Колесо превращений

С самого юного возраста, с первых воспоминаний о самой себе, я храню образ замершей перед воротами года девочки. Все звуки словно покрываются плёнкой, отходят, ненужные, в сторону. Мерцающая полутьма двоится и расходится на то, что было, и то, что будет после. Медленно открывается незримая снежная дверь. Если долго вглядываться в наряженную ёлку, смотреть как блики огоньков играют в нарядных разноцветных шарах, а потом ненадолго задержать дыхание, напрягая слух - можно услышать как уходит Старый Год. Как хрустит под его изношенными сапогами самый белый предновогодний снег. И тогда можно с ним попрощаться: махнуть вслед рукой или спеть тихую новогоднюю песенку. Можно поблагодарить его за то, каким он был, за то, что ещё один раз тяжёлая твёрдая планета, полная океанов, городов и боли, пронеслась вокруг пылающего солнца в своём удивительном танце. Старый Год всё слышит. Он не вернётся, но унесёт с собой в небытие эти тёплые слова - туда, куда всех нас приведёт наш путь: раньше или позже, так или иначе. После всё скользнёт в эту дверь. Она закроется с тихим щелчком и движением стрелок. Всколыхнёт воздух, приподнимая волоски на загривке. Год умер. Да здравствует Новый Год. *** Мы шагаем по дороге, вбивая глубоко в грязь всё, что встречаем на пути. Мы одним своим существованием попираем законы вселенной и человеческого племени. Мы сияем, как и наша хозяйка. Мы закалены тысячью путей. Всё что налипает на нас - будет смыто ледяным потоком реки. Вся грязь останется в белоснежных нетронутых снегах. Сколько было уже нас? Наших инкарнаций? А хозяйка всё та же. Она безумна, она не знает, куда именно идёт, но не собирается останавливаться. Потому что только путь имеет значение. Пока мы идём - мы живы. Пока мы идём - мы имеем ценность. Мы были в лесах и полях, в горах и болотах, там, где много лет не ступала нога человека, и там, где ежедневно ходят тысячи ног. Мы всё время боимся не успеть, всё время бежим. Проносимся вихрем мимо чужих жизней. Первый поцелуй или первая драка - мы всегда были рядом с ней. Когда ей становится невыносимо, она быстро-быстро зашнуровывает берцы и вылетает пулей на улицу. Она идёт, пока не начнёт жечь ноги, пока крик не перестанет рваться из глотки. Чаще всего она или злится, или влюблена. Или скучает и смотрит на нас так, словно видит всю вселенную; смотрит сквозь нас в свой личный космос. Ей бывает невыносимо тяжело с этим миром и с самой собой. Её ласка злая и грубая. Её поддержка больше похожа на толчок в бездну. Она и сама к себе так относится. И к нам тоже. Она могла бы вести за собой, но отталкивает всех, кто приближается слишком близко. Она одинока, как одинок любой человек в этом мире, и прекрасно осознаёт это. У неё есть только мы и мы сильны вместе. Мы всё разрушим, все преграды и весь мир, если потребуется. Она разрушительница. Безумная, импульсивная. Та, что меняет пути. Та, что бесконечно бежит, и так сразу и не понять: от себя или к себе. *** В отчаянной попытке сохранить побольше живого тепла я, обхватив свои могучие ноги, сижу на голом утёсе. Мои волосы рвёт зимний ветер, такой сухой и холодный. Чёрные пряди спутались, смешались с серой пустотой вокруг. Солнце больше совсем не поднимается над горизонтом. Моё дыхание вырывается редкими облачками, тут же развеиваясь в морозном воздухе. Я одинокая троллиха на вершине горы. Я отстала от своей общины. Заболела. Слишком долга спала. Наверное, они решили, что я умерла. Не почувствовали во мне жизни. Я буду здесь и завтра, и через неделю. Я буду ждать свою стаю. Мне некуда пойти, а с этими камнями я так похожа, что