной раз проходя под ториями рёкана, Тоджи усмехается собственным мыслям. Кто бы мог подумать, что предложение трахнуться, которых в его жизни были десятки, настолько выбьет его из колеи. Хотя Рёмен, конечно, не просто предложил. Он задел за живое. В отличии от других, желавших, чтобы Тоджи был снизу и в итоге оказывавшихся там вместо него, татуированная паскуда не довольствуется предположением, что он просто боится боли от члена в заднице. Сукуна прекрасно понимает, что человек, с юношества работающий наёмным убийцей и переломавший с десяток костей, боится не самой боли, а того, за чем она следует — слабости. Того, чего Тоджи не может себе позволить. Если он будет слабым, значит — будет жалким. Будет жалким — будет и неспособным постоять за себя. Не постоит за себя — почувствует боль. И это не та боль, которая пройдёт с остановкой крови и срастанием костей и мышц. Эта боль въестся в память, в остатки души и гнилого сердца, и Тоджи не уверен, что сможет дождаться, когда и она покроется защитной плёнкой. Но и ждать, когда его отпустит, он тоже больше не может. Он спит по два-три часа в сутки. А если есть задания — и вовсе обходится без сна, надеясь, что усталость наконец свалит его с ног. И она действительно валит, но всегда с одним и тем же исходом — кошмаром, после которого Тоджи больше не может уснуть, сколько бы ни пытался. Штатный врач же, удивлённый его приходом, на приказ выписать ему какие-нибудь колёса, которые никак не повлияют на его реакцию и выносливость, смог предложить только простенькие снотворные, но Тоджи от них лишь отмахнулся. Всё, что перечислил ему док, он уже испробовал — нихуя не помогло, а некоторое и в конец лишило и без того скудного отдыха. — Тогда… — замялся молоденький врач, поглядывая на развалившегося на кушетке пациента с беспокойством. Очевидно, не за его жизнь, а за свою. Репутация Тоджи в компании Годжо убежала далеко вперёд реальности, и большинство простых работяг вроде этого парнишки или простой секретарши побаивались его. — Скажите, вы догадываетесь, почему у вас случилось такое резкое и сильное нарушение сна? Тоджи дёрнул уголком рта со шрамом. Догадывался ли он? О, ничуть. Ни единого предположения. — Допустим, — всё же протянул он лениво и прикрыл веки. Больничная койка казалась слишком удобной и обманчиво обещающей покой. Паренёк промычал в ответ что-то нечленораздельное и защёлкал компьютерной клавиатурой. — Это связано с физическим состоянием или ментальным? — задал он следующий вопрос. Расслабившийся Тоджи приоткрыл один глаз. — А какая разница? — Разница… есть, — с заминкой, словно изначально желая сказать «вы дебил, что ли?», ответил врач. — Если вас беспокоят какие-то физические недомогания, которые могут быть следствием старых травм или сбоев в гормональной системе, то я направлю вас на полное обследование. Но если физически вы чувствуете себя как обычно, то… — он посмотрел на нахмурившегося мужчину и быстро отвёл взгляд, пряча его за монитором. — У вас очень тяжёлая работа. Многие из ваших коллег ходят к психотерапевтам, в этом нет ничего… Тоджи резко сел. Голова закружилась от хронического недосыпания, в горле встал ком, но голос остался твёрдым, когда он ответил: — Физически со мной всё нормально. — По крайней мере, было до того момента, когда усталость не встала в один ряд с его обычным «заебись». — Но к мозгоправу я ни ногой, можешь даже не распинаться. Во-первых, он прекрасно знает, какие лекарства назначают эти коновалы. С их колёсами он, может, и начнёт спать, но о нормальной работе можно будет забыть до тех пор, пока он не почистится. А во-вторых — он не допустит копания в своей башке. Один вот, с татуированной рожей и задницей, покопался своими грязными лапищами, и что из этого вышло? Очевидно, что нихуя хорошего, раз Тоджи, который обычно попадал на больничную койку только тогда, когда его органы вываливались из брюха, добровольно пришёл на приём. К тому же, зря. По итогу паренёк не смог посоветовать ничего, кроме успокаивающих чаёв, медитаций и побольше отдыха, и Тоджи, уходя, уже знал, что ничего из этого ему не поможет. Это как советовать боящемуся высоты избегать этой самой высоты, при этом зная, что он всё равно с ней столкнётся. Уж лучше дать бедолаге сертификат на прыжок с парашютом, чем ждать, когда его ёбнет паничка в каком-нибудь сраном лифте. В прыжке-то он точно перестанет бояться. Ну а если получит разрыв сердца, то что ж. Хотя бы не будет мучиться. Тоджи вот точно больше не собирается. — У меня есть условия, — заявляет он, резко распахивая сёдзи в чужой кабинет. Все работники «Хэйан» уже давно его знают и потому без препятствий пропускают в закрытое для гостей крыло, хотя обычно ему не дозволяется шляться одному без присмотра карманной чихуахуа. Сам же чихуахуа, судя по выпученным фиолетовым глазёнкам, за это обязательно раздаст подчинённым пизды, но перед этим — выльет весь особенно концентрированный яд на внезапного гостя. — Какого хуя ты тут забыл? — шипит он, подскакивая на месте и на мгновение закрывая своей тощей фигуркой половину лица Рёмена, сидящего за своим излюбленным письменным столиком. Другую половину расслабленной морды Урауме закрыть не удаётся. — Твой босс отменил встречу, так что ты тут… — Я не отменял, — холодно обрывает Тоджи и по-хозяйски проходит на середину комнаты. С неё он лучше видит, как глаза Сукуны заинтересованно прищуриваются, останавливаясь на нём. — Сгинь, — обращается он к обомлевшему от его наглости подсосу. Тот несколько раз безмолвно открывает и закрывает свою пискалку, а затем, не оборачиваясь к хозяину, наставляет на Тоджи тонкие иглы, которых в его пальцах ещё мгновение назад не было. Тоджи видел их при первой встрече и давно выяснил, что помимо хорошего поклона и кулинарного мастерства, благодаря которому «Хэйан» и слывёт одним из лучших заведений города, шестёрка Рёмена также владеет неплохими навыками убийства. А именно — отравлением. Быстрым, незаметным и смертоносным. Как не повезло карлику, что у Тоджи тело, устойчивое к большинству самых популярных ядов. Но прежде, чем глистёнок успевает метнуть в него свои колючки, его останавливает спокойный приказ: — Урауме, уйди. Карлик растерянно оборачивается к своему господину. Сукуна медленно откладывает толстую кисть, влажно блестящую на конце от чернил, и, сложив пальцы в замок и умостив на них широкий подбородок, тяжело смотрит на чихуахуа. Тот мгновенно вздрагивает, словно прочтя в этом взгляде особую угрозу, рвано кланяется и всё же послушно покидает помещение, напоследок успевая кинуть смазано-удивлённый взгляд на Фушигуро. Последнему бы задуматься, почему мелочь так на него вылупилась, но, если честно, сейчас ему на это откровенно плевать. Всё его внимание — на Рёмене. Сегодня тот выглядит более расслабленным, чем обычно. Мудила в принципе никогда не показывает, что его что-то тревожит или напрягает, всегда кривя губы в усмешке и с ленцой глядя на всё из-под слегка прикрытых век, но сейчас его рожа отражает так много благодушия, что Тоджи сразу понимает: догадался. И о том, почему он здесь, и о том, что заставило его сюда прийти. Экстрасенс, блять. Но почему-то этот экстрасенс прикидывается идиотом и, чуть склонив голову к плечу, деловито интересуется: — Так и с какими условиями ты пришёл? Держу в курсе, что прошлые я запомнил — ты повторял их каждую встречу, как попугайчик. Или твой босс наконец обзавёлся