Сыновний долг

      Дача была старой, просторной, пахнущей деревом. Два этажа полноценных и мансарда. Наверх вела широкая лестница с красивыми перилами. Лаком ее не покрывали, но судя по отполированности досок, народу здесь перебывало много.        Гостиная на первом этаже была сплошной выставкой семейных фотографий. Крыс разглядывал их с интересом. Люди, которых он не знал, смотрели на него кто строго (старики в кителях с орденами), кто с вызовом (мужчины помоложе в пятнистых костюмах с шевронами на рукавах), кто с недовольством (дети в панамах, занятые игрой). История семьи за последние несколько сотен лет.        Висели тут фотографии и самой Светланы за пультом какого-то прибора и на сцене с букетами роз в руках. В молодости она была очень красива — фигура балерины, взгляд ученого. В пачке нигде на снималась, но Крыс знал, что с выступлений у нее есть целая видеотека, мать с некоторой завистью смотрела ее в домашнем кинозале вместе со Светланой. Кинозалом был сеновал, оборудованный экраном и шезлонгами.       Крыс немного сочувствовал ей.        Но в целом не очень.              Ездить вместе с Мельдой на дачу к Светлане было его почетной сыновней обязанностью. По крайней мере мать назвала это в качестве платы за пару приличных схронов, о которых не знает Галактическая Безопасность.       Старт этой традиции невольно дал сам Крыс, потерявший бдительность и однажды решивший пройти из кубрика в рубку коротким путем за спиной матери, болтающей по видеофону. В присутствии Мельды ему строго-настрого запрещалась внешность потрепанного жизнью мужчины под полтинник, поэтому Крыс экспериментировал с альбомами по искусству, которыми мать в последнее время увлеклась. Нынешнюю голову он позаимствовал оттуда — и это было ошибкой.       Потому что собеседница матери, увидев его профиль, громко ахнула:       — Мельдочка, кто этот юный греческий бог?       — Мой сын, — отозвалась мать, оборачиваясь назад и делая «страшные глаза». — Кры…ис.       Пришла очередь завистливо замолчать Светлане.        У нее тоже был сын Всеволод и нюансы воспитания детей частенько занимали обоих на несколько часов. Крыс про себя посмеивался, но не мешал, тем более что на мамином корабле у него всегда были другие занятия — движок посмотреть, спасботы перебрать, реестр искину почистить, с пиратами перекинуться парой слов касательно исчезающих конфет на кухне. В этот раз по настойчивой просьбе тети Светы ему пришлось присесть на подлокотник материнского кресла, чтобы та его внимательно рассмотрела.       — До чего же похож на Персея работы Челлини, — вынесла она вердикт со всей непосредственностью своего возраста. — Крис, с такой внешностью тебе нужно сниматься в кино!       — Да боже упаси! — искренне отозвался «Крис», проклиная чертов альбом флорентийского маньеризма. — Я глубокий интроверт.        — Да, да, конечно, — рассеянно извинилась Светлана. — Мельдочка, но ты непременно привози его ко мне на Клязьму. Он сам не понимает своего счастья, пусть поговорит с умными людьми, у меня ведь и режиссеры бывают в гостях, и известные актеры, и художники. Такую красоту грех прятать. Хотя бы фотосессию сделаем, если никакого скульптора не уговорим.       — Он приедет, — клятвенно пообещала Мельда.       — Нет, — сказал Крыс, когда погас экран.       Мать встала.       — А я сказала — да, — железным голосом повторила она. — Ты же не хочешь сделать маму несчастной?        Она расстегнула застежку на кобуре, в которой носила бластер, и ненавязчиво положила ладонь на рукоять пистолета.       Крыс крякнул.       — Ладно, — буркнул он. — Только ради вас.       Лицо Мельды разгладилось и даже прослезилось. Она всхлипнула и раскрыла ему объятья.                     О том, что сын Светланы Всеволод поступил в военное училище, Крыс узнал в первый же приезд. Что это самое училище выпускает командный состав Галактической Безопасности — во второй.       С тех пор непременным условием посещения дачи на Клязьме было отсутствие Всеволода Бурана на момент пребывания там Крыса. Оно легко выполнялось, Всеволод учился в Москве и если получал увольнительные, то проводить их в деревне не торопился — у него и в городе под боком была масса развлечений. Крыс прикинул, что по человеческим меркам Севочка старше его на год, и расслабился — едва ли они вообще когда-нибудь встретятся. Но фотографии изучил — на всякий случай.       