Из осколков

У него не осталось памяти о прошлом. Будто чистый кусок пергамента, с которого соскоблили все написанное и оставили смятым, местами разорванным в клочья. Все, что есть — кровь на его лице и руках, боль в голове и разбитых костяшках рук, которыми он пытался разбить иллитидскую капсулу и пробиться на волю. И имя — оно пришло, когда пленник выбрался наружу из разорванной покосившейся капсулы на корабле мозгоедов и увидел свое отражение в мутной жиже, оставшейся на дне бассейна с личинками. Антафейн Кил’Арн. Дроу с проклятой богами черной как ночь кожей и волосами, которые — он знает — не столько белые, сколько седые. Есть и другие такие, как он — жертвы похищения, те, кому в мозг вползли мерзкие личинки пожирателей разума. Обреченные. Но он быстро понимает, что он не жертва, как остальные его спутники. Что-то темное в его душе заставляет его жаждать насилия, убийства, чего-то противного природе. Как вспышки, мелькают обрывки памяти — он расчленяет кого-то, мучает, убивает, он обнимает и ласкает трупы в извращенном порыве безумного восторга или поедает плоть. Он омерзителен сам себе, и чем больше вспоминает, тем ему хуже. Больше того — с памятью пробуждается кое-что еще. Чужая воля, голос, шепот в темноте, который толкает его на поступки, о которых он жалеет заранее. И что страшнее всего: он не уверен, может ли это контролировать. Однажды он сорвется и убьет — не в сознании, не сам, но его руками убьет что-то внутри. Ответов нет, спасения нет, и он это знает. Его мучает вина за содеянное — даже за то, чего он не помнит. Особенно за то, чего не помнит, и лучше не вспоминать, потому что его прошлое было кошмаром наяву. Антафейн улыбается новым союзникам, искренне ищет способ спастись от личинки иллитидов и спасти остальных. Антафейн заглушает внутренний гадкий голос, говорящий ему не верить никому и убить спутников. Он упрямо верит вопреки инстинктам. Он не может долго спать — точнее, медитировать, поскольку эльфы не спят. Как дроу, он привык бодрствовать по ночам, так свет меньше режет его глаза, которые хоть и привыкли уже к солнцу, но все еще немного болят. Так что часть ночи он ворочается где-то на земле, на расстеленном одеяле, пытаясь успокоиться и провалиться в короткое благословенное забытье медитации с его смутными видениями. А другую часть ночи идет в дозор или — если они остановились в спокойной местности — просто бродит вокруг лагеря, глядя в темноту. Антафейн слышит голос своей проклятой крови — и дает себе одну клятву. Он исправит то, что еще можно исправить. Он победит монстра в себе, возьмет под контроль дурное наследие и станет героем. Не ради славы или наживы, а потому что увидел нищих беженцев, которым нигде нет приюта, и впервые за всю его жизнь в нем шевельнулось сочувствие. Не жалость — жалость унижает, — а сочувствие, которое побуждает его сделать что-то, чтобы помочь тифлингам. Чтобы слышать в свой адрес не крики ужаса и проклятья, а тихое удивленное «спасибо» от тех, кому никто больше не помогает. Он старается. Антафейн дружелюбен, он спасает жизни и возмущается творимым в лагере гоблинов злом. Он убеждает себя, что шепот в голове не имеет значения, он же все равно не может с ним разобраться прямо сейчас, правда? Спасение себя подождет, прежде он поможет другим — и оставит после себя не только кровь и тьму, не только осколки прошлого. …А еще есть новый знакомый, Астарион. Их знакомство начинается не с лучшей ноты, Астарион угрожает Антафейну кинжалом, однако дроу быстро понимает, что у него с вампиром много общего. Они оба в чем-то монстры, отверженные, которые невольно тянутся к свету, как к последней надежде спастись. Астарион — буквально, наслаждаясь солнцем всякий раз, как удается немного передохнуть и просто полюбоваться рассветом. Антафейн — в переносном смысле, украдкой любуясь своим спутником и понимая, что и для него есть надежда. Что его сердце не совсем истекло кровью, не умерло. Что в нем есть место для песен, для солнца и звезд, для лагерного костра. Для новых друзей, которые так быстро становятся куда большим. Семьей, которой у юного дроу никогда не было. Он поет для них вечерами. Тихо перебирает струны лютни, сидя у огня на кривом сучковатом бревне или камне — зависит от того, где они ночуют на этот раз. У Антафейна красивый голос, хорошо поставленный баритон, и дроу позволяет ему унестись ввысь и вдаль, вспоминая откуда-то запомненные баллады о героях и злодеях, о любви и предательстве, о старых временах и о подвигах. И он каждый раз удивлен и рад, что