могу забыть о своём одиночестве. Весной я покроюсь изумрудным мхом, а к осени на мне вызреют ярко-алые кислые ягоды. А ближе к зиме здесь пройдёт моя семья, и я уйду вместе с ними. *** Любой, кто видел её, был поражён её красотой. Так было всегда, сколько она помнила, и никогда не было иначе. Лишь раз увидев её, услышав её чарующий голос, ни одно существо не в состоянии было забыть их. Каждый желал остаться подле неё. Тысячи лет. Но нет ничего неизменного ни в одном из миров. Королева не сомневалась в том, кто она есть. Её не заботило, кем являлись те, кто вокруг. Но однажды серая тень проскользила мимо неё. Она ещё не поняла, что именно произошло, отчего кольнуло сердце, и грудная клетка замерла на неоконченном вдохе. С этого момента она каждую ночь думала о той тени, которая не пала перед её красотой. И с каждой ночью она разрушалась всё больше. Тёмные тени стали её наваждением. Они окутали её мысли, кружась вокруг, заслоняя очертания всего мира и скрывая её саму за пологом страхов. Больше она не могла ни править своей страной, ни управлять своим разумом и телом. Она пыталась найти опору, то, что поможет ей дышать полной грудью дальше. Но на что бы ни обращался её взор, затуманенная вихрем теней, она ощущала лишь пустоту. Она перестала быть Королевой. Она стала кем-то другим. *** Самые невероятные события имеют процент вероятности. То, что я оказалась здесь, в этой точке пространства, закономерно. Закономерно то, что я пишу. И как я это делаю тоже. Все бесчисленные принятые решения, все выбранные варианты развития событий привели меня именно сюда. Я не верю в невероятности. Возможно, самое невероятное - это то, что я всё ещё жива. Я никогда не планировала прожить долгую жизнь. Планы - совсем не то, что у меня получается хорошо. План предполагает какую-то цель, на крайний случай схему движения с какими-то контрольными точками. Но у самурая нет цели, есть только путь - здесь я привычно ухмыляюсь, потому что часто повторяю эту фразу. И я иду по нему, считая, что всё, что происходит - закономерно. Когда-то давно я всерьёз увлекалась магией, всякими запретными - и не очень - знаниями, и даже достигла в этом определенных успехов. Сейчас я пересмотрела своё отношение к тонким наукам, но всё ещё пользуюсь некоторыми практиками. Если говорить чуть конкретнее, просчитываю вероятности и иногда немного меняю реальность. Невероятно ли это? Возможно. Но я занимаюсь этим столько, сколько помню себя. Так что нет ничего удивительного, что эта давняя привычка всё ещё со мной. Это, прежде всего, закономерно. Ничего невероятного. *** Мой рюкзак собран. Мои дела завершены. Мои мысли уже не здесь. Я не задерживаюсь нигде дольше, чем необходимо. Иногда это год, иногда неделя. Сейчас это десятилетие, и это большой срок. Я прохожу мимо чужих жизней. Сплю и ем с ними. Иногда работаю. Собираю ягоды и грибы, охочусь. Иногда ем падаль. Иногда неудачливых попутчиков. Меня бы можно было назвать чудовищем, но я слишком далека от людей. Незаметна. Как призрак из другого мира. Я иду на север. А потом, возможно, пойду на юг. Я скиталица и отшельница, собирательница сказок. У меня тысячи лиц и имён, которые со временем заменили мне моё лицо и моё имя. В моём рюкзаке не так много вещей: отрез ткани, иголки и нитки, нож. Иногда спички. Иногда немного еды. Мой путь не имеет конца, той точки, в которой я бы сказала себе: "всё, хватит, ты пришла". Однажды я видела семью таких же скитальцев как я. Больше десятка горных троллей пересекали заболоченную равнину, лежащую передо мной. Мне тоже предстояло пройти по ней, но перпендикулярно их движению. Понадобится