мозгами и понял, что обещанные им подачки никому не всрались и что я никогда не соглашусь на его изначальное предложение, сколько бы он ни старался мне поднасрать? Как бы прискорбно это ни было, но упырь бьёт в цель. Годжовское «а пососать ему не завернуть?» уже давно стало «а теперь сосём мы». Ничего из привычных методов, исключая зачистки, на Сукуне не работает. Тот одинаково плюёт и на рейды, и на убийства своих людей, и на колоссальную потерю товара, которую вовсе и не теряет — сеть связей Наои оказывается куда шире, чем предположили аналитики Годжо в начале, и то, что представлялось им огромной потерей, на деле — лишь крупинка в чужих возможностях. Тоджи даже не удивится, если на самом деле это не Рёмен на поклонении у Наои, а змеюка в ногах у перееханной паскуды. Братец с детства был склонен к тому, чтобы находить себе идола и поклоняться ему, а Рёмен с его силой, стойкостью и аурой подавления как раз выглядит как тот, кому можно возвести алтарь. И как тот, кто нашёптывает на ухо самоубийственные идеи, толкая в пропасть твёрдой ладонью. — Нетушки, новых условий от Годжо не жди, — наконец хмыкает Тоджи и сам делает шаг в разверзшуюся перед ним бездну, заявляя: — Я пришёл со своими условиями. Наверное, это в первый раз, когда он, а не Сукуна, соскакивает с темы работы. Но, справедливости ради, сегодня Тоджи здесь и не ради не её. И Сукуна, фыркнув в ладонь и выпрямив спину, тоже перестаёт делать вид, что не понимает цели его визита. — Знаешь, — тянет тот с паскудной ухмылочкой, от которой у Тоджи всегда чешутся кулаки, — про то, что ты не придёшь ко мне сам, ты говорил то же самое — что я не дождусь. И что не появишься передо мной в нормальной одежде — тоже. Не заболел ли ты часом, волчонок? «Волчонок» хотел бы отбриться привычной колкостью, но ни одна хоть мало-мальски достойная мысль не приходит в пухнущую от усталости голову. Да и чем тут крыть? Он действительно говорил, что не придёт — а в итоге приходит. На своих двух, не под конвоем, даже не по приказу босса. Сатору ведь освободил ему вечер от расчерченной тёмными линиями рожи, а Тоджи вместо того, чтобы отправиться домой и смотреть передачу про пингвинов, выбирает набивший оскомину маршрут и заходит на территорию врага без пушки и предварительной подготовки. «Бля», — мысленно стонет он, когда до него запоздало доходят слова про «нормальную одежду». Он ведь припёрся в чём был! В адекватном виде! Вот почему чихуахуа так странно посмотрел на него и почему морда Рёмена светилась таким расположением. Они ведь ещё ни разу не видели его в простой чёрной футболке, тёмно-зелёных джогерах и в носках без дополнительной вентиляции в виде дырок на большом пальце. Не костюм-тройка, конечно, предписанная компанией, но разница с ковбойской шляпой в тандеме с камуфляжным рыбацким костюмом — колоссальна. И будь Тоджи в состоянии драматизировать, он бы обязательно театрально схватился за сердце и пустил скупую мужскую слезу о своём похеренном имидже и разрушении плана «довести татуированную паскуду до инсульта своим видом», но он не в состоянии. Всё, на что его сейчас хватает, — это мысленно отвесить себе леща за оплошность, подойти к чужому столику и, устало опустившись напротив хозяина рёкана, прямо заглянуть ему в глаза. — Первое, — говорит он, игнорируя вопрос про своё здоровье, состояние которого благодаря Сукуне и без того отображается на его осунувшемся лице, — ты перестаёшь пасти меня и тем более моего сына. И гарантируешь, что ни один волосок не упадёт с его головы по твоей воле или воле Наои. — Тебе не кажется, что о делах Наои тебе нужно говорить с самим Наоей? — скосив ухмылку на одну сторону, спрашивает Сукуна. При этом он не строит невинный вид и не отрицает слежку, и Тоджи далеко не в первый раз задумывается: на скольких же ещё людей Рёмен тратил столько же сил, сколько на него? Информаторы, потрёпанные нервы, открытая вражда с кланом Годжо. Классная же у него всё-таки жопа, раз столько стоит. — Я эту тварь видеть не хочу, — с ядовитой усмешкой отвечает он на вопрос о кузене. Если он встретится с Наоей, то непременно свернёт ему шею. А это ой как нехорошо для союза трёх кланов. Причиной превращения обычной гадливости в ненависть для него стала новость о «каком-то додике», подкараулившим его сына после школы и настойчиво звавшим того «познакомиться с семьей отца». Мегуми уже давно в общих чертах знал, что из себя представляют Зенины и какое у отца отношение к ним, поэтому лишь ядовито улыбнулся на "заманчивое" предложение и отбрил его холодным «у моего отца из семьи — только я». Тоджи выслушал эту историю с непроницаемым выражением, ни на грамм не отражающим вспыхнувшей в нём ярости, и про себя порадовался, что у братца хватило инстинкта самосохранения, чтобы не сделать глупостей. Ведь если бы Наоя действительно захотел, он бы легко затолкал Мегуми в машину и наплевал и на свидетелей в лице чужой подружки (Кугисаки Нобары, как выяснил Тоджи), и на любое оказанное сопротивление. Но у Наои, очевидно, атрофировались не все извилины, раз он догадался, что если будет настойчив, то живым — нет. Тоджи непременно пришёл бы по его душу и размазал братца по стенке так, что пришлось бы делать ДНК-тест, лишь бы установить личность кровавых ошмётков. Вообще удивительно, что Зенины игнорировали его существование почти двадцать лет. В первое время они ещё пытались найти его и вернуть (или просто устранить), но Тоджи достаточно хорошо подготовился, годами скрываясь от них на самом дне преступного мира, так что семейка довольно быстро плюнула и вернулась к своим более важным делам. Наверное, глава и отец надеялись, что он просто подох где-нибудь от пули или отбитых почек, но Тоджи не просто не сдох, но и смог построить неплохую карьеру анонимного убийцы и зажить в своё удовольствие. Так прошло несколько кроваво-увлекательных лет, а затем в его жизни появилась та, ради которой он захотел измениться. Для которой оказался готов на простое, человеческое счастье. Но как и всё хоть немного хорошее и светлое, счастье рядом с ним не задержалось. Жена умерла, остались лишь сын и горько-сладкие воспоминания, и Тоджи несколько лет не мог оклематься и стать опорой не только для себя, но и для Мегуми. А потом он пошёл работать в компанию Годжо. В начале на прошлого его главу, не заключая постоянного контракта, затем — и на Сатору, чей хорошо подвешенный язык сумел наобещать с три короба и чьи пальчики быстро подсунули ему договор о найме на десять лет. К счастью, все обещания кукольного босса выполнялись, и неприкасаемость семьи Фушигуро для клана Зенин — в частности. Но, опять-таки, Наоя — не весь клан, хоть и выражает его истинные намеренья. И Тоджи обязательно начистит его змеиную рожу, когда закончит все свои основные дела. — Хорошо, — выводит из размышлений согласный хмык Сукуны. — Я повлияю на этого идиота. Что-то ещё? Даже не скрывает своего авторитета? Хотя не то чтобы этот мудак хоть что-то и когда-то скрывал. — Никто не узнает о том, что произойдёт, — ставит своё следующее условие Тоджи. Слова кислят на языке, напоминая, что с каждой секундой всё меньше шанса сдать назад, но не то чтобы Тоджи собирался это делать. Иначе бы вообще рта не открывал. — Ну, кроме чихуахуа и какой-нибудь служанки, — добавляет он, поразмыслив. Урауме скорее всего и без прямого заявления догадался, за чем он здесь, а уборкой ни Сукуна, ни тем более сам Тоджи