Призраки прошлого

      Германия, 1941 год.       Город у границы: каменные дома в два этажа, узкие мостовые, черепичные крыши и вечный запах гари, как будто страна выдыхала сквозь зубы ненависть, копившуюся годами.       Анна приходила на работу раньше. Не потому что любила её. Отнюдь нет. Просто так было безопаснее. В утренней тишине она могла выровнять дыхание, умыться в пустом туалете и напомнить себе, кто она сегодня.       Анна Штайнер. Католичка. Рождена в деревне Гартенфельд, Восточная Пруссия, родители погибли от бомбардировки, она вдова погибшего солдата Вермахта.       Анна повторяла это как мантру, потому что привычные молитвы не смогли спасти её семью от гибели. Если Бог есть, то почему он позволил ей осиротеть? Почему позволил немцам решать, кто имеет право на жизнь, а кто нет? Почему допустил войну? Анна была католичкой, что ходила в церковь каждое воскресенье, Сара Рахель так и умерла атеисткой.       Порой думать о себе как о Саре Рахель было страшно. Поэтому Сара умерла вместе с родителями в то злосчастное утро.       Анна потёрла обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки, что успела снять у мёртвой матери и вышла из сортира. Под ногтями и на пальцах ещё осталась темная краска: это она вчера красила белые корни, что лезли предателями и однажды чуть было не сдали её с потрохами. Анна тогда отшутилась, мол красила седину в свои двадцать пять, все никак не может оправиться после случившегося. Коллеге только сочувственно хлопали по плечу, а она успевала кивать, отлично отыгрывая свою роль.       Она называла себя Анна Штайнер. Некогда блондинка, с заплетённой туго косой и поникшим взглядом, как у тех, кто уже видел войну слишком близко. На её поддельных документах стояла печать окружного управления, а под фотографией — имя настоящей Анны, мёртвой уже не первый год, чью одежду, документы и прошлое она примерила, как платье, сшитое кем-то другим.       В детстве она была Рахель. Сара Рахель. Дочь доктора Рахеля и пианистки Марии Рахель, с длинными пальцами и ангельским голосом. В довоенном Дрездене отец лечил генералов, а мать играла на светских вечерах. Их уважали и чтили. И всё это рухнуло, как только слово «еврей» стало не национальностью, а приговором.       Она помнила, как мать, будучи строгой и утончённой женщиной, заставляла её учить немецкий так, чтобы он звучал безупречно, как песня.       — Без акцента, Сара, девочка моя, — приговаривала она, — четче-четче!       И Сара говорила. Часами перечитывала стихи Гёте, разыгрывала диалоги из пьес, пока слова не ложились в рот, как родные. Отец же в свою очередь приучил её к точности в его кабинете она переписывала медицинские записи, тренируя почерк, училась расставлять даты без клякс: аккуратно и рукописно.       В четырнадцать лет мать записала её на курсы машинописи при женской гимназии. Сара ненавидела этот раздражающий монотонный стук клавиш, который оставался мозолями на тонкой девичьей коже. Она училась печатать вслепую, глядя прямо перед собой, не сбиваясь. Вечерами мать проверяла её скорость и точность, словно предвидела, что эти навыки однажды станут для дочери спасением.       Анна была безупречной. В канцелярии ее любили. Мало кто мог догадаться, что она уже успела покорить целую дюжину немецких солдат. В канцелярию при штандарте она попала не сразу. Сначала была прачкой в госпитале, потом ассистентом в аптеке. Она знала, как разжижать кровь, как сделать яд незаметным — спасибо отцу и его историям с Дрездена. Первый раз она добавила его в овсяную кашу, маленькая капля вещества, вызвавшая у трёх офицеров внутреннее кровотечение. Подозрение пало на кухарку, старую немку по имени Ингрид, которую увели среди ночи. Анна смотрела, как та шепчет молитву, и чувствовала только пустоту. У Ингрид осталось двое детей, а Сара в тот момент тихо злорадствовала, прикрываясь под маской Анны Штайнер.       