много сноровки, чтобы перейти их продавленную в подмерзающем торфе тропу. Сейчас от потревоженных глубин болота в холодный осенний воздух поднимался пар сохраненного за лето тепла. Тролли шли молча, но и это молчание объединяло их. Что же объединяет меня? Что соединяет разрозненные кусочки моей личности в единую, такую какую есть, отшельницу? Тролли скрылись в редком заболоченном лесочке на границе топи, а я, оставив эти размышления, двинулась своим путём. *** Звёзды похожи на твои глаза. Вся вселенная сверкающей россыпью таится в их глубине. Быть причастной. Быть с тобой на твоей стороне - это всё, что я могу себе позволить. Твой хохот бежит сквозь время и пространство, разжигая внутри меня отголоски твоей магии, твоего запретного знания. О, мой огненный бог! Я прихожу в эту пещеру, наполненную жутким шипением и шорохами, я сажусь на холодные мокрые камни и прикасаюсь к тебе, но не руками - душой. Ты – бог; я - та, кто идёт твоим путём. Я поднимаю руку - твоя рука следует за моей. Я смотрю, и моими глазами смотришь ты. Даже когда я одна, я не бываю одинока. Как две стороны одного вечного танца: твой огонь и моя тень. *** Девочка бежит по колючей, нагретой августовским солнцем, стерне. Сколько ей? Не больше семи. Сколько её тени? Тысячи тысяч лун. Она не знакома со своей тенью, но она чувствует её холодное дыхание в этот звенящий полдень. Кузнечики прыгают на подол её платья. Ястреб в выбеленном зените зорко следит за ней. Тень прилипла к её босым пяткам. Здесь у ручья, где поле превращается в нетронутое море осок, на неё из воды с жадным любопытством смотрят русалки. Она падает коленями в пахучую ржавую жижу, руками гладит шуршащие острые травки, ищет глазами изумрудных стрекоз. Платье безнадёжно испачкано и замёрзли голые плечи, по которым хлещут зелёные волны. Лёжа на спине и раскинув руки, она смотрит глазами полными слёз в предзакатное мутное небо: - Я знаю, что ты здесь. Я слышу, слышу. Слышу твой шёпот. Чувствую твоё дыхание на щеках. Возьми мою душу, возьми мою волю. Возьми всё что захочешь. Дай мне силу. Дай силу творить чудеса! Будь со мной. Она закрывает глаза и порывисто встаёт со своего измятого ложа. Топь с мягким чавканьем отпускает её. Там, куда она возвращается, в далёком домике под тремя берёзами, призраки мёртвых. Там страшная Белая Женщина снится ей каждую ночь - воплощение её слабостей. Там все ожидания, что она не хочет оправдывать. Девочка ещё не узнала свою тень, но тень уже знает её. Тень бежит неотступно за ней. *** Огонь жжёт пальцы, но женщина не отводит руку. Держит раскрытой ладонью над синими язычками, которые пританцовывают на углях, тускло отражаясь в изгибах ритуальной чаши. - Я прошу за великий род. За тех, кто не может дать тебе ничего, поэтому я отдаю за них. Кожа на ладони лопается от жара. Но таков ритуал. - Я прошу за детей и стариков. За павших воинов и изнасилованных женщин. О, Великий Бог, дай нам сил взять достойную плату! Последние слова она кричит, с трудом выталкивая изо рта, искажённого гримасой боли, - и падает на холодный пол обессиленная, баюкая распухшую обгорелую руку. Эта женщина - я. Как и множество других: окровавленных, измученных, забытых. Я выбираю путь великой бессмысленной жертвы. Я служу тёмным богам. Нет ни одной истории обо мне, где бы я была другой. Но в этом и есть сила всех этих воплощений : они - мы - выбираем сами, какими нам быть. Никто не решает за нас. Никогда. Я не мечтаю о счастье. Моя мечта - сохранить эту независимость. А ещё я бы хотела не быть одинока. Чтобы был кто-то, кому ничего не нужно, и не может быть нужно, от