Char

Ночь начинается не тогда, когда заходит солнце. Ночь начинается, когда больше не чувствуешь пальцев, потому что третий час льешь спирт людям, которые не умеют пить. Музыка лупит по барабанным перепонкам, но Нил уже привык, он срывает ногти до мяса, пытаясь открыть бутылку пива, потому что штопор снова кто-то украл. В восемь часов Нил стоит за стойкой. В девять пятнадцать у него начинает ломить спину. В десять он перестает слышать свои мысли. В десять сорок начинает считать людей, которых ненавидит. Список растет быстро. Нил подает напитки с полуулыбкой, которую не чувствую, когда его трясут за плечо.   — Эй, дружище? — Он просто кивает, смотря на Мэтта. — Эндрю уже тут. Говорят, настроился за три минуты. — Он говорит взволнованно, едва не подпрыгивая на носочках в предвкушении увидеть певца. Нил не из тех, кого легко поразить существованием популярного человека. Он видел, как один мужик трахал себя бутылкой Джек Дэниелса под «Take on Me». — Как всегда. Сидят, Эндрю ждет воду с лимоном и ложкой сахара. Сраная вода с лимоном. Ни алкоголь, ни кофе, ни хоть что-то, что можно уважать. Еще и сахар. Вот что он пьет перед тем, как рвет горло в микрофон и забирает у зала по куску души. Нил механически готовит напитки для друзей и команды певца, не заботясь об очереди у стойки. Когда несет поднос, коридор будто сужается, становится тише, все в клубе серое, облупленное. Потолок как плесневелая кожа. Пол скользкий, как совесть диджея. Нил не стучит, просто потому что не удобно. Дверь скрипит. Он всегда думает надо бы смазать. Но никогда не смазывает. Нужно это скрипучее предупреждение. Эндрю сидит в кресле. Полураздетый. Рубашка расстегнута до солнечного сплетения. Грудь бледная, синяя в этом свете. Пирсинг в губе отражает лампу, и Нил почти щурится. Тот смотрит на вошедшего, затягивается и сразу выдыхает. Курит, словно не потому что хочет, а потому что красиво. Нил расставляет рюмки и стаканы на столике, склоняясь, из-за чего может невольно ощутить запах табака и шоколада.    — А ты всегда сам приносишь? — вдруг говорят у уха. Нил моргает.   — Обычно да. — Он выпрямляется, друзья Эндрю уже вливают в себя водку. — Кто-то же должен. Эндрю кивает едва заметно. Двигается как кошка, берет стакан и пьет, смотря прямо в глаза. Издевается словно. Заметил, что Нил дрожал, когда ставил напитки. Рубашка съезжает, грудь открывается еще больше, Нилу некуда смотреть, кроме как в эти выдохшие складки ткани. До этого они виделись лишь спонтанный раз, и то он не уверен, что сам Эндрю об этом знает. Тот тогда не заказал ничего, смотрел, как ловкие руки крутят шейкер.   — Ты слышишь музыку? — Нил кивнул. — Нет. Не эту. — Он покрутил рукой в воздухе, глазами гуляя по разноцветным огням клуба. Угашенный в хлам. — Ту, которая между песнями. Между тишинами. Там, воздух вибрирует, как резина натянутого презерватива. А ты хочешь умереть? — Эндрю катает шарик от штанги в языке по ряду белоснежных зубов, металл неприятно ударяется о них. Нил выгибает бровь. — А есть выбор? Блондин кивает. Медленно. Словно убийца, который передает нож, чтобы ты сам себе вскрыл вены. Нил говорит резко и грубо — нет. Эндрю уходит. Теперь они поменялись ролями. Нил не думает об этом, вытирает барную стойку. Собирает чаевые, прячет руки в холодную воду с химией, чтобы смыть остатки жадности. Пьет какой-то напиток из рук Кевина со странным привкусом какой-то херни, Кевин, вылей это себе за шиворот. Ставит рюмки в ровные ряды. Слушает, как какой-то мужик рассказывает, что его бросила жена, как будто не плевать. А потом часы бьют двенадцать. Свет в клубе не гаснет. Он умирает. Не резко или эффектно. Как старая собака под капельницей, медленно, мучительно, честно. Эндрю всегда выходит на сцену с опозданием. Потому что знает, как держать людей в состоянии предоргазмического ожидания. И тогда он появляется.  