его слушают. Ему весело — впервые за всю жизнь он искренне веселится, слушая рассказы Гейла, бесхитростные шутки Карлах, добродушные подтрунивания Уилла и даже ворчание Лаэзель. Он помогает Шэдоухарт с ее походным рюкзаком, хотя она явно не хочет ни от кого зависеть — ну же, сестренка, это не зависимость, это просто дружеская помощь, ты ничего мне не должна. Ох, я сказал «сестренка»? Забудь, так, сорвалось само. Он флиртует с Астарионом — отчаянно, весело, лихо, прямо выражая свою симпатию и отчетливо понимая, что лучше бы не переводить это во что-то серьезное. В его спутнике тоже таится тьма, хоть и иного рода. Кроме того, Астарион слишком явно играет свою роль — хлыщеватого сноба из города, городского судьи, который слишком «сливки общества» для всех прочих плебеев. Вот только у снобов не бывает такого загнанного взгляда, они не дергаются так явно, встретив благородного охотника на чудовищ посреди болот. Беспечные снобы не говорят с такой ненавистью о ком-то, кто «любил играть с людьми как с игрушками». Антафейн не торопит Астариона с его рассказом о прошлом. Дроу занят — спасает, выручает, находит нежданные маленькие сокровища, коими так богато Побережье Мечей. Он отводит маленькую девочку к ее родителям, он убивает гоблинов, гарпий и гноллов, и монстр в его душе ревет, упиваясь этой кровью. Этого мало, ему никогда не будет достаточно, но он глушит эту часть разума и притворяется, что убийства чудовищ довольно для утешения. По ночам в медитации ему являются видения рек крови, мира, тонущего в алом, и последнего заката, который он встретит один — так как остальные живые пали от его руки. Такие сны оставляют его разбитым и больным, но он все равно поднимается утром, презрев свою природу дроу, и идет спасать и защищать. Потом случается кое-что. Астарион, мучимый невыносимой иссушающей жаждой, почти сведенный с ума собственными кошмарными снами о бывшем хозяине, решается подобраться к спящему Антафейну, чтобы потихоньку взять у него немного крови. Чуть-чуть, только попробовать, только убедиться, что он тоже имеет право, что тень хозяина рассеялась, что он свободен… И, конечно, чуткий дроу мгновенно прерывает медитацию и открывает внимательные, жуткие глаза — даже более темные и кроваво-алые, чем у самого Астариона. И дроу понимает, что его союзник — существо ночи, как и он сам, пусть и обрел способность бродить под солнцем. Испуганный и смущенный, Астарион не ждет ничего, кроме отказа в своей униженной просьбе пожертвовать немного крови (лишь бы не кол в грудь, и на том спасибо!). И оказывается очень удивлен, когда вместо этого дроу спокойно спрашивает: «Почему ты мне сразу не сказал?» Он не против. Он поделится своей кровью с тем, кто ему становится очень дорог. Укус долог и отчего-то почти приятен. Легкая боль быстро сменяется расслабленностью. Антафейн привык к боли, эта мелочь не сравнится с тем, что с ним случилось прежде, когда ему вскрыли грудную клетку или копались в его мозгах. Он и так разбит и собран заново из осколков, и оказывается так легко отдать немного себя. Сперва зубы в его шее, торопливый шустрый язык, слизывающий капли его крови, тихое довольное урчание, будто не Астарион рядом, а большой счастливый кот. Антафейн и сам почти мурлычет — парадоксально, ему нравится эта боль, хотя никто из его спутников не согласился бы на такое. Он останавливает увлекшегося Астариона чуть погодя, тот сыто отваливается, и у вампира совершенно соловый взгляд с поволокой от удовольствия. Астарион не знает этого, но он только что испил крови полубога, сына Баала, и это дало ему огромную силу, пусть и на короткий срок. Это становится началом. Астарион заинтересован, ему нравится его спутник, пусть даже тот непростительно наивен и доверчив по меркам самого вампира. Но это же доверие оборачивается удовольствием, доверием к самому Астариону, так что, наверное, можно простить глупенькому странному дроу его желание спасать всяких там беженцев. Хотя вообще-то мог бы спасать себя. Или его, Астариона, такого уникального, красивого и интересного! Ну почему, почему этот глупец не может спасать его?! Астарион быстро понимает, что нравится лидеру отряда. Трудно не понять, когда на тебя часто украдкой смотрят и улыбаются, когда в ответ на всегда работавший глупый флирт видишь ответный блеск в глазах. Астарион немного удивлен тем, что его не прогнали и не убили после того, как выяснилось, что он вампир, но он, конечно, не против. Этот разношерстный отряд — отличная защита от всех, кого за ним пошлет бывший