Хрупкая мечта

Порт острова Рито провожал путников прекрасной погодой. Будущие пассажиры корабля, уже готового отправиться в Мондштадт, столпились на причале, в предвкушении поглядывая на ясное небо и переговариваясь между собой о невероятном метеорологическом везении. Стройный молодой человек со светлыми волосами, в черно-бордовом облачении и лёгких доспехах, очевидно, разделял приподнятое настроение своих будущих попутчиков, однако в его светло-зелёных глазах можно было заметить тень небольшого беспокойства. Поглядывая то на белоснежные паруса корабля, то на собственный багаж, состоящий всего из одного легкого чемоданчика, то на радостные лица путешественников, готовящихся вот-вот покинуть Рито, он словно сомневался в правильности своего решения; словно чувствовал себя чужим среди всех этих ликующих господ, уповающих на безоблачный путь до города ветров. Это Тома, управляющий поместья Камисато, готовился отправиться в свой заслуженный отпуск. Заслуженным, впрочем, этот отпуск считала лишь молодая госпожа Камисато, которая попросила у своего брата, главы комиссии Ясиро, разрешения отправить верного слугу в родные пенаты. Однако госпожа Аяка не сделала бы этого, если бы Тома так и не решился попросить её. Он долгое время не позволял себе даже думать о Мондштадте (даже о том, чтобы вернуться туда совсем ненадолго), упорно заглушал и отрицал в себе горькую тоску по родному городу, и продолжал доказывать самому себе, что Инадзума уже стала его вторым домом, и что легкая грусть из-за разлуки с родиной — не более, чем минутная слабость, которую срочно нужно преодолеть во имя «более серьёзных» дел. Но однажды, прогулявшись по острову Рито с одним человеком, которого не страшили никакие путешествия, Тома внезапно обрёл смелость. И, по совету того же самого человека, перестал обесценивать свои чувства. Принял свою боль. И решил встретиться с причиной этой боли лицом к лицу. Затем обратился к госпоже Камисато со своей просьбой, и они стали вместе думать, как лучше поступить. В конце концов, резиденция Камисато должна была подготовиться к тому, чтобы безболезненно пережить отпуск своего единственного управляющего, и делегировать его обязанности не менее талантливым подчиненным. Как назло, стоило Томе только начать планировать свой отпуск, как на него свалилось титаническое количество работы, которую нельзя было поручить кому-то другому из персонала имения Камисато. Сколько бы сил он ни прикладывал, дела все множились и множились, и буквально топили его с головой, и вынуждали его валиться от усталости в конце каждого рабочего дня. Отчаявшийся мондштадтец уже начал считать это дурным знаком судьбы, как вдруг внезапно пришло послабление. Напряженный график очистился будто сам собой, и количество свободного времени резко умножилось. К тому же, тогда Тома уже даже составил некоторое представление о том, кто может временно исполнять обязанности управляющего, пока он сам будет находиться в отпуске. Тогда он вспомнил слова всё того же человека, с которым он гулял на острове Рито. «Если ты держишь мечту достаточно крепко в своих руках, однажды она станет твоей судьбой». Он — а точнее, она, — стала одним из немногих, которых Тома был готов причислить к своим самым близким друзьям. Тома до сих пор не мог быть уверенным в том, готова ли она сказать о нём то же самое. Но он точно знал, что ей было достаточно сказать всего лишь немного слов, чтобы разжечь в нём смелость на те поступки, на которые он при обычных обстоятельствах ни за что бы не решился. Немного слов. Мгновение кроткой улыбки. Мудрое изречение, или простое «у тебя все получится». И его душа исцелялась. Ведь он верил всему, что она говорит. Верил ей, а затем верил и в себя. И даже сейчас, при виде глубоких синих волн, на которых мирно покачивался огромный корабль, Тома, единственное морское путешествие которого едва не завершилось трагически, чувствовал куда меньше страха, чем тогда, когда он обычно просто смотрел на море без цели куда-либо плыть. Он вспоминал её слова о мечте, и как никто понимал, что его мечта уже стала судьбой — а значит, ничего плохого по пути случиться не должно. И страх понемногу отпускал. Тома начинал видеть не пугающую пустоту черно-синих глубин, а открытый горизонт, за которым — бескрайнее количество возможностей, уготованных лишь ему одному. Чайки, мирно гулявшие по сырому деревянному причалу, лихорадочно захлопали крыльями и как по команде взмыли в воздух, когда с корабля раздался раскатистый гудок. Пассажиров начали приглашать на посадку. Толпа заметно оживилась, и ликующие голоса загудели громче. — Да направит нас ветер! — весело крикнул какой-то мужчина из толпы. Сердце юноши вздрогнуло, болезненно сжавшись. Он столько лет не слышал этой фразы… и прямо сейчас он готовился направиться туда, где он будет слышать это тёплое, знакомое с детства пожелание, практически постоянно. Родина. Мондштадт, который он не видел уже несколько лет. Как изменился этот город? Встретит ли он его дружелюбнее, чем когда-то — Инадзума? Помнят ли о нём старые друзья, которых он оставил там давным-давно? Что скажет мама, увидев, что он наконец решился вернуться, пусть и ненадолго? Люди, толкаясь, мешаясь друг другу и спешно обмениваясь прощаниями, заторопились к трапу. Тома, подхватив единственный свой чемодан, постарался слиться с ближайшей кучей людей, чтобы долго не ждать своей очереди на посадку. Деревянный причал был весь в лужах от брызг морской воды, поэтому юноше пришлось