меня. Существо с другой стороны. *** Я бы, может, хотела быть ведуньей, которая выслушает, пошепчет на травку и всякая невзгода уйдёт. Я могу, я бываю такой. Но так тяжело нести этот груз! Ведь нет ничего, что проходит бесследно. От одного брошенного камешка расходятся круги по ткани реальности. Врачуешь одного - калечишь другого. И эту безмерную ношу необходимо с кем-то разделить, чтобы не сломаться под её весом. Может быть, я бы хотела сидеть на вершине скалы, обозревая свои бескрайние сумеречные владения. Но... разве в этом есть познание? Ведь познать себя можно лишь через призму других. Иначе это всё пустое. Иначе так и останешься на вершине недвижимая и сама вскоре станешь камнем. Так для этого ли мы вышли из чрева земного? Я бы хотела быть в этом мире так же, как этот мир живёт во мне. Я бы хотела понять, попробовать, побывать. Очароваться и разочароваться тысячи раз. А потом снова и снова. Я бы хотела раствориться. Увидеть облака глазами парящего сокола и почувствовать травы кожей змеи. Стать всем, стать никем. Постичь суть вещей и этим удостовериться, что это недостижимо. Я бы хотела быть священницей. Вестницей бога. Я бы хотела сбыться. Отсуществовать себя полностью. Совершенно в любой роли. В некотором смысле, нет разницы кто я. Значение личности переоценено; значение точек, достигнутых и пройденных, на вечном пути - не больше значения точек, которые нужно обвести карандашом, чтобы увидеть картинку. Да, пожалуй, самая подходящая роль для меня - проповедница. *** Я выхожу в толпу, и алый плащ развивается за моими плечами. Кровавый шёлк трепещет, пока я стою, простирая над своей паствой руки, покрытые переплетением ритуальных линий. И всё стихает. Сквозь полуопущенные ресницы пробиваются закатные лучи. Свет и тени сплетаются передо мной. И я начинаю говорить. Слова текут, то набирая чудовищную, сносящую на своём пути любую преграду, силу, то становясь еле различимым сбивающимся шёпотом, заставляя прислушиваться, замирать, ловя движения моих губ. Я фанатична. Я пылаю. Я разжигаю огонь. Многое множество глаз смотрят на меня, но не на тело, а сквозь него, туда, где живёт мой бог. Туда, откуда он смотрит на них моими глазами. Я среди людей. Я говорю с людьми. Но я не здесь. Я на тончайшей грани между этим миром и чем-то совершенно иным. В ускользающем моменте существования. *** Сквозь сплетение оледенелых ветвей. Через пушистые снежные поля. На маленький оранжевый огонёк, еле заметный, но манящий. Бредёт, глубоко проваливаясь в отливающий ночной синевой снег, волчица. Не совсем волчица, даже совсем не она. Это ведьма, сменившая для дальней дороги обличие. Только одна метка отличает её от остальной серой братии: чёрный штрих, пересекающий морду, словно заросший шерстью шрам. Ведьма водит ушами и принюхивается. Близко пахнет огнём и праздничным угощеньем. Когда все звери бегут от огня, то ведьм и колдунов он манит в эту ночь в лесную чащу. Там, на большой поляне, окружённой трёхсотлетними елями, уже начали собираться те, кто готов вместе с Матерью провернуть колесо года. Вот уже не по вязкой целине ступают ведьмины лапы, а по плотной тропке. Выйдя на поляну, она прыгает в оборот себя и встаёт уже самой собою. Злой медведь шатун, с треском прорываясь сквозь ветви, оборачивается на ходу и к ревущему костру подходит рыжий мальчик, поднимая унизанную перстнями руку для приветствия. Как обманчив возраст на этой поляне в этот час - не меньше, чем форма. С неба чёрным призраком опускается дракон и, касаясь земли уже меховыми сапогами, сдержанно кивает, бросая на ведьму взгляд полный застарелых обид. Длинноногая цапля