человекобожество

и мир такой печальный

и немыслимо хрустальный

и гортанный, и картонный

и бездонный, и бездомный.

Лето закончилось ровно в осень. Ветер шелестел трупами листьев под ногами. Слёзы лились сами, а солнце целовало золотом в полюса щёк, прощаясь. Обнаженные ветви дырявили небо, оно хмурилось в обиде, кричало громом и проливало дождём. Маленький город встретил осень понуро и встревоженно. На всю округу прогремело убийство: стеклоглазый мальчик, сваленный на теплотрассу, был найден с признаками удушья и вспоротыми венами. Скелет города переломился. Сердца местных жителей пухли от испуга. Время ступало тихо, обещая напугать сильнее, выбить весь дух, ведь близился конец октября, а преступление так и не нашло своего наказания. Хисока Моро сидел в конце класса, в его потрескавшихся от холода руках застыла пишущая ручка. Школьная тетрадь оставалась категорично пустой. Ручка выпала из пальцев, покатилась по столу и упала на пол. Хисока не предпринял попытки поднять её. Ноль реакции. — Нужно опять напроситься к нему домой, предложить поиграть в игры, — зашептал Киллуа, в сторону брата, — ну, знаешь, как раньше, когда ещё Гон-кун… ...был жив. Киллуа осёкся. — Отстань от него, — Иллуми ударил брата по ляжке, — лучше слушай учителя и не еби мне мозги. Но Младший Золдик не любил ограничивать себя в высказываниях, и замолчал бы только в том случае, если бы ему вырвали язык, перeломали все зубы. — Но Иллуми! — Агрессивно зашептал Киллуа. — Он ведь твой друг тоже, имей совесть… Спокойный Иллуми, казалось, вместо нормальных слов, знает только один язык —насилия. Он берёт ручку с чёрными чернилами и больно тыкает ею в руку Киллуа. — Ай! — взвизгивает Золдик на весь класс, отлетая, как ошпаренный от брата. Голубые глаза кричат об обиде, которая разбивается о холодную стену чёрных глаз. Мел царапает доску, ломается пополам, крошкой забивается под ногти учителю. — Вы оба, вышли из кабинета, — багровое лицо плющило в раздражении, глаза стреляли молниями, целившимися в братьев. Учитель математики больше не мог сдерживаться, игнорируя шум разговоров. Парни переглядываются, неловко собирают вещи с парты под едкие взгляды одноклассников. Киллуа оборачивается в проходе, цепляет взглядом Хисоку — тот даже не заметил выговора учителя и шума за партой его друзей. Он лежит на парте, уткнувшись в руки, и прячет в волосах свои травмы, а за веками глаз истинную боль.

***

— Идиот, — Иллуми даёт затрещину младшему. Он щелкает по лужам кожаными туфлями, разливая воду вокруг. Шаги у него быстрые и нервные, Золдик младший ели поспевает. У Киллуа сегодня уже все тело болит от братских «ласк». После случившегося старший стал бить сильнее и злее. Тяжесть ударов ещё не пугала, но уже заставляла задуматься о многом. — Почему только мне не все равно на Хисоку? — Кусается злостью, царапает непониманием. Маленькая вредная кошка. — Я хочу что-то сделать для него, но не могу. Возможно, я бы мог сделать что-то и для Гона в тот день, — дыхание перехватило, сердце сжалось, — например, проводить его до дома… или попросить остаться у нас. Я бы мог сделать, что угодно, а сделал ничего! И сам я ничто… Буквы неосторожно упали с губ. Их подобрал Иллуми и сложил в слова. — Не говори так, — он остановился перед братом, бросая покойный взгляд из-под чёлки. Иллуми пугал, но Киллуа привык не бояться, — для меня ты всё. Разворачивается и как нивчем не бывало идёт дальше. Странный и грубый брат вдруг разлил приятные слова. Киллуа их выпил. Правда все же подавился, потому что неожиданно. Врасплох. Старший ушёл вперед на несколько шагов, маяча широкой спиной в чёрной школьной форме. Киллуа растерянно засеменил следом. — Иллу, ну постой! — нагоняет, пыхтит. — Я все же напишу Хисоке, что мы зайдём вечером… Его отец снова в командировку уехал, не хочу, чтобы он остался один. Младший — наложник беспокойства. Иллуми хочет отлупить его, поставить, как маленького в угол или ещё чего похуже сделать, но вместо этого гудит: — Хорошо. ... и чуть ли не задыхается. Хисока на сообщения не отвечает, Киллуа лопается беспокойством, а Иллуми мрачно бесится. Старший был всегда таким, как страшная и колючая тень в углу комнаты, но уже такая привычная глазу, что больше не пугает. — Похуй, завтра в школе увидимся. Пошли спать. Золдики делили одну комнату и чтобы не мешать друг другу, они ложись спать в одно время, выключая свет. Их двухярусная кровать, — из которой они уже как года два выросли, — тревожно поскрипывала и пульсировала детством. Иллуми разъебал бы её в щепки, но тогда спать придется на полу. — Одевайся, — говорит младший так, будто бы не слышит брата. — Если придётся, то залезем через окно, или будем бить дверь ногами, пока он не откроет или дверь не сорвётся с петель. Иллуми материться про себя, раздражается, у него крыша подтекает и сердце жмется к ребрам и болит, болит, болит. — У меня есть ключи от его дома, — безэмоционально выдаёт Иллуми, не обращая внимания, на округлившиеся глаза брата, — отец Хисоки дал запасные... на всякий случай. Киллуа уточнять не стал какой такой "случай", по крайней мере ситуация сейчас была точно подходящей.

