i wanna be roadkill (pick me up like im fragile)

Сынмин всегда умел хорошо позаботиться о себе. Родители хвалили его за это, когда он был ребёнком; он никогда не будил их громкими рыданиями после ночных кошмаров, не умолял их заглянуть под его кровать в поисках монстров, о которых со страхом говорили его братья и сёстры. Сынмин всегда был ответственным, с того самого момента, как он сделал свой первый вдох. Иногда это играло против него - он получал бесчисленные травмы, пытаясь всё сделать самостоятельно, пока его родители были слишком заняты для него. Но даже тогда Сынмин сам лечил свои раны на коленках, вытирал слёзы со своих щёк, потому что он мог сам о себе позаботиться. Сынмину не нужен был никто другой, потому что он всегда заботился о себе сам. Это утверждение стало реальностью на ранней стадии его жизни, поэтому Сынмин проигнорировал то, что его щека начинала ныть каждый раз, когда он замечал как участники вели себя заботливо по отношению к друг другу. Остальные в общежитии приняли свою привязанность так легко, и это только подводило Сынмина к вере в то, что он действительно был создан чтобы полагаться только на себя, как он всегда и делал. Однако, это стало достаточно тяжело игнорировать. Горящая зависть, больно впивающаяся в его кожу когда он смотрит как Джисон прижмётся калачиком к Хёнджину, всякий раз когда улыбка старшего была немного тусклее, чем обычно, или же когда Чан смотрит на макнэ с выражением нежного беспокойства, предназначенного только для него. Это чувство заполняет огнём через его кожу и пробирается глубоко во внутрь через кости, отчаянная жажда просто стереть их в пыль, пока Сынмин не почувствует пустоту. Его тошнит от этого, хотеть чего-либо, что просто не предназначено для него. Именно из-за этого он перебирал овощи по тарелке своими палочками, пытаясь скрыть своё отвращение. Он твёрдо опустил свой взгляд вниз, когда Чанбин взял за руку Феликса, сидя напротив него. Все знали, что еда давалась Феликсу особенно тяжело, что только усугубило тошнуту, скрутившую желудок Сынмина. Он был эгоистичным. Эгоистичен в желании такого же теплого отношения, хотя на самом же деле, он этого не заслужил, ведь какие проблемы были у Сынмина по сравнению с Феликсом? Сынмин был в порядке, так что здесь не было объяснений почему он не может просто взять, и положить еду себе в рот, даже когда это ощущается как мел во рту, который он едва мог проглотить. В общей сложности он съел три кусочка, и всё равно ему нужно было следить, чтобы его не вырвало, поэтому он оставался отстранённым от легкого разговора за столом. — Эй, Сынмин! Сынмин отключился, пытаясь настроиться на четвёртый кусок, и встретился взглядом с Джисоном, который смотрел на него с явным раздражением. — Я сказал твоё имя пять раз, как ты всё ещё не услышал меня? Сынмин был уверен что его кожа приобрела зелёный оттенок, когда он тяжело сглотнул, чтобы проглотить ответ. Возможно, его безвкусная зависть к непринуждённому общению, царившему вокруг него, доводила его до лихорадки, поскольку его тело начало ощущаться как само пламя. — Я просто задумался, простите. Прежде чем он успел посмотреть на остывающую перед ним еду, другой голос прервал его, его тон стал более серьёзен. Разговор между остальными участниками потихоньку затих, и Сынмин неловко заёрзал под их пристальными взглядами. — Ты едва коснулся своей еды, Сынмин-а. глаза Минхо были слегка прищурены, когда он внимательно изучал Сынмина, хотя выражение его лица не было жестким, и он не обвинял младшего. Это было похоже на беспокойство, и грудь Сынмина сдавила боль, заставившая его подавить желание рухнуть на стул. Ему нужно побыстрее уйти от них, особенно от Минхо. — Было вкусно, хён, правда, я просто... плохо себя чувствую. Я пойду прилягу. — Сынмин... Стул Сынмина скрипнул по деревянному полу, когда он слишком быстро отодвинул его в сторону, не отрывая взгляда от пола и направился прямиком в свою комнату, несмотря на голоса, которые звали его вслед. Как только дверь захлопнулась его ноги тут же подкосились. Он едва дополз до своей кровати и крепко облокотился спиной к ней и прижал колени к груди. Он прижал свои ноги к ковру, пытаясь удержаться на ногах. Дышать стало трудно, из горла донёсся тихий всхлип - он даже не плакал, просто было больно. Кожа Сынмина пылала, мучительная смесь стыда, отвращения к себе и явного недостатка прикосновений. Прикосновения другого человека..мягкое, нежное, успокаивающее. Он прожил всю жизнь без этого, но Сынмин быстро ослабел под сокрушительным весом нежелания больше заботиться о себе. Он до боли хотел переложить тяжесть своих подавленных эмоций кому-то другому, хотя бы ненадолго. Они были словно руки, безжаластно сжимающие его горло, ограничивая поток кислорода в лёгкие и заставляющие его грудь вздыматься. Сынмин вцепился в свои руки, резкое царапанье ногтей по коже заменило нежные ласки, которыми он хотел насладиться, когда его обнимали. Казалось, Сынмин только и делал, что хотел, хотел, хотел. Но это всё не имело смысла. Почему он был настолько жесток, что испытывал ненависть к своим участникам только потому, что им не суждено было жить в одиночестве, как Сынмину? Он рос нормальным человеком. Даже счастливым. Но внезапно ему исполняется двадцать один год, и он начинает представлять, как кто-то берет его за руку, нежно касается его лица и произносит его имя с такой заботой и сочувствием.. — Мин-а...