ласково обнимает её крылом и жаркими губами целует её сухую морщинистую щёку. Смеясь, они проходят в жаркий сияющий круг, чтобы сжечь всё, что стало тесным. Обновиться. Очиститься. Отдать жертву уходящему году и принять, сверкающий в морозном воздухе, новый. *** Теплый пар повис белёсой взвесью в небольшом помещении. За шумом воды не слышно ни взрывов хохота в телевизоре, ни звона расставляемой посуды. Она здесь уже слишком долго. Непозволительно. Но выйти сейчас выше её сил. Как и в детстве, она закрывает глаза и, подставляя спину под струи, отдаётся миру фантазий. И вот это уже не тесная ванная, а жаркие душные джунгли и она стоит под водопадом и собирается легко скользнуть в кипящую у ног воду. А на берегу её ждёт конь, и лёгкая походная одежда, и изогнутый лук. И где-то там чудовища и новые земли. Маленькие детские ладошки барабанят по двери, и она выныривает на поверхность своего сна. Выключает душ и начинает торопливо вытираться, стараясь изнутри уговорить тех, кто снаружи, подождать ещё немного. Пол ванной быстро становится скользким и мокрым, в запотевшем зеркале почти ничего не видно, сколько не вытирай. Вот висит вместе с полотенцами её платье из струящейся ткани - такое неподходящее ей теперь, глупое. Ненадолго задумавшись она смотрит вниз - на свой живот, ноги в зимних красных цыпках. Проводит рукой по шраму, оставленному врачами. Где её сильное гибкое тело, что стояло под водопадом? Где руки, привыкшие править лошадью, а не стучать по клавиатуре и резать салаты? Сжав челюсть, женщина быстро одевается и, завернув мокрые волосы в полотенце, выходит. Каждый год за новогодним столом она разными словами загадывает одно и то же желание. И каждый год оно сбывается, но совсем не так, как ей нужно. Она ждёт перемен, и перемены приходят. Но существенно не меняется ничего. Только время утекает всё быстрее, а вместе с ним и сила. В этот раз нужно что-то сделать иначе. Нужно измениться самой, внутри себя. Принять эти изменения. Не ждать, что кто-то другой поменяет её застывшую жизнь. Мокрые прядки выбиваются из-под полотенца и щекочут шею, прокладывают каплями тёмные дорожки на платье. Как узор ветвей. Как древние руны. Её кожа идёт мурашками... *** Она как кошка перемещается в песчано-золотых покоях, среди монументальной роскоши. Мышцы упруго перекатываются под золотистой кожей. Бусины мерцают в сложной причёске, каскадом спадающей на обнаженные плечи. Она прекрасна. Она олицетворение силы и грации. Она подобна солнцу. И жертва её будет прекрасна. В сухой гробнице, ярко освещённой тысячами ламп и факелов, она преклонит колени и оставит свою земную жизнь, чтобы сопроводить правителя в его последнем путешествии. Она и сотни других. Боги смотрят на нас. Боги нас видят. О как сильно обжигает их взгляд! Нервная жилка бьётся на шее: "Я должна быть достойна. Достойна!" Разве можно быть прекраснее? Но она постарается, чтобы предстать желанной перед божественным взглядом. Чтобы быть соблазнительным даром для пресыщенных недостижимых богов. *** «Страшен тот зверь, которому нечего терять», - как верно подмечено. А что же человек, которому не за что держаться? Если, закрывая глаза, ты видишь под веками медленно вращающуюся вселенную, рождения и смерти звёзд? Если, поднимая веки, ты видишь время? Странница потеряла руку давным-давно, но ничуть не расстроилась. Она не радовалась, когда рождались её дети, и не плакала, когда они умерли один за другим. Когда пришло время отправиться в путь - она просто пошла. В этом путешествии нет цели. Она будет идти и остановится вовремя. Когда ей разрубали сустав, она просто смотрела - это