Светлана очень гордилась сыном, и его стена пополнялась в каждый новый визит Крыса — Сева принимает присягу, Сева отмечает с одногруппниками Новый год, Сева танцует твист на Вселунной дискотеке с хорошенькой вестерианкой с лиловыми глазами, Сева в полевой форме на мостике.        Физиономия будущего галактического безопасника была веснушчатой и простоватой. Но в этот приезд Крыс задержался у выставочной стены, потому что она украсилась новыми снимками, и вот мимо них он уже пройти не смог.       — С кем это ваш Сева, тетя Света? — спросил он, кивком указывая на последнюю фотографию.       — С друзьями. — Светлана остановилась рядом и поправила рамку так, чтобы выглядела еще красивее. — Их на этот учебный год объединили в один экипаж для пилотирования. Черненький — Ким, забыла фамилию, парень с Марса, беленький — Третий, это имя у него такое смешное, тихоня, но приятный. А что?       — Нет, ничего, — Крыс отошел в сторону. — Просто так. Они здесь бывают?       — Да все только собираются, — она прикончила свой шоколад-глиссе. — Каждый раз обещают и все что-то случается. То сумасшедшая любовь, то усиление ИнтерГПола в рейде на пиратов, то корабль чинят. Доедут когда-нибудь, познакомитесь.       Крыс не стал говорить ей, что охотно познакомится только с одним из них — фиксианцем Третьим.        Третья нога уже некоторое время занимала его, фиксианец же на снимке стоял так, что было непонятно, есть она у него или нет. Дача предоставляет массу возможностей разъяснить таинственный вопрос без особых трудовложений. Но главным, конечно, было не это, а то, что он слышал от матери при передаче пиратской власти и корабля. Никаких подробностей она тогда больше не рассказала, и Крыс решил, что дальнейшую информацию нужно искать среди соотечественников этого самого потрепанного жизнью человека за пятьдесят, чью внешность они с маменькой так хорошо знают. Третий вполне мог стать первым звеном в длинной цепи расследования, особенно если это произойдет на приятельской даче в непринужденной обстановке. С тех пор Крыс и зачастил туда вместе с матерью, потихоньку корректируя свою внешность, чтобы сходство с проклятым Персеем не слишком бросалось в глаза и списывалось на возрастные изменения.              — Садись, — мать подвинула шезлонг в сторону, давая Крысу возможность поставить свой — не рядом, чуть дальше за правым плечом: традиция прикрывать спину и ведущую руку главарю, хотя в сарае никто нападать не собирался. — Бери лимонад.       Спиртное они не пили, но имбирная газировка действовала на них обоих как легкое шампанское. Светлана предпочитала сангрию, разбавленную льдом и соком.        На экране маленького ребенка подкидывал в небо высокий человек в летной форме. Он же подхватывал его и кружил, держа за руки, пока карапуз заливисто хохотал.       — Это Севин папа? — спросил Крыс, чтобы как-то обозначить участие. — Похож.       — Да, — Светлана глотнула из своего стакана. — Он погиб, когда Севке было шесть. Несчастный случай на трассе. Остался на корабле, чтобы маневрировать тем, что еще подчинялось ему, команду отправил на спасательной шлюпке подальше. А в трюмах было горючее.       Она умолкла. Мельда и Крыс тоже сочувственно помолчали. Причем Крыс сделал это искренне, он уважал чужое мужество.       — Но он успел воспитать сына мужчиной, — Светлана вскинула голову и через силу улыбнулась. — Сева ни о чем другом и не мечтал, лишь бы стать капитаном и бороздить космос.        — Хороший пример перед глазами, — отозвалась Мельда. — Сева ведь не только подающий надежды командир, но и прекрасный сын. Какая радость для матери.       — И не говори, Мельдочка, — Светлана бросила взгляд на Крыса. — Я знала, что ты меня поймешь, ты ведь тоже сына одна поднимала.       Крыс поперхнулся глотком лимонада, но Мельда и бровью не повела.       — Да, но мне повезло чуть больше, — сказала она. — Крысиком первые годы жизни занимался отец, я забрала его, когда уже встала на ноги.       — Да ты что! — Светлана навалилась всем телом на свой подлокотник. — Как интересно!       Мельда подхватила гитару и взяла несколько лирических аккордов — ее способ расположить собеседника к себе музыкой, беспроигрышный вариант для гуманоида.       — Я слишком рано стала матерью, — она тряхнула копной густейших черных волос, — Молодость, самонадеянность, оптимизм. Кажется, что тебе все по плечу, в том числе и сделать из совершенно не предназначенного для семейной жизни человека надежный тыл. Не получилось. Интровертность Крысик взял от него.        Она оторвалась от гитары, нежно погладила онемевшего сына по щеке и вернулась к своему занятию. Светлана кивала головой, выражая лицом полнейшее сочувствие.       — Как сейчас помню — он совсем крошка, лежит, внимания требует, ручки тянет, а я думаю — нет, не поднять мне его одной. Я тогда как раз профессию осваивала, опыта толком не было, работала на износ, уставала безумно. Плакала, конечно, но так, чтобы никто не видел. Кто-то же обязан быть в семье сильным. Вот и сказала ему в один прекрасный день — не могу я разрываться между домом и работой, бери сына и увози в спокойное место. Я вас найду, как только разберусь с проблемами.         — И он забрал? — ахнула Светлана.        — Я умею быть настойчивой. — Гитара издала несколько решительных звуков. — Уж каким он там был отцом моему малышу — бог ему судья, я простила. Главное — Крысик жив, здоров и со мной.       — Господи, Мельдочка, какой ужас! — Светлана погладила ее по плечу. — Что тебе пришлось вынести!       — Да уж, — не сдержался Крыс. — Как вы, мама, страдали, просто уму непостижимо.       Гитара резко затихла, будучи прихлопнутой ладонью Мельды. Та поднялась, взяла в руки опустевший графин, на дне которого болтались выжатые дольки лимона и вишневые косточки.       — Принесу еще, — небрежно сказала она. — Жарко очень. Сын, помоги мне.       Крыс поднялся и последовал за ней в летнюю кухню, расположенную с другой стороны дачи. Там лежали корзины с цитрусовыми и висели баллоны с газом.       Мельда отобрала несколько фруктов и положила их перед Крысом. Тот привычно трансформировал клешню, сжал лимон — сок потек в емкость: серебристый, остро-пахнущий. Когда руку в клешню превратила мать, он подумал, что она хочет помочь ему, но вместо этого получил роговой педипальпой по затылку.        Вышло чувствительно.       — Мама, вы ничего не перепутали? — он растер голову.        — Не вмешивайся в мои разговоры! — отрезала Мельда. — Нос еще не дорос судить о некоторых вещах! Вот своих детей родишь, тогда поговорим.       Крыс пощупал, не вскочила ли шишка, и опасливо отстранился:       — Зря я не верил папаше, что вы тяжелы на руку.        — Это он так говорил обо мне? — Мельда свела на переносице темные брови.       — Ну… что-то вроде этого, — Крыс на всякий случай отступил еще дальше. — Близко по смыслу.       — А если точнее?       — Не помню.       — Постарайся, — ласково посоветовала мать, беря апельсин и поднимая его над кувшином.        В ее клешне фрукт жалобно пискнул, сплющился, выдал соку больше, чем можно было заподозрить в нем, и превратился в кляксу, не имеющую ничего общего с первоначальным видом. Ошметки Мельда аккуратно положила на стол перед сыном.        — Э… — сказал Крыс, глядя на цитрусовую лепешку. — Говорил, что рука тяжелая, но всегда добавлял, что сердце доброе.        Мельда опустила клешню, вернула ей вид человеческой руки.       — Говорил, что не стоил вас и только портил вам жизнь, — Крыса сейчас очень выручала прочитанная недавно книга «Темные тайны гуманоидной психологии». — Что вы достойны большего и наверняка будете счастливы с другим, который лучше его.       — Что бы он понимал! — резко оборвала Мельда. — Хоть бы раз поинтересовался, что я думаю! Вечно жил какими-то своими иллюзиями, не имеющими ничего общего с реальностью. Абсолютно неприспособленный к жизни индивид.       — Ну, на Крокрысе он как-то выжил, — ради справедливости напомнил ей Крыс. — И даже меня дотащил на своем горбу до зрелости, хоть и был жалким доходягой.       — Это еще что за выражение? — вдруг повысила голос мать. — Об отце говоришь! Чтобы я этого больше не слышала, понял меня?       Крыс открыл рот. А потом его закрыл.       Кивнул и молча доделал лимонад, добавил туда лед, нацедил газировки, двинулся было к выходу, но, обеспокоенный тишиной, остановился и обозрел сведенные лопатки Мельды, отвернувшейся к окну.       — Мы идем?       — Я сейчас... догоню, — глухо сказала она, не оборачиваясь. — Мне в глаз что-то попало.