Сынмин-и? Поток мыслей Сынмина замедлился, пока окончательно не остановился когда его взгляд сосредоточился на лице прямо перед ним. Брови Минхо слегка нахмурились от беспокойства. Очень реальное лицо, и очень реальная рука, переплетённая с его рукой. Рука Сынмина отдёрнулась быстрее, чем рефлекс от случайного прикосновения к горящей плите. — Сынмин-и..дыши. Голос Минхо остался спокойным и тихим, когда он взял его руку обратно в свою. Старший сидел на корточках рядом с Сынмином, который все ещё сидел свернувшимся калачиком около своей кровати. Он отвёл взгляд от Минхо, и вспомнив, как на самом деле хорошо ощущается иметь воздух в лёгких, сделал судорожный глубокий вдох, не обращая внимания как у него перехватило горло. Минхо спокойно наблюдал за Сынмином несколько минут и младший был благодарен за тишину. Это продолжалось до тех пор, пока боль в его руках не почувствовала, как адреналин медленно угасает из кровотока, и его случайное вздрагивание не заставило Минхо действовать. Старший акууратно взял руку Сынмина, изучая царапины и одновременно наблюдая за выражением лица младшего, пытаясь уловить какие-либо знаки отвращения к прикосновениям, которые Сынмин проявлял ранее. Его кончики пальцев были достаточно легкими, чтобы кожа Сынмина не горела от них, но этого прикосновения было достаточно, чтобы Сынмин снова захотеть причинить себе вред, в горле появился комок. Минхо, как и всегда был наблюдателен, чтобы заметить его внутреннее смятение и решил пока что не говорить о метках, которые он нанёс себе. — Что случилось, Сынмин-и? Голос Минхо был таким мягким. Сынмин слышал его таким лишь когда Чонин потерял сознание на долгой танцевальной репетиции, и когда у Джисона была паническая атака перед концертом, но никогда по отношению к нему. Сынмин мог хорошо позаботиться о себе, так что он никогда не нуждался в этом. До этого момента. — Я-я не знаю.. Голос Сынмина дрогнул и сорвался. Слезы выступили на глаза, угрожая пролиться, затуманивая зрение. Он думал, что его кожа горит, когда молча жаждал любви в другом конце комнаты от своих участников. Если это было так, то это был ад. Руки Минхо обхватили его, осторожно, как будто Сынмин был хрупким предметом, который мог разбиться от его прикосновения. Это было мучительно, но он не мог отстраниться. С губ Сынмина вырвался всхлип, и он уткнулся в грудь старшего, который только крепче прижал его к себе, осторожно поднимая их обоих с пола и усаживая на край кровати Сынмина. внутри младшего словно прорвало плотину, и он прильнул к обжигающему прикосновению, словно Минхо был его спасательным кругом, и зарыдал, потому что в тот момент так оно и было. Сынмин почувствовал, как рука Минхо медленно поглаживает его спину, а пальцы другой руки обхватывают его голову, пока ткань рубашки впитывает слезы Сынмина. Минхо практически баюкал его, как маленького ребенка, и младший чувствовал себя совершенно жалким. Он знал что должен чувствовать себя стыдно, нервный срыв без единой причины чтобы объяснить, но Минхо больше не спрашивал у него причину, поэтому Сынмин позволил себя обнимать. В общежитии стояла тишина, когда слёзы Сынмина постепенно перешли в тихие всхлипывания, звук убираемых и моемых тарелок с кухни давно затих. Минхо не отпустил Сынмина, когда он замолчал, Сынмин позволил своей голове по-прежнему лежать на груди старшего, слушая, как его ровное сердцебиение глухо стучит под ребрами. — Сейчас лучше, малыш? — тихо пробормотал Минхо в тишине, воцарившейся вокруг них, и Сынмин понял, что утвердительно кивнул, говоря честно. — Я думаю мне просто...Нужно было объятие... Голос младшего был на грани шепота, хриплый от слез и тихий от дискомфорта, вызванного тем, что он на самом деле выражал свои чувства, а не задыхался в них. Минхо просто тихо напевал. — Я думаю, ты тоже заслужил это. Пальцы старшего начали нежно перебирать волосы Сынмина, успокаивая головную боль, которая начала нарастать в висках от слёз. От этих слов у него снова наворачивались слёзы, поэтому Сынмин закрыл глаза и тихо вздохнул, прижимаясь головой к груди Минхо. — Спасибо тебе, хён. И Сынмин говорил это всерьёз. Объятия согревали его изнутри, растапливая ледяную пустоту, которая жила в нём столько, сколько он себя помнил. Прикосновения больше не обжигали его кожу, и Сынмин подумал, что теперь он, возможно, понимает, почему его участники так любят обниматься. Это успокаивало, и он чувствовал себя защищённым в надёжных объятиях Минхо. От облегчения его тело расслабилось. — Поспи, малыш, — это было всё, что Минхо ответил ему, и Сынмин был рад что угодил ему, его веки уже слишком сильно отяжелели, чтобы снова их открыть. Старший прислонился спиной к стене, ни на секунду не отпуская Сынмина. Он легко успокоился, и с его губ сорвалось всего одно слово, пока его эмоциональная усталость наслаждалась комфортом, который дарил Минхо. — Останься. и Минхо остался.