заниматься точно не будут. — Мне позвать нотариуса для составления договора о неразглашении? — изгибает широкую бровь Рёмен, издевательски щерясь. Лучше уж для составления завещания. Мало ли, вдруг сердце всё-таки остановится. — Необязательно, — оскабливается Тоджи в ответ, не обращая внимания на слегка ускорившийся пульс. — Буду надеяться на твою порядочность и что ты помнишь про остроту моих зубов. Если он когда-нибудь услышит хоть намёк на связь с паскудой, хоть одно подозрительное слово в свою сторону, то не будет разбираться. Просто приедет в «Хэйан» и задушит его хозяина голыми руками. Если, конечно, не сделает этого раньше по приказу босса или любой другой причине. — Хочешь сохранить образ загадочности? — Сукуна заводит руки чуть назад и, опираясь на них, с весёлыми искрами в глазах рассматривает мужчину перед собой. — Многие годами ждут, чтобы попасть ко мне в койку и потом растрепать эту новость всему свету, а ты, как и всегда, сама скромность. Но так уж и быть, — вздыхает он с притворной досадой, — сохраню эту тайну и пронесу её с собой до конца своих дней. — Если продолжишь и дальше выёбываться, то конец твоих дней наступит гораздо раньше, чем ты думаешь, — замечает Тоджи, но без особой концентрации язвительности. С каждым произнесённым словом свинцовая тяжесть, перекатывающаяся по мышцам и туманом стелящаяся в обычно чистом сознании, ощущается всё сильнее, и он спешит закончить: — И третье… — Не дохуя ли условий для одного траха? — раздражённо перебивает хмырь. — Или у тебя очко золотое, раз я его выкупить должен? Ну конечно, классика жанра. Сам клинья подбивал, сам в постель затащить хотел, а как простынь постелили — первый от гондонов и отказывается. Хотя сам и есть гондон. — Последнее условие должно тебе понравиться, — обещает Тоджи с многозначительной ухмылкой, а затем резко смахивает все бумаги, кисточки и чернильницу со столика и усаживается на него под потемневшим взглядом Сукуны. Тот явно хочет достать откуда-нибудь пушку и таки воплотить в жизнь все свои многочисленные угрозы, но Тоджи, подцепив широкий подбородок пальцами и цепко поймав гневный взгляд своим, опережает его, хрипло шепча: — Я отсасываю тебе. Здесь и сейчас. То, как медленно, но неотвратимо бандитская рожа переходит от ярости к глупому ступору, могло бы вызвать приступ хохота или попытку сфоткать эту физиономию на память, но телефон Тоджи остался в машине, а ржать в лицо обмудка, который сейчас будет драть его, — слишком недальновидно даже для такого самоубийцы, как он. Поэтому он просто молча смотрит на Рёмена, пока тот, проморгавшись, не перехватывает его руку и, дёрнув его на себя, не шипит прямо в растянутый в ухмылке рот: — Ты прав. Мне нравится. Они больно сталкиваются зубами. Настолько больно, что перед глазами Тоджи на секунду вспыхивают разноцветные искры. По крайней мере, он предпочитает думать, что это от боли, а не от ощущения, как большой и мокрый язык вталкивается в его рот и тут же начинает в нём хозяйничать, посылая по телу жаркую волну. Сукуна не целует, а жрёт. Его ладони, огромные и сухие, обхватывают лицо, сжимают щёки и ощутимо давят пальцами на кожу, не позволяя сдвинуться и уйти от яростного напора. Тоджи едва может дышать, не то, что сглатывать копящуюся во рту слюну, и совсем скоро та начинает бежать по подбородку, который Сукуна быстро-быстро облизывает перед тем, как снова ворваться между широко распахнутых губ. Невольно голову посещает мысль, что он всё-таки прав — пацанёнок, которого он трахнул на прошлой неделе и который преступно похож на Рёмена, сильно не дотягивает до упыря. Юджи целовал его нежно, с юношеской пылкостью и застенчивостью, пока Тоджи пытался завязать с ним войну, и хоть в итоге и было приятно, то, что делал сейчас с ним Сукуна, — отзывалось в груди гораздо большим одобрением. Но всё же у пацана проклюнулся потенциал. Надо бы встретиться с ним ещё раз, не зря ведь Тоджи, игнорируя собственное правило не трахаться с одними и теми же людьми дважды, взял его номер и даже обещал позвонить. Чуйка редко подводит его в отношении тех, в ком сидит скрытая тёмная сторона, и он не собирается упускать шанс хорошенько повеселиться. — Эй. — Ощутимая пощёчина выводит его из мыслей, и Тоджи, быстро моргая, расфокусировано смотрит на недовольную морду вблизи собственной. — О чём ты, нахуй, смеешь думать, пока я тебя засасываю? Да о чём угодно, думается Тоджи со странным весельем. Можно хоть о скидках на тампоны, хоть о покупке четырёхколёсного велосипеда. Всё лучше, чем размышлять о языке, облизывающем твои гланды. Но ему и самому не нравится, как быстро и хаотично его сознание отключается от действительности. Виной ли тому хроническая усталость и тотальный недосып или же это защитная реакция подсознания, заранее ставящего блоки перед тяжёлым для себя испытанием, но Тоджи в любом случае хочет быть в адеквате и иметь контроль над ситуацией. Хоть какой-то. А потому, усмехнувшись и влепив Сукуне чуть более сильную затрещину, чем тот ему, кусает сбитого с толку бандюгу за нижнюю губу, тут же широким мазком зализывает закровивший укус и, резво отклонившись назад, как ни в чём не бывало отвечает: — О том, как ты будешь скулить подо мной. Глаза Сукуны угрожающе сужаются, а ноздри — наоборот расширяются. Ну бычара! Тоджи мимолётно вспоминает свою первую реакцию, когда увидел эту рожу на снимке, и как тогда подумал, что с такой даже посрать рядом не сесть — очко в горошек сожмётся. Хотя срать им вместе и не придётся. Они тут собрались для другого мероприятия. — Ничего не попутал? — низким, рокочущим от раздражения голосом интересуется Рёмен, хватая Тоджи за ворот футболки и дёргая его немного вниз. Фушигуро всё ещё сидит боком на письменном столике, и да хранят боги тех, кто сделал такую крепкую мебель. — Это ты будешь скулить подо мной, — рычит Сукуна во влажные от слюны губы. Те неудержимо дёргаются наверх. — То, что я дам себя трахнуть, не означает, что я буду скулить, — как маленькому поясняет Тоджи. Он накрывает сжимающие ткань пальцы своими и с силой тянет их от себя, чтобы затем толкнуть Сукуну в грудь, наконец сползти со столика и оказаться подле выбешенного владельца «Хэйан». Тоджи медленно скользит взглядом по смуглому лицу с проступившими желваками и исказившимися линиями татуировок и, приблизившись к Сукуне так, словно тот в любой момент может дыхнуть в него огнём, тихо, почти что ласково добавляет: — А вот то, что ты захнычешь от моего отсоса — это я гарантирую. По разукрашенной морде пробегает мелкая судорога. Сукуна на секунду прикрывает глаза, будто призывая себя к спокойствию, а затем, приоткрыв веки и поймав мшистый взгляд своим, уточняет: — Зачем пытаешься вывести меня? Интересный вопрос! Знал бы ещё кто на него ответ. Может быть, Тоджи просто нравится бесить уёбка (и это безусловно так), а может, он просто хочет, чтобы Рёмен был зол и не вёл себя с ним так, как во сне. Вполне бережно и человечно. Так, как с Тоджи никогда не были в реальности, беря и втолковывая, что он не достоин другого отношения. Так, как привычно. — Чтобы жизнь малиной не казалась, — только и хмыкает он, обращаясь то ли к себе, то ли к Сукуне, и нетерпеливо разводит чужие колени. Если при каждом своём прошлом визите в «Хэйан» Тоджи изъёбывался с одёжкой и вынуждал чихуахуа идти за валидолом, то Сукуна всегда представал перед ним в одном и том же амплуа — в дорогущих традиционных