Не выходит. Появляется. Как будто его вызвали. Как будто кто-то пожелал слишком сильно. Черные кожаные штаны, та же рубашка, но уже застегнутая, натянутая так, что кажется — дышать ему нельзя. Черная потекшая подводка, словно Эндрю прорыдался перед выходом. Черные кольца. Но серебряный металл на лице, как гвозди в иконах. Он не здоровается, голос приходит сразу без предупреждения, врезается в зал, словно машина в пешехода. Голос Эндрю — запись на пленке, что пропустили сквозь слезы, сожгли и включили на реверсе. Это не вокал, а диагноз. Нил не уверен, тот поет, или это просто кто-то одержимый. Ему бы к норвежским металлистам, на одной сцене с Пелле Олином нюхать трупы ворон в пакете и резать руки до потери сознания. Эндрю не двигается много, не делает шоу. Он просто есть, как если бы кто-то из богов устал и решил поработать певцом в стрип-клубе. Он разрывает реальность, но делает это тихо, нежно, почти интимно. Наверное, в этот момент Нил понимает, что все эти люди нашли в нем. Каждый взгляд, каждое движение будто адресовано лично тебе. Эндрю смотрит в темноту, но ты уверен, он видит только тебя. Он пел про вещи, которые Нил прятал. Не за шкафом. Не под кожей. Глубже. На уровне костного мозга. Про запах детства, где отец бил за неправильно открытый кран. Про голос матери, который вечно вибрировал от страха. Про первую любовь, которая сказала я бы с тобой спал, но у тебя в глазах будто смерть. И Эндрю выворачивал это наизнанку. Словно знал, стоял где-то в углу тогда, когда Нил кричал в подушку и шептал я все исправлю, пожалуйста-пожалуйста, честно, только пусть это все закончится. В третьей песне на сцену падает микрофон. Эндрю не поднимает, смеется и сидит на сцене в ногах басиста. А голос не становится тише. Нил стоит за стойкой, держится за край, как за спасательный круг, хотя утонуть уже не страшно. Страшно — вынырнуть. Он уже не здесь. Там, на сцене. Внутри его глотки. Внутри его выдоха. Последняя песня звучит как посмертная записка. Поток боли, который идет через голосовые связки прямо в диафрагму каждого, кто слушает. Кто-то вживил всем в грудную клетку динамик, и теперь изнутри играет ты не один, но это не значит, что тебе помогут. Даже когда все заканчивается, сцена пуста, Нил не смотрит в зал, потому что знает — это не зал. Это зона отчуждения, после взрыва, только вместо радиации — признания. И люди продолжают пить, словно их только что не разрезали пополам. Публика расходится, медленно, с запахом пепла в легких.   — Пиздец, — лаконично оценивает ситуацию Мэтт. Как кто-то вроде него фанатеет по Эндрю, Нил не представляет, но его снова отправляют отнести напитки. В гримерке пахнет странно. Не духами. Не сигаретами. Чем-то хуже. Как если бы кто-то варил меф, добавил туда сперму, валерьянку и влажный страх. Так пахнет после того, как ты вышел на сцену и выебал весь зал. Эндрю здесь один, без группы, менеджера и охраны, без фанаток, которые просили бы нагнуть их и расписаться на груди. Он сидит на полу, скрючившись, все, что на нем — мокрое. Пот, слюни, чужие взгляды, которые до сих пор ползут по шее. Перед ним пачка таблеток, в глазах пустота с примесью отъебитесь-отвяжитесь-оставьте-меня-на-пару-минут. Нил кладет на стол чек и все остальное. Эндрю глотает две таблетки, не запивая, поднимает глаза.   — Ты принес деньги. Как мило. — Нил молчит. — Знаешь, после сцены… ощущение, как после того, как тебя трахнули в мозг дрелью и оставили там визитку. Только никто не звонит. — Он скидывает тяжелые ботинки.   — Не упарывайся слишком сильно, я не буду убирать, если ты тут наблюешь. Эндрю смеется, у него ямочка на правой щеке и слишком бледная кожа.   — У тебя, — говорит тот с придыханием. — Лицо парня, который дрочит в туалете с выключенным светом. Типа, чтобы не видеть себя, понимаешь, да? — Он хихикает, хрипит, словно сейчас будет отхаркиваться кровью. — И я смотрю на тебя и думаю этот парень, наверное, стонет, когда сосет. — Он тянется лениво. Пальцами трогает штанину Нила, залазит в дырку на щиколотке. Таблетки уже работают, мозг у него, может, и в луже на полу, но тело — это все еще орудие соблазнения. — Бьюсь об заклад, ты даже не глотаешь сразу, да? Нил дышит, как после пробежки с похмелья. Вдох — стыд. Выдох — стояк. Рот сейчас предатель, если он откроется, то... ну мало ли что он скажет. Или сделает. Хотелось бы поцеловать. Просто чтобы заткнуть чужой рот, выдавить из него молчание и не слушать. Поглотить, поглотиться, исчезнуть внутри этого гнилого, прекрасного, истеричного существа. И ведь уходить не хочется. Эндрю встает, на удивление это получается. Нил врастает в пол. Он не целует. Эндрю опережает. Рты сталкиваются. И это не поцелуй. Это авария. Язык Эндрю усталый и мокрый, у Нила горечь, дешевый табак, и отчаяние, которое щекочет небо рта. Они целуются в ритме сердечного приступа. Эндрю хватает Нила за воротник, не чтобы приблизить, а чтобы удержать. Нил никуда и не рыпается, целует в ответ, как в последний раз. Он знает, таких Эндрю не повторяют. Их с тоской вспоминают весь остаток жизни. Хочется спросить ты настоящий? но в ответ получит нет, и ты тоже. Этот блондин, голос и сцена — все обманка. Оболочка. Под ней существо, которое больше не верит в людей, но еще не научилось умирать.   Их лбы сталкиваются. Пальцы Нила скользят под рубашку, тогда Эндрю кусает его нижнюю губу. Нил уже не думает. Мысли — это роскошь. Сейчас — инстинкты. Эндрю толкает его на диван, резким движением, впивается в бедра. Нил стонет. Не от удовольствия. От необходимости. Разрывается молнию.   — Ты это хочешь? — спрашивает Нил.   — Мне это надо. Он плевать хотел на хочу. Ногти оставляют следы. Зубы тоже. Поцелуи превращаются в укусы, прикосновения в команды. Нил изгибается, будто пытается сбросить с себя собственное тело, а Эндрю держит, вжимает обратно, забивает гвозди в позвоночник.   — Говори, — шипит он в перерывах, отрываясь от члена с хлюпаньем, пока слюна течет по подбородку. — Скажи, что ты мой.   — Я никто. Делай, что хочешь. Эндрю делает. Резко. Глубоко. Кажется, что уже задыхается или захлебывается. Все так неправильно. Нил — мясо с голосом внутри. Нил не любовник, а нож, воткнутый в правильное место. Но он не может не откинуть голову, заглушая стоны и толкаясь в горло.   — Эндрю, пожалуйста… пожалуйста… Он кончает, что не похоже на оргазм. Скорее смерть. Короткая. Глупая. Без смысла. Эндрю вытирает рот тыльной стороной ладони, не поднимая головы.   — Кажется, меня и вправду сейчас вырвет.