было время лишиться руки. И, видя её ледяное спокойствие, демоны отступили. Но она знала, как знала всегда, - это не тот момент, чтобы прервать путь. *** Птица парит в высоте небес и вдруг осознаёт, что всё вокруг тщетно. Всё что было, есть и будет у неё - всё пыль, тлен и не имеет никакого значения. А смыслами всё сущее наделяет сама птица - если пожелает, конечно. И это даёт ей силу и власть над собой, миром и бескрайним небом. А потом птица начинает сомневаться, и все смыслы кажутся ей ничтожными, весь путь - пустой тратой времени. Кажется, что ходи она по земле или плавай под водой, и всё бы было иначе. И смыслы там, внизу – те, что нужно. Не то что в этих небесах. От этого птице хочется упасть камнем вниз. Но что, что же ей делать внизу, если у неё есть крылья? Птица пытается спрятать крылья, представить, что их больше нет или что их и не было никогда. Она пытается отрастить себе жабры, а может быть длинные сильные ноги. Может даже рога. Птица думает, что ошиблась и на самом деле она африканский слон. Чем больше птица думает о том, какая она настоящая и какое у неё предназначение, тем меньше в ней остаётся птичьего. И только тогда, когда она опустится на самое дно и снова, утопая в ужасе и безысходности, захочет броситься камнем с обрыва, только тогда она вновь вспомнит, что у неё есть крылья и полетит. И снова наполнит пространство своими смыслами. Так ей суждено кружиться, проходя виток за витком - от небес на дно, и снова, и снова. Это её мучительное колесо сомнений. *** Ты как дом, в котором за красивым и стройным фасадом скрывается разруха. Люди стремятся внутрь, привлечённые яркой иллюминацией, и выходят, в неверии качая головами: "Как же так?" "Как так можно?" Как ТАРДИС, поражающая каждого спутника тем, что она больше внутри, чем снаружи. А потом, в один момент Доктор открывает двери, а ТАРДИС обычная. Не такая, как ожидаешь. И ему страшно от этого, он хочет вернуть всё, как было. Когда я в первый раз оказываюсь холодна к чужой беде, он, наверное, думает, что я просто устала. Ведь я всё ещё помогаю. А может быть он вообще предпочёл не заметить моего отрешённого взгляда, моего безучастия. И в следующий раз он снова молчит. Когда я отказываюсь спасать целый мир, потому что у меня болит живот и от трёх палящих солнц этой далёкой системы шелушится кожа, он отвозит меня обратно. Распахивает дверь в проулок недалеко от моего дома. Смотрит на меня своими глазами, в которых отражается вечность и грусть: " Я не ожидал, что всё закончится вот так. Мне жаль..." Я переступаю порог и больше не оглядываюсь. Теперь у него есть пустая ТАРДИС. Она всё ещё больше внутри, но в ней пусто. *** Наш род хранит тайну. От матери к дочери передаётся секрет. В девичестве мы проходим инициацию, нанося на своё тело глубокие шрамы, которые навсегда меняют наш облик. Эти метки мы носим всю жизнь: с ними рожаем детей и собираем колосья в поле, с этими шрамами и умираем. Я средняя среди своих сестёр, мои шрамы уже покрыты плотной розовой кожей, моя же младшая сестра истекает кровью на моих руках, пока я закрываю каждый порез лоскутами пропитанной лекарством ткани. Это наша рутина, ничего особенного. Наша старшая сестра нянчится со своим первенцем и готовит ужин на всех. Когда-то она также укрывала и мои свежие раны. Я улыбаюсь уголками изуродованных губ: осталось не так много работы и можно будет оставить сестру, чтобы она немного отдохнула. Какой бы путь она ни выбрала, кем бы ни стала, всякий, кто увидит её, будет знать, что она хранительница, что она бесконечно важна для этого мира. Мы рождаемся, мы умираем, за нами приходят