одеждах, расшитых всевозможными узорами и орнаментами. Исключения составляли разве что первая и вторая их встречи, при которых чмырь был голышом, но Тоджи их не засчитывает. Всё равно все шёлковые, атласные и хлопковые ткани накидывались Сукуной на нагое тело, так что, считай, тот почти всегда был в секунде от полного обнажения. И если раньше это его бесило и вынуждало быть в вечной готовности отпрянуть от извращенца, то сейчас Тоджи даже рад, что ему не приходится возиться с кучей слоёв, предписанных правилами. Он лишь подцепляет полы гладкого бордового шёлка, украшенного воспаряющими птицами феникса и струящегося по чужим бёдрам, и пах Рёмена тут же обнажается, выставляя на обозрение толстую длину полу вставшего члена. — Завёлся от поцелуя, как малолетка, — не сдерживает едкого комментария Тоджи, за который тут же получает крепкую хватку на затылке. Отросшие тёмные пряди больно оттягиваются назад, и это служит неплохим напоминанием записаться к парикмахеру. — Не я, как малолетка, жажду насадить свой рот на чей-нибудь хер, — скалится Сукуна и, отодвинувшись немного назад, чтобы было побольше места для действий, с силой давит на чужую голову. — Ну же, позволяю исполнить твоё условие. Соси. Тоджи сдерживает в себе порыв вдарить по ненавистной роже, ложится грудью на пол и всё-таки опускает взгляд на ещё более покрасневшую плоть. В обществе почему-то принято думать, что тот, кто делает приятно, — лох. Но Тоджи с этим категорически не согласен. Лох это тот, кто считает, что его ртом пользуются, тогда как на самом деле это он пользуется чужими промежностями. Это он контролирует ситуацию, наслаждение партнёра и степень стимуляции. Это он решает, кончит вторая сторона или нет, и это он может всё оборвать и превратить в катастрофу, если захочет сжать зубы сильнее. И в этом, думается Тоджи, когда он наконец склоняется над терпко пахнущим членом Рёмена и на пробу касается губами головки, и есть истинная причина его предпочтений. Свойства человеческой памяти поистине удивительны. До этого месяца, до того, как ему начали сниться кошмары о прошлом, он совершенно не помнил, что один из дядюшек однажды захотел поиметь его рот. Воспалённое сознание просто вычеркнуло это из воспоминаний, как что-то, чего с ним никогда не случалось, но сейчас Тоджи на сто процентов уверен, что действительно чуть не откусил ублюдку стручок, когда тот ткнул им ему в губы. После этого никто из клана больше не пытался изнасиловать его таким образом, а его психика, похоже, восприняла минет приемлемым и не вызывающим триггеров. Приемлемым. Даже сейчас Тоджи не ощущает отторжения и желания сомкнуть челюсть вокруг окончательно затвердевшей длины и только сильнее зарывается между чужих ног. Смуглая кожа под его пальцами горит огнём, а ладони на пробу скользят по упругим бёдрам, задерживаясь на тёмных линиях, обхватывающих толстые ляжки. Тоджи слегка меняет положение и выдыхает на вставший во всю длину член, и тот мгновенно одобрительно дёргается ему навстречу. Ну что за прелесть, а. Неужто так сильно хочет оказаться у него за щекой? — В следующий раз хоть помойся, — советует он тихо и, не дожидаясь ответа, утыкается носом в пульсирующий стояк, почти сразу проводя языком по вздувшейся венке под головкой. Хватка в его волосах на мгновение усиливается, а затем слышится насмешливое: — В следующий раз? Тоджи про себя чертыхается. Запах мускуса, кожи и чего-то древесно-горького, чем всегда пахнет от Сукуны, кружит голову на пару с усталостью и подсовывает уверенность, что происходящее сейчас — не единоразовая акция. Хотя кто его знает. Может, и правда не единоразовая. Всё ведь зависит от того, как пройдёт для Тоджи его персональный прыжок с парашютом. А пока, готовясь к последнему шагу в бездну и пряча глаза за ресницами, он делает вид, что не услышал шпильки, и, чуть вытянув шею, опускается ниже. Кончик носа утыкается под тяжёлые яйца, запах тела тут особенно ярок, и это заводит Тоджи ещё сильнее. Он вываливает мокрый язык и ведёт им широкими влажными мазками по слегка взопревшей коже, и чужие мышцы под пальцами быстро становятся ещё более каменными. Нравится, да? Ещё бы. Усмехнувшись, Тоджи скользит ртом ещё ниже, к мошонке, и одновременно тянет ляжки Рёмена на себя. Тот не сразу понимает, чего от него добиваются, но, получив щипок, всё же послушно и плотно смыкает бёдра вокруг тёмной макушки. Вот так, думается Тоджи, вот так. Это именно то, чего он хотел. Быть зажатым между твёрдых бёдер, сосать дрожащую плоть, горчащую на языке, и чувствовать, как рука, продолжающая удерживать его за волосы, всё сильнее и сильнее вжимает его в пах. Тоджи знает, что хорош в заглатывании. Он умеет расслаблять гортань и давно поборол рвотный позыв, поэтому даже такой огромный хер, как у Рёмена, с лёгкостью проталкивается внутрь и удобно ложится на язык, упираясь мясистым кончиком в заднюю стенку горла. Двигаться с сжатой в тисках башкой немного проблематично, но Тоджи не предпринимает попыток разомкнуть удушающую тюрьму и старательно сосёт. Он кайфует от того, как с каждым вбиранием щёк и круговым движением языка по головке ляжки Сукуны дёргаются и рефлекторно сжимают его голову, и импульсы понимая, что уёбку приятно, лавой стекают вниз к томящемуся в штанах члену. Но как бы ему ни было хорошо, Сукуна, конечно же, не скулит. И даже не стонет. Тоджи на самом деле и не надеялся довести столь пресыщенного отсосами мудака до состояния чувствительного девственника, которому отсасывают в первый раз, так что ему по горло (буквально) хватает и того, как сильно втягивается пресс с медовой кожей и как учащённо и тяжело звучит обычно спокойное дыхание. Рёмен так не запыхался, когда трахал его замену. А это что-то, да значит. — Способный волчонок, — будто прочтя его мысли, одобрительно хрипит Сукуна. Тоджи поднимает на него глаза и поплывшим от рефлекторно выступившей влаги взглядом смотрит на широкую, осклабистую ухмылку в окружении тёмных линий татуировок. — Интересно, вторая твоя дырка такая же способная? Не имея возможности ответить прямо, Тоджи мычит, чем посылает по погружённому в рот стволу приятные вибрации. Паскуда несдержанно, тихо стонет, а затем так же несдержанно шипит — но гораздо громче. Вот об этом Тоджи и говорил. Нехуй думать, что ты главный, когда твой член в непосредственной близости от чужих зубов. — Ну не скули, не скули, — чуть охрипшим голосом «успокаивает» он, пока Сукуна, чьё бордовое кимоно уже давно распахнулось не только внизу, но и на груди, осматривает свой прикушенный член. — Я же просто на клык взял, а не оттяпал по яйца. — Тогда бы я оттяпал твою пустую башку, — рыкает Сукуна и осторожно проводит ладонью по мокрому от слюны и предсемени члену. Тот, вопреки скорбному и недовольному выражению своего владельца, ни капельки не опал. — Проклят тот день, когда я решил иметь дело с таким ебантяем, как ты, — бормочет Рёмен себе под нос. Тоджи хочет возмутиться, мол, кто тут ещё ебантяй и почему ушлёпок вообще звучит так, словно это Тоджи больше месяца капал ему на мозги и предлагал перепихон в терапевтических и коллекционных целях. Но, сев на пятки и громко выпустив весь воздух из лёгких, неожиданно даже для самого разражается громким, неконтролируемым смехом. На него вдруг обрушивается понимание, насколько абсурдна вся происходящая ситуация. Он действительно пришёл к уёбку, который пилит нервы и доход компании Годжо, и