Холодный ноябрь

Этот стук Нео узнаёт даже сквозь сон. Идиот за дверью даже не понимает, что может просто нажать на кнопку, и механизм пропустит его внутрь — значит, либо пьян, либо пришёл просто… ну, просто что-нибудь. Постучать и убежать, напугать, вселить надежду. Но вместе с холодным ветром в открывающуюся дверь врывается яркий запах перегара — и никаких хитроумных планов. Жираф пьяно щурится, заваливаясь к нему на порог. — Зачем ты пришёл? — спрашивает архангел недружелюбно. Спать хочется безмерно, и выпроводить бы гостя, да только гордость не проснулась ещё от столь наглого вторжения. И хочется на лучшее надеяться. Жираф — чёртово пламя. Непредсказуемый идиот, яркой вспышкой разгорающийся от захватившей его разум идеи, навязчивой мысли. Взгляд притягивает, как настоящий огонь, и к нему неосознанно тянешься, чтобы не упустить ни одного перелива. Дурню одной искры хватило, чтобы молча все мосты к их прошлому сжечь и стать к нему холодным, как ноябрьские морозы. И по этой причине Нео имеет полное право бывшего друга крыть обзывательствами как минимум в своей голове. И этот холодный ноябрь на его пороге лыбится вчерашним октябрьским солнцем, хихикая запахом забродившего солода. Той самой улыбкой, которую себе всё вернуть хотелось. — Я замёрз, Нео, — и, балбес эдакий, глазёнками своими изумрудными сверкает хитрюще. — А я тут причём? — а вот и гордость просыпается понемногу, стряхивая с себя сонную пелену. Как может этот самодур думать, словно спустя всё это время игнорирования он может просто так к нему прийти и чего–то от него ожидать? — Ну как это «причём», дурень ты ангельский, — хохочет так нагло, шаг внутрь без приглашения всё–таки делает. И вплотную приближается, над Нео нависая опасно. — Мне нужно согреться. Руки Жирафа обжигают холодом, и Нео вздрагивает, когда пятнистые пальцы под футболку заползают, рёбра пересчитывая. — Всего одну ночь, — хрипит он на ухо. Голова кругом от забытых ощущений идёт. Жираф пьяно щурится, заваливаясь к нему на порог, и Нео ведётся, дозволяя тому всё. Руки Жирафа обжигают холодом ноября, и Нео тешит себя надеждой, что сможет стать солнцем и согреть их. Что всё станет, как раньше. Зубы на шее метят территорию, губы кожу втягивают до бордовых пятен, от рук останутся синеватые следы. Нео тешит себя надеждой, что Жираф будет грубее, меток оставит больше, чтобы напоминали о прошедшей ночи ярко. Чтобы понять, что это не было сном. В его ещё тёплой кровати Раф себя ощущает более чем комфортно, вальяжно на подушки откидываясь. Ледяными руками скользит по его обнажённой коже, на себя целоваться тянет, разделяя привкус виски на двоих, и за крылья едва не до боли хватается. — Не пугайся, детка. — шепчет. Нео слышит в его тоне утешение, но знает — обманка. Жираф груб, как морозные ветра, и ласковым солнцем становиться не собирается. Нео в клетке. В клетке его рук и непредсказуемости. В одном только невозможно ошибиться — даже его грубость вызовет вскрики удовольствия. Нео не страшно. — Хочешь мне помочь, верно? — кончиком носа по шее ведёт, свою добычу ставя на колени, грудью кладя на постель. — Только на одну ночь, Нео… Притворись моим только на одну ночь… И он соглашается. Холодные пальцы смазку не согревают, заставляют простынь сжимать до затяжек — щекотно, немного дискомфортно. Нео хочет этому телу вернуть тепло, эти прикосновения снова сделать мягкими, и, быть может, если Жираф злость эту выплеснет, то утром посмотрит на него устало и скажет, что скучал. И к ним солнечными лучами вернётся нежность прелюдий. Пока Нео только содрогается под грубыми толчками, разрывая белоснежную ткань на лоскуты. Разрезая воздух громкими стонами. Даже его грубость — благословение. Жирафье удовольствие марает простыни. Утром солнечные лучи его не касаются. Не то чтобы Нео на что–то надеялся. Он притворяется, словно эти внезапные встречи — норма. Словно чужая грубость и непостоянность ему нужны. Словно он действительно Жирафу принадлежит. Словно утром он проснётся не один. Что–то одно из этого — наглейшая ложь. Но Нео всё равно каждый раз ждёт и надеется, хоть гордость и бунтует нещадно. Богохульно молиться об этих ночах, о чужих грубых прикосновениях и о равнодушных глазах, но Нео молится. И Жираф пьяно щурится, заваливаясь к нему на порог, а Нео ведётся, дозволяя тому всё. Снова.