другие. Наша тайна вечна. *** Девочка сражается во сне. Каждый вечер она опускает голову на подушку полная решимости. И каждую ночь сражение продолжается. За свободу и равенство, против кровавого режима чужого и странного мира. Во сне она казнит и милует, отправляет на каторгу предателей, устанавливает свою справедливость огнём и мечом. После она часто просыпается разбитой, вымотанной непрекращающейся борьбой. Но это совсем не повод перестать сражаться, вовсе нет. Там, на другой стороне, от неё зависит судьба империй. Здесь же мама уже сварила кашу, и она стоит на столе в щербатой миске, остывая и покрываясь плёночкой. Почистить зубы, умыться, дать заплести себе две тугие косички. Бежать бегом в школу по непроглядной тьме и слякоти, пока больно стучит по позвоночнику неудобно уложенный ранец. Отвечать, когда спрашивают, молчать, если тебя не спрашивали... Вселенная стремится к балансу, к гармонии, при достаточном отдалении бесконечность справедлива. И если где-то кто-то бессильна, то в другом месте от неё зависит всё! *** Старуха трясёт сухими ручонками, сжимает острые кулаки в бессильной злобе. Торговец только любезно улыбается в ответ, пожимая плечами. Его дело - прибыль. Бросив последний мрачный взгляд в сторону прилавка, она поплотнее заворачивается в платки и хромо идёт к другой лавчонке, что притулилась на пересечении больших улиц. Смотрит на товары и недовольно шамкает ртом, поджимает бескровные сухие губы. - А это сколько? - она тычет пальцем в товар, что остался без ценника. Торговка подбоченясь и видя, что покупать старуха скорее всего ничего не будет, не церемонится: - Не по вашу душу, маменька. Иди отсюда, не пугай покупателей! - она поправляет растрепавшийся локон и из-под ресниц смотрит на усатого господина в дорогой одежде, который разглядывает то ли её, то ли товары. Старуха закутывается ещё плотнее и продолжает свой путь дальше, вниз по улице. Ей не нравится солнце, которое за столько лет изжарило её кожу. Она не любит звуки города, которые теперь едва различает. И эти спуски и подъемы, которые она больше не может преодолеть без передышки на вершине каждого холма. *** Там, где есть богатство, есть и нищета. Она тянется к подолу тощими руками голодного ребёнка. Но богатство непоколебимо. Деньги к деньгам. Чтобы обрести богатство нужно чувствовать себя уже богатым, мыслить денежно. Но как это сделать, если ты умираешь от голода? Если всё, что интересует тебя - еда? Или великие открытия? Или ты живёшь в своём, совершенно ином, мире, не пересекающемся с этой реальностью? Если ты не вписываешься? Богатство - такое социальное, лоснящееся, сиюминутное. Когда я говорю "деньги" я не представляю зарплату инженера или то, что получает гончар за обожжённый и покрытый глазурью горшок. Денежные потоки, океан возможностей - липкие круги на поверхности нефтяного озера. Один раз обмакнув край платья в деньги, ты уже на всю жизнь грязный. Не отмоешься. Для меня деньги – это, прежде всего, грязь человеческая. Это символ того, что мы не можем договориться, не можем делать что-то безвозмездно, не требуя оценки и оплаты. В деньгах тонут все светлые помыслы. Все гениальные идеи упираются в деньги. В великолепных покоях, в их сумраке и блеске, на шёлковых подушках - чёрный нефтяной след. Липкая в радужных разводах муть. Это след беспринципной хозяйки, которая собрала все эти сокровища. Она омерзительна в своей лоснящейся неестественной красоте. А под подушками, под этим мягким разноцветным ковром хрустят кости тех, кого она прожевала. *** Марья сеет рожь. Она тяжело работает каждый день, видя ясно солнце только