действительно поверил, что то, что тянется за ним с восьми лет липким, несмываемым шлейфом, может быть стёрто трахом с человеком, — который и хочет-то его только ради почёсывания своего галактического эго. Он и правда целовался с ним, отсосал ему и даже укусил его за член. А сейчас с нихуя смеётся, повалившись вбок на разбросанные им же бумаги и вымазав локоть в луже пролитых чернил, и не может понять, почему грёбанный Рахманинов фальшивит в его черепушке с такой громкостью, что он не может расслышать даже Сукуну, пытающегося ему втолковать что-то с перекошенной физиономией. Чужие губы шевелятся под накал каденции, но не производят ни звука, и так-то Тоджи умеет читать по губам, но этот навык напрочь стирается из него рвущимся из груди смехом, постепенно переходящим в хрип. Но вдруг на щеку обрушивается хлёсткая пощёчина — намного сильнее, чем в прошлый раз, — и резко становится тихо. Прямо как в космосе. — Знаешь, — спокойно говорит Сукуна спустя нескольких минут звенящей тишины. За это время Тоджи восстанавливает дыхание, но так и не встаёт с испорченных документов, пряча глаза за длинной чёлкой. — Думаю, я ошибся. Ты не подходишь моей коллекции. Шрам в уголке рта искривляется. — С хуя ли? Сукуна хмыкает, запахивает ворот своего кимоно и поднимается на ноги. — Потому что я решил, что ты ваза, у которой надколото только одно место. Но на деле ты давно разбитая, пересобранная и херово склеенная банка. Ауч. Обидно. — Да ты поэт, — Тоджи бы непременно заржал, если бы не то, как много он уже отсмеялся и какая после этого внутри поселилась пустота. Он переворачивается на спину, не заботясь, что ещё больше чернил оказывается на его вещах и коже, и в упор смотрит в чужие глаза. — Тогда у меня для тебя хуёвые новости: тебе придётся трахнуть банку. Рёмен сощуривается. Какая же уебанская у него привычка. Да и весь он уебанский. — Перебьёшься, — отвечает тот сухо. — Моим планом было выебать тебя так, чтобы ты улетел на седьмое небо от кайфа, а не окончательно сломался. Для этого можешь обратиться к своей семейке — думаю, она с радостью поставит тебя раком даже в твой сорокет. Тихий, изломанный смешок всё же срывается с губ, но на большее Тоджи не хватает. Он бы многое мог ответить. Начать с того, что он нихуя не сломается от пустяка вроде члена в жопе, продолжить особой любовью Зенинов только к маленькому и беззащитному и закончить тем, что Рёмен в край ахуел приписывать себе настолько невъебенный скилл в постели и пару лишних лет в его возраст. Но он молчит. Не чувствует практически ничего, кроме пульсации в затылке, тупо пялится в бежевый потолок, на котором висит пока ещё не зажжённая фонарь-люстра, и понимает: вот оно. То, что он искал всё это время. Спокойствие, умиротворение и слияние с бесконечно вечным. Безразличие. То, что он испытывал всего дважды за всю свою жизнь. Первый раз был, когда ему едва исполнилось пять. В тот день он отправился к пристройкам по поручению с кухни и обнаружил свою мать висящей с затянутым на шее ярко-розовым поясом, перекинутым через ветку старого клёна. Спустя время Тоджи вспомнил, что эта полоска ткани была частью самого красивого маминого наряда, но в момент, когда его маленькие ручки пытались достать до покачивающихся босых ног, а из горла — рвался жуткий и нечеловеческий крик, он не думал ни о том, что это за пояс, ни о том, что ему никогда не позволялось кричать. Все его мысли были только о маме, о том, как ей помочь и как страшно больше не услышать её тихого, ласкового голоса и не почувствовать на себе её тёплых рук. Он кричал и плакал, пока сбежавшиеся слуги с причитанием снимали повесившуюся женщину, не умолкал ещё несколько часов, отказываясь отходить от непривычно холодного и дурно пахнущего тела, и затих лишь тогда, когда пришёл господин, запретивший ему называть себя «папой». — Умолкни, — приказал он и оттащил Тоджи от мёртвой женщины за волосы. — Ты хоть и с грязной кровью, но всё-таки Зенин. А мы никогда не опускаемся до подобного. Это правда. Опускались они до другого. Например, до изнасилований беззащитных служанок, которые, чтобы их не отравили при нежелательной ни для кого беременности, впоследствии скрывали своё положение и рожали тайно. Итогом для родившихся была либо быстрая смерть от удушения, либо дарованная жизнь, защищённая отказом матерей признаваться, от кого они понесли. Мать Тоджи тоже сделала свой сложный выбор, рассчитывая, что тайна никогда не станет явью, но судьба сыграла с ней ещё одну злую шутку — к трём годам её сын стал так похож на того, кто над ней надругался, что только слепой бы не догадался, чьё он семя. Проклятое и грязное, как отзывалась вся основная ветвь семьи, и уже в пять лет уяснившее, что если долго-долго плакать, то потом будет долго-долго спокойно и тихо внутри. Но любая тишина рано или поздно обрывается. И чаще всего — собственным криком. Тоджи не помнит, что чувствовал в третий раз, когда его «наказывали», и до сих пор не понимает, почему это случилось не в первый или хотя бы не во второй раз. Но он навсегда запомнил, каким удивлённым и сбитым с толку выглядел его дядюшка, когда избитый и парализованный под ним малец вдруг затрясся и стал хохотать. Не сумев успокоить его словесно, ему несколько раз врезали, но это лишь подзадорило девятилетнего Тоджи, и он засмеялся ещё сильнее, задыхаясь и больше не чувствуя ни боли между ног, ни свежего пореза на губе, ни скатывающихся по щекам горячих слёз. После этого на него обрушились лёгкость и беззаботность. Чувства, которые он уже давно не испытывал даже мимолётно и которые теперь надеялся сохранить в себе навсегда. Но, как и в прошлый раз, со временем они растворились, уступая место ненависти, гневу и стыду, и началась бесконечная погоня за упущенным. Даже его метод заглушения мыслей — маленькая копия того состояния, неидеальная и уже сломавшаяся, но, тем не менее, годами спасающая его в тяжёлые дни. И вот теперь, лёжа на смятых документах Рёмена и слыша звук его отдаляющихся тихих шагов, он наконец почувствовал это снова. Почувствовал абсолютное ничего. — Уходишь искать очередную подделку? — слышит он собственный надсадный голос и скашивает пустой взгляд на высокую фигуру с золотым фениксом на спине. Опять упырь нарушает правила. Даже если сейчас при Тоджи нет пушки, Сукуна не должен вот так опрометчиво подставлять ему свою слепую зону. — Думаешь, если трахнешь ещё одного мальчика, похожего на меня, то успокоишься? Остановившийся у сёдзи Рёмен кажется натянутой тетивой, но когда оборачивается — то не выражает ничего, кроме снисхождения. — Ты же не думаешь, что такая дешёвая провокация сработает на мне? — спрашивает он. И безбожно, прямо-таки тотально пиздит. — А я не думаю. — Тоджи приподнимается на испачканном чернилами локте и подпирает щеку ладонью. — Я знаю. Либо у Рёмена нехилая выдержка, либо татуированная образина ещё больший извращенец, чем можно было предположить, но у него до сих пор стоит. И если придурок думает, что сможет переложить своё очевидное желание засадить ему на кого-то другого, то что ж. Удачи. Тоджи пробовал. Не помогло. — Похоже, что я снова ошибся, — спустя ещё некоторое время тишины роняет Сукуна, а затем неспеша возвращается к Тоджи и опускается перед ним на корточки. Алые глаза заинтригованно сужаются. — Ты не банка. Ты бутылка, из которой сделали розочку. Комплиментик, конечно, на троечку. С минусом. — Намекаешь, что у