хозяин. Астарион не сразу осознает, что вообще-то странный дроу все его уловки и флирт видит насквозь. Что он мудро улыбается в ответ на приглашение белокурого спутника сходить вечерком побыть наедине. А потом… отказывает. Нет, на самом деле Астарион не хотел эту ночь страсти, его мутило от мысли о том, что придется опять с кем-то трахаться, но это же дело принципа! Он сотни лет соблазнял любого, кто ему хоть немного приглянулся — а теперь этот глупец отказывается от того, что само идет в руки! Но досада оказывается недолгой. Через несколько дней они побеждают целую армию гоблинов (о, тяжкий труд, испачканный кровью дублет и целых два сломанных ногтя!), и в честь этого тифлинги устраивают для них вечеринку. Вокруг слишком много хвостатых беженцев, не вполне трезвых. Антафейну, кажется, нравится. Он почти сияет — насколько черный как ночь дроу вообще способен сиять. Он поет и танцует, в его руках лютня, и он охотно пьет из чужих рук вино. Его волосы растрепались, а красные глаза сверкают в темноте — то ли зловеще, то ли зазывно. И на этой вечеринке он сам предлагает провести ночь вместе. Без всяких уговоров, безыскусно, открыто. Может, будет не так плохо, думает Астарион, привычно соблазнительно ухмыляясь. Никакой искренности и дурацких воркований, просто быстрый секс, немного потерпеть — и дело сделано. Ему будут больше доверять, его станут защищать уже не как просто спутника, а как любовника, а это намного надежнее. Но все оказывается не так. Антафейн охотно открывается ему, позволяет вести, отвечает на поцелуи. Вокруг них только тихий ночной лес, все прочие — тифлинги и их друзья — спят и видят третий сон. Под сонный шелест ветвей и далекие затихающие огни костров Антафейн подставляет свою шею для укуса — снова, сам, по доброй воле. Он улыбается, когда Астарион кусает его. И это доверие, эта открытость, эта спокойная неторопливая нежность неожиданно заводят вампира. Он пытается вырвать из любовника крик, берет его сильно и яростно, как порой делали с ним самим — и в ответ встречает гибкую ласку, почти покорность. Но только почти. И это опьяняет даже больше, чем добровольно отданная кровь разумного существа. Он, Астарион, бывший раб, униженный, многократно изнасилованный и использованный, сам мучивший и соблазнявший других, оказывается соблазнен, падает в эту жаркую темную бездну, его ведет от вкуса крови, от трепета плоти под пальцами, от того, как вздрагивает под ним лидер отряда, ни на миг не закрывая глаза, глядя так, словно он, вампир, что-то удивительное, что-то прекрасное. Нет, конечно же, он просто восхищается его внешностью, как прочие, иначе быть не может. На дне бездны, в которую этой ночью падает Астарион — зверь, но сегодня зверь спрятал клыки. Зверь спокоен. Зверь доволен. Зверь почти укрощен. И все это — с ума сойти! — только для него одного. Этот совершенный убийца, этот мастер с серебряным языком и огненным взглядом сдался и стал — его. Только его. Он слизывает солоноватый нектар — букет крови Антафейна раскрывается, становится слаще с каждой каплей. Восхитительно. Астариону кажется, что он мог бы почувствовать аромат, привкус даже спустя сотни лет, просто вспомнив этот момент. Даже утро не становится разочарованием. Антафейн почти счастлив. Монстр в нем притих. Может, его просто ослабила потеря крови? Если так, то он готов сытно кормить своего вампира хоть каждую ночь. Без шепота в голове Антафейн чувствует себя почти нормальным. И он смотрит, как его новоявленный любовник стоит под ранними солнечными лучами, раскинув руки. Смотрит, как заря играет на его бледной коже. Чувствует легкий, но явственный трупный запах вампира — ему, Темному Соблазну, запах кажется донельзя притягательным, влекущим, от него рот полнится слюной, а руки сами собой когтят траву. Антафейн позволяет себе еще немного. Полюбоваться Астарионом, впитать этот миг, сохранить его — ему, потерявшему память и самого себя, такие моменты ой как нужны. Из этого он лепит свою новую личность, нового себя, не имеющего ничего общего с жутким прошлым. Он гладит взглядом разлет плеч и странные шрамы на чужой спине. Скоро он спросит об этом, выяснит правду, даже если сперва вампир привычно огрызнется или закроется в себе. Он узнает о нем все, потому что таких вот злых колючих диких зверенышей надо приручать долго — лаской и бесконечным морем терпения. Дроу знает это. Он сам такой же — немного монстр, немного чудовище. Но он верит, что рядом с Астарионом и их товарищами в нем зародился кто-то другой — тот, кого он соберет из осколков.