тогда, когда на вечерней зорьке прерывает свой земной поклон кормилице-пашне. Земля, сдобренная солёным потом, кормит Дарью. Сжатая ость служит мягкой постелью. Марье столько не нужно для самой себя, и поэтому Кузьма зарабатывает деньги. Каждый воскресный день он, стегая нещадно мослатую лошаденку, едет на базар в город продавать Марьин труд. Марьюшкино счастье и слёзы. После ярмарочного дня телега возвращается полная шелков и монет. Марья осторожно, стараясь не запачкать это богатство своими черными и шершавыми пальцами, перекладывает их в кованные сундуки, а сама садится прясть льняную нить. Куда ей шелка в поле? Разве что поднести золоторогой полуденнице в самый трудный час. Не народилось деток у Кузьмы и Марьи, всё ушло в тяжёлый ежедневный труд. Остались стоять сундуки, полные бессмысленно прожитой жизни. Потом найдут их люди и скажут "что за богачи здесь жили?", а заросшая бурьяном полоса тихо вздохнет "бедные..." и укроет их белые кости донником и душистым горошком. *** Богиня сидела на вершине холодной скалы. Её лицо застыло, её тело стало подобно серому камню. Она слушала мир, проживая жизни своих творений. Ей нравилось слушать молодость, её эмоции, метания и сумасбродные идеи. Такие живые, полные огня и ревущей мощи штормов. И сама Богиня покрывалась нежными цветками княженики, и цепкие плети княжика прокладывали себе пути по её телу. Наивное младенчество, на которое она обратила взор своих золотых глаз, полное удивления и открытий, ощущения необъятности мира и всемогущества Матери, покрыло её сладостью спелых плодов. Соки жизни давила она коленями и в молитвенно сложенных ладонях спела новая, ни на что не похожая реальность. Новая каждый раз, каждым днём, каждым рассветом. Богиня протянула свои руки к старости. Её каменное тело покрыли трещины, ветра иссекли её плечи, её лицо стекло водопадом тысяч дождей. Белый снег опустился на позвонки широкой спины, на волосы, засыпал ноги, скрывая бёдра. Снег укрыл притаившиеся в трещинах семена трав и цветов, корни и почки. Старость наполнила её историями. Наполнила смыслом её каменное тело, которое пережило столько, которое теперь с безграничной любовью слушает этот бесконечно многообразный мир. С возрастом начинаешь слышать свой собственный голос, обретаешь себя суть настоящую. И Богиня обрела голос и запела ветрами и водопадами, низкой вибрацией каменной диафрагмы. И она захотела добраться до сути, и содрала свою кожу. А там, под всеми наслоениями пород, были мышцы, а потом - кости. И сказки, сказки… Там были сказки. *** Праздник огня! Сжечь, скорее сжечь всё то, что отжило, отслужило свой век. Бросай в костёр замотанную в рваное тряпьё бабу! Все, кто вернулись с войны, С той стороны Привычного мира. Все, кто прошёл через эту студёную зиму. Все, кто ушёл. Все сгорят в очистительном пламени Девы-весны! Мы вяжем и вяжем веревками друг к другу ненужные вещи, всё то, что притащили с собой из прошлого века. Часто мне попадаются чёрные обмороженные конечности, ещё чаще всякие бумаги: договоры, планы на будущее, дневники, миллионы фотографий. Всё что должно быть забыто, потому что потеряло свою ценность. Горы мусора. Скоро новая весна и пепел этого кострища покроет трава, ползучие побеги, его вобьют в землю ливни. Всё сгорит, а после исчезнет. Потому что не может быть ничего вечного. Потому что ничто не имеет той ценности, которую люди хотели бы видеть в окружающем мире. Весна время обновления. Время сумасшедших, которые не смогли вынести это обновление. Когда-нибудь и я войду в свою весну. И уже меня чьи-то торопливые руки обмотают верёвками. Пусть всё отжившее сгорит!