меня букет венерических заболеваний? — выгибает бровь Тоджи и даже не вздрагивает, когда его челюсть оказывается в крепком захвате. — Намекаю, — тянет Сукуна, низко склоняя голову и почти касаясь своим носом чужого, — что пизда тебе, волчонок. Комментарий о том, что пизды у него нет, а если бы и была, то Сукуна бы её не дал, тонет вместе со вздохом, воруемым наглыми губами, вновь втягивающими Тоджи в развязный поцелуй. В реальности в Рёмене нет тех заботливости и участия, которые придумало сознание Тоджи и которые так сильно коробили его в кошмарах. Драконьи лапы грубые и жадные, они беззастенчиво скользят по его телу, словно оно им всегда принадлежало, и даже разрывают несчастную футболку, чем на мгновение поселяют в Тоджи желание всё прервать и таки съездить кулаком по чужой мине. Сразу вспоминается, как приятно горели костяшки, когда он разбил ушлёпку губу, но на этот раз он успевает сдержать импульс и лишь послушно переворачивается на живот, когда Сукуна хватает его за бок и приказывает: «На колени». Эту фразу любил повторять отец. Каждый раз, когда Тоджи попадался ему на глаза, тот, если не игнорировал его существование, напоминал ему о сыновьем долге и почтительности ледяным взглядом и приказом встать на колени. Несколько раз Тоджи ослушивался, за что лишился еды и награждался крепкими затрещинами, и после этого он уже не шёл на поводу у своей ломкой гордости. Не идёт он и сейчас. Но не потому, что не хочет, а потому, что гордость молчит. Внутри него вообще всё молчит. Нет привычной сосредоточенности, умело мимикрирующей под внимание и часто рассыпающейся, как бисер; нет напускной уверенности. Нет кусающего затылок страха. Нет тошноты, подкатывающей к горлу. Нет ни-че-го. Есть только звук, с которым расстёгивается его ширинка, ошпаривающее лопатки дыхание и шелест сминаемой под ладонями бумаги, по которой скользит его отрешённый взгляд. «Вдруг показалось мне, Что сердце моё заболело. Я на руку лёг головой… Как сирота». Тоджи никогда не был силён в поэзии и искренне ненавидел все занятия по каллиграфии, которые проводились приглашёнными в клан учителями, но даже он способен оценить, как каллиграфически красиво выведены строки стихотворения, смутно всколыхнувшего память. И немного сердце. Но лишь немного. В основном оно бьётся спокойно. Не ускоряется, пока чужие зубы мнут заднюю часть шеи, и не стопорится, когда влажные пальцы, разведя ягодицы, приставляются к сжатому колечку мышц. Даже когда два пальца одновременно вталкиваются внутрь, сердечная мышца по-прежнему работает исправно, и только тогда, когда подушечка надавливает на скрытое уплотнение, она начинает гнать кровь по венам быстрее. — О, — довольно тянет Сукуна, очевидно улавливая его мимолётную дрожь и то, как и без того тугие мышцы ещё сильнее сжимаются вокруг его толстых пальцев. — Твоя простата так близко? Наверное, бился в экстазе, когда тебя драли в клане? Тоджи ничего не отвечает. Хочет, конечно, спросить, как уёбок представляет себе экстаз десятилетки, которую насилуют раз в пару месяцев взрослые дядьки, но понимает, что это бесполезное усилие — открывать рот и что-то доказывать этому ублюдку. В розоволосой башке наверняка не поместится понимание, что эрекция во время насилия — не признак того, что жертве нравится происходящее, а всего лишь физиологическая реакция на стимуляцию. Джиничи, кстати, тоже этого не понимал. Будучи тем, кто вёл себя с ним хоть немного по-человечески, тот пару раз умудрялся возбуждать его во время фрикций и затем искренне верил, что доставлял Тоджи удовольствие, насилуя его на глазах у зрителей и заставляя младшего брата ненавидеть себя ещё больше. После этого он несколько лет, как бы сильно ни хотелось, не мог притрагиваться к себе и мастурбировать. Стоило лишь представить, как ладонь ложилась на возбуждение, и по телу тут же проходил разряд омерзения, а горло сжималось от так и не выпущенных криков. В итоге он просто всегда сжимался в комок и ждал, когда желание отступит. Это прошло только спустя год после отмены «наказаний». Тоджи хотелось бы верить, что ублюдки начали бояться его вытянувшейся и раздавшейся в плечах фигуры, а не просто пресытились и выбили из него все возможные реакции, но даже если правдивым был второй вариант — он в любом случае не жаловался. К тому времени ему уже исполнилось шестнадцать и ему стали позволять покидать клан в одиночестве. Но с напоминанием «только попробуй не вернуться». Тоджи уныло кивал, мысленно составляя будущий план своего побега, и, опьянённый другим, совершенно не похожим на его миром, шёл наслаждаться его многозначительными соблазнами. А мир — шёл наслаждаться им. Его совратила какая-то двадцатилетняя гяру возле ТЦ с игровыми автоматами. Прежде Тоджи мог смотреть на них только со стороны, заворожённо пялясь на разноцветные картинки на табло, пока отец или кто-то другой из клана выбивал дурь из должников. Поэтому, получив немного карманных денег и пару часов свободы, он сразу отправился тратить и то, и другое на длинную кишку игровых билетов. — Да ну, это скучно, — надув ярко-розовые губы, от цвета которых почему-то ёкнуло сердце, заявила внезапная знакомая. Она подошла к нему, обдав ароматом сладкой жвачки и приторных духов, и сразу ткнулась бюстом в руку растерянного, но не показывающего вида Тоджи. — Есть куча всего, что гора-а-аздо интереснее. Хочешь, покажу? Конечно же, Тоджи хотел. И может, и испытал немного омерзения, когда девчуля затащила его в какой-то захудалый караоке-бар и тут же стащила с себя короткую юбку вместе с трусами, но быстро отмахнулся от этого. В кои-то веки это чувство было направлено на кого-то другого, а не на него самого, так что он не собирался упускать редкий момент своей уверенности и потому трахнул распутную цыпу, как бы сильно его не тошнило от её духов. — А вот это мне, — прощебетала уже одевшаяся девушка, когда он расплачивался за караоке-кабинку и собирался сунуть остаток в карман. Пальчики с приклеенными коготками ловко выхватили у него хрустящие купюры, пользуясь его пришибленностью после первого в жизни добровольного секса, а на недоумённый взгляд недовольно щёлкнули. — Чо зыришь? Ноги мои развёл? Развёл. Значит и платишь. Справедливое замечание, что она сама развела свои спички, аферистка встретила оскорблённо заломанными чёрными бровями и пощёчиной. Потирая красную щеку, Тоджи флегматично размышлял, куда деть её труп, потому что свернуть тонкую шею казалось единственно верным решением, но, ещё немного поразмыслив, он пришёл к выводу, что и поделом ему. Будет хорошим жизненным уроком. И кредо по жизни. Никогда впредь Тоджи не упускал возможности содрать с людей деньги там, где ступит его нога, и много раз с теплотой вспоминал обманщицу, одним днём отвадившую его от лудоманства и открывшую ему мир гораздо интереснее ставок и казино. Мир мягких, упругих и податливых тел. Сначала он спал только с женщинами, опасаясь, что с мужчинами будет обмирать и дрожать. Но, покинув клан и наконец оказавшись полноправным сценаристом своей жизни, он всё же решился на эксперимент и остался им вполне доволен. Подцепленный в гей-клубе феминный паренёк не вызвал в Тоджи ничего, кроме желания засадить в аккуратный зад и продержать его на своём члене несколько часов, наслаждаясь жалким хныканьем и ёрзаньем, и после этого с облегчением посудил, что наконец излечился. Больше никакого страха и слабости — решил он. Только