***

Хисока лежит на помятой простыне, запачканной в своей сперме. Он вслушивается в сердцебиение подушки, молится Злому Богу, забравшего его мальчика. Хисоке нравились дети, он и сам был ребёнком. Вспоротое тело возлюбленного коптит перед глазами, будто целую вечность. Он достает свой рисунок трупа Гона, сам не помнит как и зачем нарисовал это. Чтобы легче пережить его смерть? Или чтобы унять любопытство и попытаться прояснить для себя причины увядания некогда живого организма? Ах, бедный человек, ограниченный биологией и процессом гниения собственного тела... Член саднит из-за частой мастурбации, но тело все ещё ноет и скулит. Нестерпимая, ничем неглушимая и неутолимая жажда застряла в горле, растрескалась там гербарием, пересушила всю глотку. В ушах наушники, подключённые к телефону, на котором их с Гоном хоум-видео. Мальчики на нём стонут в унисон. Хисока вслушивается, ужинает порно-звуками. Глаза его щурятся и циклятся на снимке трупа. Моро изливается смертью себе на руку, одеяло, на рисунок, запачкать который не жалко: он нарисовал целую кучу дубликатов с разных ракурсов. Чертов маньяк. — Ебанный некрофил, — Киллуа выражается конкретней. Он органично выплескивается в комнату, за ним хмурый Иллуми, как эмо-мальчик из две тысячи седьмого года. Длинные волосы прикрывают лицо, чёрные глаза впали, острые скулы разрезают воздух. Его футболка с Му Chemical Romance запачкана чем-то бурым и зловонным, похожим на кровь. Иллуми был красив, но всех желающих влюбиться отпугивал могильным холодом. Хисоку не так давно крыло настолько, что он начинал подозревать друга в смерти Гона за его дерганность и мрачность. Конечно, все это безутешные глупости. Киллуа бледно-снежный и прозрачно-хрустальный, как холодный сугроб или острая снежинка падает на кровать, обдувая морозным воздухом. Что-то допытывает, хнычет звуками над ухом. Лезет, жмётся, тушит об плоть не сигареты, а свою собственную скорбь. У Моро в голове вакуум, а его член вообще-то все ещё торчит наружу, как у эксбициониста, и телефон продолжает транслировать порно. Злость накаляет воздух, слова режут гильотиной: — Какого хуя вообще? — Хисока кипит от раздражения, сжимает в руке какую то вещицу с кровати и кидает её в Иллуми. Снежному Киллуа хуже: ему прилетает ногами, гонящими с кровати прочь. — Идите нахуй отсюда. — Хороший размерчик, Хисока! — звенит Киллуа, хватаясь за чужой член. Маленькая кошка пытается в юмор, хоть и органы все давно скормлены тревоге. Хисока шипит, бьёт по рукам, ругаясь. Глотает чужую наглость и, наконец, успокаивается. — Прости, что внезапно. Братец Иллу так переживал, все никак не мог успокоиться, — Киллуа приобнимает Хисоку, пока старший Золдик вопросительно смотрит на него. — Вот мы и пришли… — Посмотреть на то, как я дрочу? — И нам понравилось! — Смеётся Киллуа, разглядывая Хисоку, вскочившего за домашней одеждой. — Киллу, не сиди на его кровати, вдруг подцепишь что-то, там слишком много его биологического материала. — Закрой рот, Иллуми, — Хисока валится лицом на кровать возле младшего, — или будешь глотать мою сперму, пока не стошнит. Иллуми хмыкает, сидя неподвижно за столом, на котором под защитной плёнкой, среди прочих портретов Гона, уже неживой, посмертный рисунок. Как же все плохо, если Хисока кончает, глядя на это. Подростки играют с телефонов в китайскую рпг игру, смотрят вместе аниме про мальчика, мечтающего стать хантером, как свой отец. Шутят и вроде даже смеются, или делают вид, что смешно. Правда резь в груди поубавилась, и уже спокойней. По крайней мере, засыпать сегодня будет не так страшно, как обычно. Тогда Киллуа ещё не знал о зародышевом желании Хисоки в день рождения Гона, — первое декабря, — выпить средство для прочистки труб и умереть от кровоизлияния в пищевод. Не знал, а потому тешился, что помогает справиться, зажить по-новой. Сам излечивался, отправляя все свои страхи под землю, в могилу. Младший золдик нежно спал в центре кровати, прижавшись лицом к мокрой из-за кошмаров спине Хисоки. Сзади его обнимал брат, чей запах был точно такой же, как его собственный. Тот, кто с самого детства и до юности всегда рядом, точно тень. Любимый брат, чьи губы щепчут шесть букв чужого, — но такого похожего на свое, — имени. Родной Иллуми, чей стояк упирается в мягкую ткань пижамы младшего и эякулирует.