одновременно поглядывать под ноги, чтобы не замочить сандалии или, того хуже, носки. Однако, когда юноша добрался до скрипучего деревянного трапа и сделал первый шаг по нему, его голова резко закружилась, отчего он невольно, на секунду, зажмурил глаза и сделал резкий поверхностный вдох. На мгновение его лицо исказилось, будто от боли. Казалось, что трап был наклонен слишком круто, что он был сделан из совсем хилой, гнилой и насквозь просыревшей древесины (хотя в действительности едва ли был тронут влагой), а лёгкие волны под ним казались слишком бурными, прожорливыми, темными; что упасть в них и утонуть — до безобразия легко, что это лишь вопрос одного неосторожного шага… Талассофобия, зародившаяся в нем со момента того самого кораблекрушения по пути в Инадзуму, не отступала. Она лишь обманчиво дремала на задворках сознания Томы, дожидаясь самого коварного момента — когда он взойдёт на трап, протянутый над морской водой. Но замешкавшегося молодого человека подтолкнула, как ни странно, вовсе не необходимость поторопиться. Не толпа спешащих людей за спиной, и даже не желание поскорее оказаться на борту и отоспаться в каюте, дожидаясь прибытия в Мондштадт. А мысль о том, что та, о которой он вспоминал еще на причале, была куда более храброй путешественницей, повидавшей на своём пути немало настоящих опасностей. И если он сейчас не задушит в себе эту чертову панику, то только лишь докажет, что он хуже этой смелой путешественницы. Что он слишком слаб для того, чтобы достойно называться ее другом. И Тома твердым шагом направился дальше, уже не слыша скрип досок трапа и шум волн под собой. Взойдя на палубу корабля, Тома отошел подальше от бортовых лееров, чтобы не мешать людям, которые, столпившись у самого края, продолжали увлеченно прощаться с теми, кто остался на берегу, не прекращая махать им шапками, кричать счастливые пожелания, и в ответ получать такие же. Самому же Томе прощаться было не с кем. Поместье Камисато продолжало жить своей жизнью, а пуще всего были поглощены делами двое юных наследников клана — впрочем, как и всегда. Чтобы не приходилось смотреть на воду, юноша нашел себе на палубе место, где можно было усесться, не помешав людям, и, найдя такое, поставил на пол чемодан и присел на него. Стоило дождаться, пока прощальная суета уляжется, и большинство разойдётся по своим каютам. Довольно быстро заскучав в ожидании отшвартовки, Тома достал монетку моры из кармана. Немного повертел ее в руке, затем принялся подбрасывать ее вверх и ловить. Прищурившись и разглядывая золотую монетку, сияющую в лучах ослепляющего солнца, он вновь задумался. А ведь он делал то же самое, когда эта девушка прибыла в Инадзуму на корабле Южного креста. Сидел в порту и подбрасывал монетку моры. Тогда Тома совсем не задумывался об этом, но в последнее время его все чаще мучил вопрос. Сойдя с борта корабля и встретив его, каким она его увидела тогда? Какое составила о нем впечатление? Ведь первое впечатление — самое важное, и в то же время самое обманчивое. Свое впечатление о ней Тома составил уже давно, с того самого момента, как увидел ее. Но определить момент, в который это впечатление изменилось, стало более восторженным, более идеализирующим, более… нежным, он уже не мог. Не мог вспомнить, в какой момент он вдруг понял, что мысли о встречах с ней успокаивают его душу, приглушают боль от душевных ран. И даже сейчас он не был готов окончательно смириться с мыслью о том, что морской панический приступ он преодолел лишь с мыслями о ней. У Томы закралась несмелая мысль подойти к бортовым леерам и, улыбнувшись в лицо своему страху, окинуть толпу провожающих добрым взглядом, а затем перевести взгляд на сияющее и некогда пугающее море и смотреть на него до тех пор, пока глаза не заболят. Но он не стал этого делать. Не из-за слабости перед гипотетической паникой, а просто из-за того, что он слишком удобно устроился на своём чемодане. Успеет ещё на море наглядеться — впереди долгий путь домой. Домой… Всё-таки Инадзума не была его домом. И никогда не смогла бы им стать. Поэтому, предвкушая долгожданное (пусть и неосознанно долгожданное) возвращение на родину, Тома даже не пытался встать и попрощаться с кем-либо из толпы. Никто из поместья не пришёл бы на причал, а путешественница, если верить последним слухам, сейчас отбывала своё поручение в Мондштадте. Вот, почему сердце колотилось сейчас особенно бешено. Предвкушение окрашивалось удвоенной радостью от шанса снова увидеть её. Второй гудок, ещё более раскатистый, потонул в радостных восклицаниях людей. Среди всего этого шума Томе всё же удалось услышать звон разлетающегося на кусочки стекла — о борт разбили бутылку одуванчикового вина. — Удачи вам! — Да направит нас ветер! — Счастливой дороги в Терновый порт! Чувствуя, как сердце пропускает очередной удар, Тома не смог сдержать улыбки — как если бы все эти пожелания были адресованы лично ему. Осознавая некоторую печаль из-за того, что на причале нет его родных, он на секунду предпочёл счесть родными всех тех, кто желал другим пассажирам счастливо добраться в Терновый порт. Место, с которого началась новая страница его, Томы, истории. Той истории, в которой он чуть не поплатился жизнью, и в которой он встретил ту, ради которой однажды этой самой жизнью осознанно рискнул. Страх перед морем и душевные терзания уже остались позади. А впереди — Мондштадт. Царство ветров и свободы. «Люмин… если бы ты только знала, сколько всего я хочу тебе сказать!»