маленькая тайна

– ксавье не вернется в школу.     голос завуча невермора прозвучал четко, без колебаний, но уэнсдей показалось, что мир на секунду рухнул в беззвучную пустоту. воздух вырвался из легких, земля ушла из под-ног и все вокруг — высокие своды коридоров, холодные стекла окон, даже собственное сердце — замерло на несколько десятков мучительных секунд. в ушах зазвенело, мысли сплелись в тугой узел, в голове оставался только белый шум, и следующие слова доносились до неё через пелену.  – он покинул школу из-за того, что его ложно обвинили в убийстве.     возможно, в этом была её вина. нет, по правде говоря, в этом точно была её вина.      она самолично засадила его за решетку когда-то. конечно, это было недопониманием. даже самые лучшие детективы иногда делают ошибки, что взять с новичка? но разве это что-то меняло?     уэнсдей видела его в кандалах. видела, как холодный металл впивался в его запястья, как тень унижения скользила по его уставшему лицу — и самое странное, что после этого он не придушил её. хотя мог бы, должен был. вместо этого ксавье даже попросил прощения за слова, что наговорил ей в гневе.        для аддамс всегда было тяжело понимать логику человеческих чувств. но здесь все казалось кристально ясным: она была виновата. возможно даже в том, что ксавье больше не учится в неверморе.      если бы он узнал еще один её секрет — точно прибил бы её. но, похоже, эта тайна умрет здесь — в стенах школы, в пыльных коридорах, и в темных уголках девичей черепной коробки.                                     ***     за месяц до начала каникул.      ксавье был великим художником. хотя об этом знали только мастерская и.. уэнсдей.     он рисовал необыкновенно. его линии дышали, краски не просто ложились на холст — они жили, пульсировали, словно обладали сердцами. с портеров смотрели так пронзительно, что казалось, еще секунда и персонажи из двухмерного мира перейдут в реальный.     и однажды это случилось.      пока он склонялся над эскизом, в комнате становилось холоднее. воздух застыл, словно перед грозой. и вдруг — легкое прикосновение.       холодные пальцы опустились на его плечи. он резко дернулся, обернулся и застыл. перед ним стояла уэнсдей. не настоящая, нет. эту он знал куда лучше — она была его творением. та самая, с давнего холста, написанного в порыве горькой досады, когда до него дошли слухи о её романе с тайлером. по крайней мере вывод о дате картины можно было сделать по её одежде — полосатый свитер.      её темные, бездонные глаза забирали тусклый свет настольной лампы, но ничего не давали взамен. губы, чуть приоткрытые, собирались что-то сказать, но остались немы. ксавье молчал вместе с ней.     парень не верил своим глазам, это было невозможно. он провел рукой перед собой, пытаясь развеять галлюцинации, но уэнсдей не пропала.  – ты.. ты ведь не настоящая? – прошептал ксавье больше для себя, чем вопрошая её.     девичие губы дрогнули, но она не ответила. вместо этого принялась вышагивать по мастерской, прикасаясь к поверхности стола и холстов. удивительно, что за ней не оставались отпечатки карандаша. если это был плод его воображения, его творения, почему ксавье мог чувствовать легкий холод от неё и тени от её тела следовали покорно за ней?  – ты можешь говорить? – спросил он уже чуть смелее.     аддамс остановилась, повернулась к нему и слегка наклонила голову.  – если бы умела, ты бы испугался. – наконец ответила она. голос был привычным, но.. иным, чтоли? без привычной язвительности, скорее задумчивым и тихим, как эхо другого измерения. – ты даже в таком виде умудряешься язвить. – рассмеялся ксавье, чувствуя, как по спине бегут мурашки.       уэнсдей не ответила, просто продолжала смотреть. слишком осознанно, для призрака; слишком реально, для галлюцинаций.      она появлялась чаще. сначала были редкие визиты, проверяющие границы его восприятия. потом чаще, дольше, и смелее. теперь она появлялась практически каждую ночь, когда мастерская погружалась в тишину ночи и серебристо-синие тона.      