сила, доминирование и уверенность. Только верхняя позиция, только… Только откровенный, жалкий пиздёж. — Ты вставлять через год собираешься? — хрипло интересуется он, выныривая из воспоминаний и понимая, что в нём уже далеко не два пальца. Неизвестно, сколько времени он пробыл во фрустрации, но Рёмену этого очевидно хватило, чтобы пропихнуть в его зад почти всю ладонь и с громким хлюпающим звуком сначала вытягивать, а затем снова вставлять целых четыре пальца. — Надо же, ты подаёшь признаки жизни, — насмехается Сукуна прямо в ухо. Его бугристая грудь прижимается к напряжённой спине, холодя пирсингом в сосках, а губы — задевают мочку. — Ты лежал так смирно и тихо, что я уж подумал, что ты помер. — И поэтому продолжил прокладывать во мне туннель? — хмыкает Тоджи, отгоняя от себя мысли, что и положение, и разговоры — всё похоже на его сон. Только в них ему было не настолько посрать на происходящее и в заднице у него был крепкий стояк, а не вертлявые пальцы. — Хватит уже. Входи. Обжигающее дыхание касается напряжённой шеи. — Какой нетерпеливый волчонок, — шепчет Сукуна своим низким, чарующим голосом, пока его пах трётся о дрожащие от напряжения бёдра по-прежнему стоящего на коленях Тоджи. — Может, я хочу довести тебя до того, чтобы ты кончил только от моих пальцев, м? Даже со всей своей внутренней безразличностью Тоджи хочет ответить, что это попросту, нахрен, невозможно, ведь чтобы кончить, надо изначально быть возбуждённым, а он… Ну нет. Не может такого быть. Это всё фотошоп. Или искусственный интеллект. Или галлюцинации. Или… Реальность? По крайней мере, выглядит и ощущается прижатый к животу член вполне реальным. Тоджи множество раз видел свой стояк и так же много трогал его, но ещё никогда он настолько долго не замечал, что возбудился. Да и ещё и от чего — от пальцев в жопе! — Вставляй. Уже, — сквозь зубы цедит он, больше не чувствуя в себе прежней апатии. Она всё ещё есть, живёт в груди арктическим льдом и холодной пустыней, но поднимающийся от низа живота горячий спазм грозит всё растопить. А этого никак нельзя допускать. — Как же сексуально ты рычишь, — мурлычет Сукуна в седьмой позвонок и, положив на довольно тонкую талию одну руку, немного отстраняется. Прохладный вечерний воздух, проникающий в помещение через решётчатые окошка под потолком, лижет вспотевшую спину, и та мгновенно покрывается гусиной кожей. — Так гораздо лучше, чем когда ты строишь из себя агнца на закланье. Тоджи из себя ничего не строит. Он и есть агнец, просто в волчьей шкуре. Но не успевает он это озвучить, как чужие руки неожиданно толкают его в бок, а затем — резко переворачивают на спину. Мир перед глазами на секунду темнеет, голова кружится, ударяя по темечку недосыпом, усталостью и недавней истерикой, отобравшей последние крохи сил, и Тоджи с внезапной ясностью понимает, что даже если захочет, то не сможет сопротивляться. Точно не в своём нынешнем состоянии, не без оружия, оставленного в машине специально для того, чтобы не поддасться соблазну устроить перестрелку, и не с Рёменом, который нависает над ним с кровожадной ухмылкой и накрывает широкой тенью. «Ну, — думает Тоджи со смирением, глядя в потемневшие гранатовые глаза, в сумерках не освещённого кабинета кажущихся ещё более потусторонними и опасными, — вот ты и добился того, чего хотел». К кому он мысленно обращается, он и сам не знает. К себе ли, понимающему, что если не шагнёт в эту бездну до конца, то продолжит искать в чужих спинах похожую и мучиться кошмарами, или к Рёмену, входящему в него, — не так уж и важно. К кому бы ни было это обращение, оно всё равно тонет во внезапно нахлынувших ощущениях, и их так много, что прикрывший глаза Тоджи не знает, что испытывает в совокупности. Чувствовать в себе что-то — знакомо и незнакомо одновременно. Прежде в него не входило что-то настолько же огромное, как член Сукуны, а ещё в прошлом никто не заботился о качественной растяжке, поэтому при проникновении всегда всё жгло огнём. Но сейчас такого нет. Да, немного больно, очень странно, будто что-то застряло и не может выйти, но это не идёт ни в какое сравнение с простреливающей позвоночник болью, преследующей каждое «наказание» в детстве. Тогда Тоджи считал, что только его чокнутые родственнички могли додуматься использовать это место для проникновения. И пусть потом он и сам сотни раз занимался анальным сексом и с мужчинами, и с женщинами, он всё равно не мог переложить их опыт на себя. В его понимании другие могли испытывать удовольствие от проникновения. Он — нет. Но Рёмен, эта татуированная мудила с комплексом бога, пытается доказать ему обратное. Он входит медленно, несмотря на хорошую подготовку, и начинает двигаться не сразу, позволяя задержавшему дыхание Тоджи привыкнуть к себе. Капля пота стекает по смуглому виску, очерчивая одну из линий татуировок, и Сукуна слизывает её с уголка рта, когда наконец пробно отодвигает, а затем толкает бёдра обратно. По помещению проносится тихий шлепок. Тоджи лежит, не шевелясь. Его тело слегка движется под ровными толчками, к коже прилипают листки со стихами, а сердце — неторопливо, с тактом бьётся за рёбрами. Можно было бы совсем отключиться и представить, что он плывёт по волнам, но голову упрямо наводняют мысли, что сейчас, с раскинутыми ногами и примостившимся между ними Рёменом, он беззащитен настолько, что не потребуется ни особой хитрости, ни сил, чтобы его прикончить. Стоит только достать какой-нибудь нож, перерезать ему горло и всё — испорченные стихи, грязные татами и остывающий труп гарантированы. И что-то подсказывает ему, что Сукуна дотрахает его даже при таком раскладе. — Ты сжимаешься, — чужие слова касаются пересохших губ. Тоджи поднимает пустой взгляд и сталкивается с недовольно-алым. — Это же пиздато, — безразлично отзывается он. Сукуна хмыкает, а затем быстро выходит и так же быстро вгоняет себя обратно, чем заставляет зелёные глаза прикрыться, а лежащие вдоль тела руки — несдержанно смять ещё несколько бумаг. — Ты сжимаешься не потому, что тебе приятно, а потому что опять думаешь о какой-то хуйне, — Рёмен в третий раз за вечер хватает его за подбородок, фиксируя. — Ты уже и так мне всё пересрал, так что будь добр: пока я тебя трахаю, думай обо мне, о моём члене, о том, как ты течёшь, а не о какой-то хуйне. Это и есть хуйня, хочет ответить Тоджи, но прикусывает щеку изнутри, потому что член внутри него снова начинает двигаться и на этот раз проезжается по простате. Мелкие вспышки прокатываются по коже, как фруктовая шипучка по языку, шипя и взрываясь, и это как-то странно ярко, по-ублюдочному приятно. Хотя чего ещё ожидать от траха с ублюдком? Только заражения таким же вирусом, передающимся половым путём. Поняв, что его стараний здесь никто не ценит, Сукуна довольно быстро откидывает всякий такт и начинает ебать его в отрывистом, хаотичном ритме. Он гонится за своими ощущениями, втрахивает Тоджи в татами под влажное хлюпанье смазки и тяжёлого, но всё ещё контролируемого дыхания. Сам Тоджи тоже старается дышать медленнее и глубже, но лишь потому, что во рту появляется тошнотворно-сладкий привкус, грозящий разлиться по языку рвотной желчью. Его тошнит от самого себя. От того, с каким смирением он принимает каждый чужой толчок и с каким безразличием он смотрит на нависшего над ним ублюдка. Раздражает, с каким звуком его тело впускает в себя чужую плоть и как дрожит его собственный