***

Утро ступало сонно и рассеянно. Солнце уже не светило так ярко, как летом. Рассвет был бесцветен, как хладное тело мертвого возлюбленного. Стылый воздух пробирался сквозь форточку, раздувая полы чёрных штор. — Что блять, почему мои штаны все в сперме? — А я говорил не ложиться на его кровать. — Тогда какого чёрта ты сам лег на неё, Иллуми? — Кричит Золдик, снимая перепачканные штаны и с отвращением кидая их в угол комнаты. Хисока продолжал спать. Киллуа в одной футболке и трусах-боксерах, щёлкнул Моро по носу, за что чуть не получил кулаком в щеку, но вовремя успел увернуться. — Вейки-вейки, время идти в школу, — игриво пропел и получил шлепок по жопе от брата. — Лучше бы сам собирался, а то опоздаешь. Я разбужу его. Киллуа морщит нос, натягивая на ягодицы футболку. Он идёт в ванную, не забывая задеть брата плечом. Иллуми прикрывает дверь комнаты и подходит к заспанному Хисоке, чьи яркие волосы растрепались, а в уголках глаз запеклись ночные слёзы. Ему честно-честно жаль друга. Жаль и Гона, и всю их порушенную любовь, и невозможность быть вместе. — Ты может и не знал, но Гон любил не тебя одного, — бесцветно чеканит Иллуми, зарубленный откровением. — Ты может и не знал, Хисока, но Гон был верен не только тебе. — Что? — Думает, что шутка и тут же понимает, что даже Иллуми так плохо не шутит никогда. — Ты все слышал. — Что ты вообще несёшь, ты не можешь этого знать, — Моро таращится, как сумасшедший, хочет различить хоть пару слов. Иллуми хоронит объяснение в молчании. Душит без слов. — Да объясни уже! — Моро взревел, как ошпаренный помчался на Иллуми. — Это был ты? Это ты ебал его? — Алая ярость разожгла кровь, потекла по венам. Хисока не понимая, не разбирая, впутывается в драку. — Гон изменял тебе. Ты убиваешь по тому, кто может быть и не любил тебя никогда. — ЧТО. ТЫ. СКАЗАЛ? Моро звереет, костяшки царапаются о чужую кожу, клетки эпителия рвутся, кровят. Иллуми не сопротивляется, поддаётся человеку, в чью спину воткнул ни один нож. Киллуа вбегает в комнату, оттаскивая Моро, тот кричит, хватается за волосы, ломает вещи и орёт, чтобы уходили прочь. По щекам катятся слезы, они царапают щеки, точно бритвой. Золдик хочет остаться, утешать, защищать, но Иллуми грубо хватает и утаскивает за собой из дома. — Иллу, постой! Что случилось? — Ничего, мы опаздываем. — Зачем он бил тебя? Да какого хуя вообще произошло, постой! — Младший вырывается, смотрит беспокойно, от ран на лице брата только хуже. — Киллу! — черные бездны глаз пронзают младшего, — я не хочу, чтобы за неуспеваемость тебя оставили на второй год! — Страший Золдик не кричит – чеканит. Подавляет младшего брата. — Дурак! А твоё лицо, а Хисока? И ещё много дурацких вопросов, которых Иллуми не слышит или не желает слушать. Молчит и все ответы прячет.