может, это был какой-то побочный эффект его дара. может, невермор стоял на каких-то волшебных линиях. но скорее всего он действительно просто сошел с ума.      ксавье никогда не видел, как именно появлялась уэнсдей. может, она сходила с холста, или появлялась в воздухе? на вряд ли она заходила бы через дверь.     ксавье сидел за столом, листая телефон, с чашкой кофе рядом. за его спиной раздался легкий шорох, — он уже не вздрагивал.  – опять не спишь. – отметила аддамс. – не могу. – ксавье провел руками по лицу. – каждый раз, когда закрываю глаза, вижу того монстра. – он кивнул на рисунок с чудовищем.      тень уэнсдей колыхнулась, девочка подошла ближе, и лунный свет соскользнул по её лицу.  – ты.. не бойся. он тебя не коснется.      настоящая аддамс никогда бы так не сказала. она не умела быть нежной. никогда. темболее с ним.  – как ты можешь быть в этом уверенна? может, однажды я просто умру во сне?  её непривычно холодные пальцы коснулись его руки, и ксавье почувствовал легкий толчок, будто током ударили.  – теперь у тебя есть своеобразный призрак, следящий за тобой. так что я постараюсь этого не допустить.     ксавье улыбался. – ты права. может, моя галлюцинация и спасет меня от смерти, да?      уэнсдей сидела возле него, пока он был занят рисованием, наблюдала за его движениями. он приносил ей книги, предполагая, что даже нарисованная уэнсдей может скучать без дела. они говорили. у ксавье появился слушатель его проблем, и парень болтал обо всем: о школе, об отце, о самой уэнсдей. это было странно — говорить тому, кто имеет оболочку твоего объекта любви о своих чувствах.      они прикасались друг к другу. в самом невинном смысле: неловкие прикосновения рук, он расплетал её волосы, иногда девочка клала голову на его плечо. этого для ксавье было достаточно. может, это чувство, что грелось в груди и было от лжи, но его нарисованный мир ожил сам и своими же руками позволил ему дышать снова.  – сегодня.. в школе говорил с ней. – пробормотал ксавье, не замечая, как аддамс напряглась. – ну, с настоящей. она такая же холодная, как и всегда. – может, у неё есть свои причины. – предположила девочка, глядя в сторону. за окном уже расцветало.      ксавье рассмеялся: – вот бы мне поговорить с ней, как с тобой.      он не заметил, но девичие глаза наполнились чем-то напоминающем вину. – ты можешь, – вдруг сказала она. – просто подойди и скажи. – легко тебе говорить. – ксавье зарыл пальцы в свои русые волосы. – ты же.. ты же ненастоящая. тебе не понять.     на мгновение повисло тяжелое молчание. затем уэнсдей неожиданно встала с кровати. – мне пора. отворачивайся.      ксавье развернулся к стене, только прислушиваясь к её уходу. она не позволяла узнать, как она покидала мастерскую.     это случилось через неделю. тишина в мастерской была густой, как масляная краска. приглушенный свет струился по уэнсдей, облепляя её скулы, губы, выраженные ключицы.  – я боюсь, что однажды ты исчезнешь. – признался ксавье, подходя к ней ближе. уэнсдей сидела на подоконнике, и легко раздвинула колени, чтобы парень встал между ними.  – а что если я не исчезну? – её лица коснулась игривая ухмылка.  – тогда я окончательно свихнусь. навечно. – парень рассмеялся.      аддамс не отстранилась, когда он коснулся её щеки. слишком теплой, всей в веснушках. уэнсдей наклонилась в его ладонь, как кошка, ищущая ласки.      девочка выпрямилась, запутала пальцы в его волосах и чуть толкнула, чтобы парень нагнулся к её лицу сильнее. сначала она просто прикоснулась к его губам своими. легко, неуверенно, проверяя границы. её губы были теплыми, выбивающими из ксавье весь воздух и удивленный всхлип.      парень замер, потом ответил.      грубо, отчаянно, как будто пытался вдохнуть её до конца своих легких, чтобы точно не забыть и не прощаться. руки вцепились в её бедра, прижимая к себе ближе, и он чувствовал каждый её изгиб, каждую кость. уэнсдей блуждала руками в его волосах, по его шее и трапеции. она была жесткой — кусала, проводила языком и шумно выдыхала прямо рот в рот.      ксавье отпрянул. он глядел на неё испуганно. – это неправильно.  – почему? – удивилась девочка. её губы распухли от его настойчивости.  – потому что тебя нет! ты.. ты просто картина. да, прекрасная. словно живая. но.. я просто схожу с ума, вот и всё!       ксавье заплакал. слезы катились по его щекам, горячие и соленые. он смеялся сквозь них, истерично и грубо.   – я целую воздух, я говорю с тенями. боже, я..       слезы были тихими и горькими. потому что он влюблен был в подделку, потому что любил то, чего не существует, только потому что убивался по хозяйке её лица.      уэнсдей аккуратно взяла его руки в свои, убирая от лица.  – ты не сумасшедший. – как еще это объяснить? – всхлипнул ксавье.      аддамс улыбнулась. это было так непривычно.  – может, тебе стоит быть внимательным к деталям?  – каким?     девочка пожала плечами:  – сопоставь факты, художник.                                     ***     уэнсдей достала телефон из кармана пальто. на экране красовалась царапина, хотя она и не помнила, чтобы роняла телефон. она отправила одно сообщение:                                            это была я.                    ты не сходил с ума.                                       *** все еще за месяц до начала каникул.  уэнсдей знала, что это рискованно. но она не могла остановиться, хотя и не знала, почему начала. почему решила внушать бедному ксавье, что она — нарисованная? неужели хотела ворваться в его мир и поселиться там окончательно?      да, никакой «нарисованной» уэнсдей не было. была всегда одна — настоящая, живая, с бушующей кровью.      каждую ночь она пробиралась в мастерскую ксавье, играя роль нарисованной версии себя — молчаливой, загадочной, но совсем настоящей. уэнсдей вела двойную жизнь и практически наслаждалась этим. хотя первоначальной целью было узнать ксавье поближе для своего расследования по хайду и она даже не поняла, в какой момент позволила себе прикоснуться к нему.      признавать самое главное было страшно — она не была уверена, что проводит время с ксавье только для дела. потому что все её планы катились к черту, когда она оказывалась в его мастерской. аддамс забывала все цели и устои, когда он расплетал её волосы. девочка не позволяла делать этого даже матери. а к нему она садилась спиной и покрывалась мурашками, пока ксавье расплетал её пряди.      уэнсдей не знала даже, зачем поцеловалась с ним. это казалось верным, чем-то правильным. девочка предполагала, что окончательно почувствовав ее тепло живого тела, ксавье поймет, что все это время был обманут. но он не понял. более того, он заплакал. аддамс никогда не видела мужские слезы раньше. и видеть срыв ксавье тоже не мечтала. не потому что считала это слабостью, нет. потому что видеть, как его глаза краснеют, заливаясь печалью, как сердце у него стучит от её поведения — неприятно.      с той ночи она пропала. решила больше не соблазнять и не соблазняться. уэнсдей не знала, что происходило с ксавье в тот момент. теперь у неё была только одна жизнь — настоящая, там, где нужно отталкивать ксавье, ведь так было всегда.      они столкнулись в коридоре после уроков.      уэнсдей, погруженная в мысли о  разговоре в облике «нарисованной версией себя»(ксавье рассказывал ей, как скучает по «настоящей» уэнсдей. ирония была восхитительна), даже не заметила, как врезалась в ксавье.  – ой, осторожнее, уэнс.      аддамс подняла голову и столкнулась с его глазами. уставшими, сонными, не подозревающими.     ксавье смотрел на неё также, как в мастерской. уэнсдей почувствовала, что кровь приливает к лицу — хотя ее тело всегда было холодным, как труп.  – выглядишь так, словно встретила призрака. – заметил он, приподняв бровь.  – возможно, так и есть. – пробубнила девочка, поднимая упавшие листы с пола.  – что?  – шутка. – сухо ответила уэнсдей. она все никак не могла поднять листы — они выпадали из дрожащих рук. это недосып так влиял. она оставалась с ксавье до утра и уходила, только когда парень засыпал сам.  – ты.. – нахмурился ксавье. – странно себя ведешь как-то.     девочка наконец подняла листы, сложила их в рюкзак и не заметила, как ксавье встал ближе. его лицо на секунду изобразило испуг.  – ты пахнешь масляной краской? – вдруг спросил он.      