член, изнывающий и прижавшийся к животу. Его бесит, что он такой — жалкий и ни на что не способный. Как и в те дни. «Нет, это всё хуйня какая-то», — окончательно теряя остатки своего спокойствия, решает Тоджи. Если так продолжить, вторая часть его кошмаров сольётся с первой. А план, на минуточку, был совершенно другой — избавиться от этих кошмаров вообще. И поэтому, сглотнув вязкую сладкую слюну, он резко толкает не ожидавшего подобного Сукуну в плечи и мастерски, не задевая стоящего рядом столика, меняет их местами. — Раз я розочка, — выдыхает он в губы татуированного гада, быстро садясь на его бёдра и вслепую направляя в себя его толстый пульсирующий член, — то пришла пора показать тебе, как больно эта розочка режет. И как она при желании может стать вазой. Главное знать, где её изначально надбить. — Неужели оклемался? — клыкасто ухмыляется Сукуна и кладёт лапы на бледные бёдра, сжавшие его талию по бокам. — Приятно вновь видеть твои зубки, волчонок. Тоджи обнажает «зубки» в ответной ухмылке и тут же вгрызается ими в толстую смуглую шею, вбирая в рот солоноватую кожу и при этом не прекращая насаживаться на крепкий стояк. В таком положении голую спину обдаёт порывом воздуха, освежающим распалённую кожу с пятнами чернил, и голова, заполненная после короткой истерики вакуумом и «мне всё равно», тоже освежается. Он наконец улавливает отдалённые звуки игры на самисэне, шаги работников и треск сверчков, а ещё задаётся вопросом: где ёбаный презерватив? Хотя не то чтобы Тоджи действительно волнует этот вопрос. Ему почти безразличен и он, и то, откуда Сукуна взял смазку, обильно смазавшую его задницу и позволяющую твёрдому члену с лёгкостью скользить внутри тугих стенок, и даже то, что его больно дёргают за волосы. Хотя последнее всё-таки не шибко приятно. — Пальцы тебе тоже погрызть? — спрашивает он в мокрую от своей же слюны шею, на которой остаются яркие вмятины от зубов. Он с наслаждением рассматривает их, слегка отстранившись, и крепко сжимает руку Сукуны, которой тот и тянул его за пряди на затылке. — Сначала член, потом шея, а теперь — пальцы? — насмехается Рёмен, но ни голос, ни глаза, светящиеся в полутьме алыми огнями, не кажутся недовольными. Особенно в тандеме с круговым движением таза, втирающегося в ягодицы Фушигуро и загоняющего мудацкий член так глубоко, что на секунду у закусившего губу Тоджи перехватывает дыхание. — Может, уже всего меня искусаешь? — Может, — выдыхает Тоджи, слегка выгибая поясницу, — я тебя просто сожру? Его никогда не брали вот так. «Наказывая», в клане предпочитали контролировать всё, что только возможно, чего поза наездницы никак не предполагала. Что она предполагала точно, так это активное участие того, кто был сверху, а Тоджи явно не выражал ни активности, ни какого-либо желания, кроме желания всё прекратить. Сейчас в нём такого желания нет. Он сам поднимается и опускается на чужом члене, сам ведёт тазом и бёдрами и сам послушно замирает, когда Сукуна начинает быстро-быстро вдалбливаться в него, ухватив за талию и шумно, чуть дрожаще дыша. Он наблюдает из-под ресниц, как изламываются тёмные брови, как часто Сукуна облизывает свои губы и как в алых глазах отражается его собственное отражение, и не может сдержаться от смешка. — Ой, блять, только не опять, — угрюмо чертыхается Рёмен, но не прекращает толчков. Судя по тому, как загнанно он дышит, мудила почти на пределе и явно не хочет обламывать себе оргазм из-за чужих сдвигов по фазе. Но упырь зря переживает. Сдвиг если и есть, то в положительную сторону. Ведь до Тоджи всё-таки доходит, какую идиотскую тактику он избрал. Чтобы избавиться от своих застарелых страхов, он должен был доказать себе, что теперь он может и постоять за себя, и управлять своим наслаждением даже в нижней позиции. Но вместо того, чтобы выпустить своего внутреннего зверя и дать ему поцапаться с чужим, он загнал его подальше в клетку и решил пойти по уже хорошо известному его психике и телу пути — просто перетерпеть. Вывести другую сторону, позволить себя раздеть и забыться, думая о чём угодно, но только не о происходящем. Даже если происходящее – его собственная инициатива. — Правильно не «опять», а «снова», — отсмеявшись, исправляет он то, что никак не мог исправить в своих кошмарах. Он упирается ладонями по обе стороны от головы нахмурившегося Сукуны, нависает над ним и, заглянув в растёкшиеся по кровавой радужке зрачки, хрипло журит: — Столько стишков переписал, а ума так и не прибавилось? Сукуна уязвлённо дёргает уголком рта и явно хочет как-то отбиться от его замечания, но не успевает: Тоджи специально особенно сильно сжимает таранящий его член, и тот, замерев глубоко внутри его тела, наконец заливает внутренности тёплой спермой. — Бля-я-я... — всё же не сдерживается от низкого стона Рёмен и вцепляется в его талию так, что наверняка останутся синяки. — Какая же у тебя всё-таки узкая дырка, волчонок... «Волчонок» фыркает, выпрямляется и, обхватив ладонью собственный член, который всё это время кощунственно игнорировали, быстро доводит себя до разрядки. Дыхание они приводят в норму довольно быстро. В кабинете окончательно темнеет, и Сукуна, полежав под придавившей его потной тушей пару минут, всё-таки сталкивает её с себя и громко хлопает в ладоши. В тот же миг фонарь, висящий под потолком, загорается мягким желтоватым светом. — О, технологии, — выражает удивление Тоджи, но не вкладывает в голос ни капли самого удивления. Слишком лень. — А я думал, что ты чихуахуа ставишь себе на плечи и он тебе все фонарики зажигает. — Ну у тебя и фантазия, — так же нейтрально отзывается Рёмен. Они лежат в тишине ещё какое-то время — но теперь при свете и отдалённом звуке жизни рёкана, проникающего в помещение через окошко вместе с мотыльком, привлечённым искусственным освещением. — Слушай, а почему он не заработал, пока мы ебались? — почувствовав в себе силы шевелиться, Тоджи приподнимается на локте и внимательно смотрит на Сукуну, лежащего с закрытыми глазами. — Если он запрограммирован на активацию при хлопке, то должен был устроить нам световое шоу, пока мы трахались. Опущенные веки вздрагивают, Сукуна приоткрывает один глаз, скашивает его на Фушигуро и, ухмыльнувшись, отвечает: — Нужно было активнее прыгать, чтобы программа услышала, с каким старанием ты обслуживаешь меня, и сработала. — А может, — тоже ухмыляется Тоджи, — это тебе надо было активнее меня трахать? Сукуна долго вглядывается в него уже двумя глазами, а затем, перевернувшись на бок и подавшись вперёд, выдыхает в слегка припухшие губы: — Как насчёт того, чтобы проверить, с какой громкостью мои яйца должны шлёпнуться по твоей заднице, чтобы свет погас? Старый шрам, полученный в другой жизни, в той, в которой нависающая громада мускулов пугала, а не возбуждала, растягивается в улыбке. — В принципе, можно. И ещё раз позволить войти в себя. И наконец вернуть Мегуми домой. И, впервые за месяц поспав без кошмаров, наутро позвонить боссу и сообщить ему отличные новости. Ведь может, трахается татуированная образина, по паспорту Рёмен Сукуна (что всё-таки не пиздёж), и неплохо — но всё ещё не до такой степени, чтобы оставлять Тоджи одного в кабинете, полном не только стихов и отзвучавших стонов, но и того, что способно его закопать. Вроде нескольких документиков, которые Тоджи спирает одалживает и за которые Сатору награждает его ласкающим слух: — Ну за такое полагается премия.