уэнсдей невольно дотронулась до рукава своей кофты — когда-то она случайно оперлась на один из холстов.     их прервала эннит, и к сожалению для ксавье, подруга увела аддамс. кажется, он был слишком близко к правде, которую не предполагал. это было страшно — встретится с настоящей уэнсдей и понять, что возможно она как-то причастна к той, кто прикасается к нему ночью в мастерской.                                     ***     сообщение пришло вскоре:  блять  блять, я клянусь, я практически догадался.       уэнсдей смотрела на сообщение и улыбалась. впервые за долгое время улыбалась. она знала. знала, что ксавье был так близок к победе. и возможно, где-то в глубине её темной души она и хотела, чтобы он понял это как можно скорее.  я могу приехать?  или в неверморе наконец начали отпускать?      аддамс быстро набрала ответ:                                            не начали.               сегодня вечером, возле склепа     вечер наступил быстрее, чем когда-либо. на часах переваливало за девять. уэнсдей куталась в школьный пиджак, скрестив руки, стараясь согреться.     её силуэт осветили фары, она сощурилась и закрыла свет ладонями. фары потухли, дверь открылась. уэнсдей потерялась в дыхании. она не стала бежать, нет. она так и стояла замеревши, сверля улыбающегося ксавье взглядом. парень подбежал к ней и обнял. девочка не любила объятия — это что-то теплое и узкое. аддамс почувствовала его большую ладонь у себя на макушке, и пальцы, забирающиеся в темные пряди. – боже, поверить не могу. – прошептал ксавье голосом, который стал грубее. – я думал я сюда больше не вернусь и не увижу тебя.      он наконец перестал её обнимать и взглянул в её глаза. она была прекрасной — как всегда, как на всех портретах.  – я чувствую, что не смотря на то, что наши пути разойдутся, я обязана.. – уэнсдей запнулась – я обязана попросить прощения за то, что обманывала тебя.      улыбка ксавье спала, но потом его глаза также заблестели.  – это был самый лучший обман, честно, уэнс. – он потрепал её по плечам. – наши пути разойдутся? – переспросил он. – как же я буду без нарисованной уэнсдей? – да, я не думаю, что управление разрешит устраивать встречи с учениками чужой школы, особенно противоположенного пола. – уэнсдей посмотрела на листву под ногами. – не знаю, нарисуй себе новую.  – что-то они больше не оживают.  – а ты пробывал? – аддамс улыбнулась. на щеках появились ямочки.  – ну конечно. – он пожал плечами, словно это было чем-то обыденным. – пока я все еще помню твое лицо и оно не дает мне покоя.      за спиной уэнсдей послышался шорох. было неизвестно, зверь это или смотрящий.  – мне, наверное, пора идти. – сказала девочка, разворачиваясь. – уэнс, пожалуйста, сделай мне одолжение. – шепотом сказал ксавье. он неожиданно погрустнел.      да, она знала, что именно он попросит. и она не любила поддаваться чьим-то требованиям. поэтому сделала это первая. она зашагала к нему в плотную, встала на носочки, заламывая носки ботинок, и схватилась пальцами за капюшон его толстовки, оказываясь так близко, нос к носу. уэнсдей поцеловала его, как тогда — яростно, голодно. теперь она забивала свои легкие им — полностью и без остатка.  – спасибо. – оторвавшись произнес ксавье. в глазах блестела предательская влага. сердце опять неприятно сжалось.  – ксавье, я свойственна доверять только логике и расчетам, но.. – уэнсдей замялась, подбирая нужные слова – но если будет нужно, все произойдет так, что мы снова встретимся. как тогда. сколько лет прошло с того дня, как я тебя спасла в детстве? а потом мы попали в одну школу. – она запустила пальцы в его русые волосы, такие же мягкие. – и встретимся мы снова, если так будет нужно.  – хорошо. – он спрятал глаза, а потом улыбнулся, словно доверяя ей.      девочка отпустила, развернулась, и ксавье сам пошел к машине. он завел её, загорелись фары, подсвечивая уходящую уэнсдей. она не обернулась. потому что знала — увидев его грустное лицо еще раз, она не смогла бы уйти.      уэнсдей жила и будет жить в его портретах, оживая только по своему требованию.