Затем, по приказу местного штандартенфюрера, ей предложили место в канцелярии. Мамины и отцовские старания не канули в воду. Это было редкостью — женщины в штандарте чаще разносили кофе, чем составляли отчёты. Но она сыграла роль на отлично: скромная, безотказная, аккуратная. Никто бы никогда к ней не прикопался: отличный акцент, внешность аккурат той самой мёртвой Анне — чёрные длинные волосы, густые брови и бледная-бледная кожа, которую не брало даже июльское солнце.       Саре приходилось в летний зной ходить в льняных платьях с юбкой по самые щиколотки и рукавами, что доставали до тонких запястий. Саре приходилось каждое утро подводить брови чёрной тушью. Саре приходилось красить корни светлых волос в чёрную, как копоть, краску. Саре приходилось каждый день быть Анной Штайнер.       Её дни были однообразны, но каждая мелочь могла обернуться оружием. Утро начиналось в шесть: проверка документов на входе, короткое приветствие охранника, резкий запах табака, которым, казалось, пропитались стены штандарта. На её столе стопка неразобранных папок, телеграммы, донесения о перемещении частей, списки пленных. Она перебирала бумаги, сортировала их по папкам, делала копии на машинке. Каждое имя, каждая дата врезалась ей в память.       К одиннадцати утра начиналась работа с корреспонденцией: письма от командиров, запросы на снабжение, медицинские отчёты. Она вскрывала конверты, проверяла подписи и аккуратно складывала их в нужные ящики. Иногда среди них были приказы об этапировании заключённых в лагеря. Она запоминала маршруты, даты, фамилии и в редких случаях, незаметно для посторонних глаз, подменяла один документ другим. То была её маленькая месть, её сопротивление, которое она прятала за своей должностью.       В полдень она относила кипу бумаг в архив, мимо столовой, где пахло тушёной капустой. Иногда именно там она проводила свои маленькие диверсии: подмешивала порошок в кофе для отдельных офицеров, меняла маркированные контейнеры с медикаментами. Она действовала так, чтобы всё выглядело как случайность или халатность других. Каждое действие было поистине рисковым, как хождение по натянутому над пропастью канату — одно неверное движение и полетишь вниз.       После обеда шли часы работы с картотекой — шкафы с папками, где на тонких бумажках значились данные тысяч людей. Она научилась быстро находить нужную карточку, переписывать сведения в блокнот, который прятала в подкладке юбки, чтобы на следующий день снова подделать документы и подставить «своих» же.       К вечеру снова машинописные отчёты. Стучащие клавиши были для неё как барабанный бой — ритм, под который она вела свою скрытую войну. Каждый отчёт она перечитывала дважды, проверяя, не осталось ли там следов её вмешательства.       Она уходила последней. Гасила лампу на столе, надевала пальто, проходила мимо портрета фюрера, прикусывая губу, и выходила в холодный вечер. На улице пахло гарью и мокрой брусчаткой, а в её руках был только небольшой свёрток с продуктами — скромная награда за ещё один день выживания и сопротивления.       Все было отточено до точного механизма, пока в один из дней оберштурмбаннфюрер Фридрих Хаген, надменный, сухой, с лицом, будто вырезанным из камня не нагрянул с внеплановой проверкой документов. Вместе с ним был гауптштурмфюрер Конрад Лемке — худой, низкорослый, с неприятной ухмылкой и глазами, которые бегали по комнате, как у крысы в подвале.       — Ваши бумаги, фройляйн Штайнер, — Хаген остановился у её стола, поднял бровь. Машинка сразу остановила свой ход и в кабинете повисла тишина.       Анна осторожно достала из верхнего ящика стола документы и протянула оберштурмбанфюреру. Хаген развернул их, скользнул глазами по печатям, задержался на одной записи.       — Любопытно… Ваш прадед, Фридрих Штайнер, кавалер Железного креста первой степени, — он поднял на неё взгляд, — такие имена не забываются.       — Да, герр Хаген. Он был человеком слова. Строгим, но справедливым. Всю жизнь служил, но никогда не ставил форму выше чести, — Анна опустила взгляд и тепло улыбнулась, рисуя картину фальшивого деда в погонах, — дед говорил, что медали ничего не стоят, если за ними нет человечности.       — Я знал офицеров, получавших кресты за одну только преданность режиму. Но ваш дед… — он сделал паузу, — если всё так, как вы говорите, то он скорее был из тех, кого называли «старой школой». Люди, у которых честь была не пустым звуком.       Хаген одобрительно кивнул, даже почти уважительно. Каждая страница шуршала медленно, с нарочитым вниманием, но уже через мгновение голос стал суше.       — Лемке, займитесь. Мне нужно свериться с картотекой.       Хаген отошёл к шкафу с папками и начал перебирать карточки. Пусть он и был выше по званию, но не был слишком суров, по крайне мере к женщинам относился с толикой уважения. Он предпочитал перепроверить факты лично, чем давить на подчинённых без веской причины, в отличие от Лемке.       — Место рождения? — Конрад тут же занял его место, опершись ладонями о край стола, словно только и ждал этого.       — Деревня Гартенфельд, Восточная Пруссия.       — Гартенфельд значит… — он сделал вид, что пробует слово на вкус, — знаете, я много там бывал. У женщин из Гартенфельда «г» мягче, почти как «х». У вас же идеальное, учебное произношение. Как будто учили нарочно.       Конрад Лемке давно проявлял к ней знаки внимания: нагловатые, настойчивые, раздражающие. Он умел быть неприятным, но Анна понимала, что именно это могло сыграть ей на руку. Внимание такого человека одновременно и угроза, и шанс. В комнате стояла тяжёлая тишина, нарушаемая только приглушённым шумом шагов за стеной и тихим шёпотом чужих голосов в коридоре.       — У вас странный способ заговаривать, Конрад, — усмехнулась она, играя с прядью волос, — у нас половина деревни так разговаривает.       — Надо же, — усмехнулся он, — прямо-таки половина. Для вас, фройляйн, я гауптштурмфюрер Лемке.       Он говорил с ней так, потому что недавно Анна резко отшила его, когда тот в очередной раз зажал её у стены в коридоре. Его дерзкий взгляд, пальцы, скользившие по шву ее белья, сквозь тонкий лен и звонкая пощечина, которую она отвесила ему. Теперь Лемке явно решил «вернуть» себе власть, выплёскивая своё раздражение в каждое слово.       — Конечно, простите. Позвольте узнать, к чему столь тщательный допрос? — спросила она вдруг, тихо, чтобы Хаген не услышал, — или это способ напомнить мне, что я вам отказала?       Конрад усмехнулся, словно у него была вечная причина всё держать в тайне.       — О, Анна, — сказал он с лукавой усмешкой, — ты слишком много хочешь знать.       Он медленно протянул ей папку с документами, будто возвращая ей часть свободы.       — Вот твои бумаги, смотри не теряй.       Анна взяла документы, но в её взгляде уже проскальзывала игра: она знала, что от него можно получить больше, если сделать верный ход.       — А что насчёт тебя, Конрад? — с наивной улыбкой спросила она. — Ты не собираешься рассказать, что происходит?       Он ухмыльнулся, как будто обдумывая ответ. Не думал, что начнет так откровенно кокетничать?       — Может и расскажу, но при другом свете, — сказал он, приподнимая бровь, — например, за ужином.       Анна сделала вид, что удивлена. Попался!       — Ужин? Ты приглашаешь меня?       — Конечно, — хмыкнул Конрад, — в таких местах, где можно поговорить без документов и проверок. В четверг в девять буду ждать вас у выхода, фройляйн.       Она мягко улыбнулась, чувствуя, что это приглашение — ловушка и шанс одновременно.       — Ну что ж, посмотрим, насколько ты умеешь быть хорошим собеседником.       Конрад поднял брови и слегка склонил голову в знак победы.       — Расцениваю это как согласие, фройляйн.       — Лемке, вы закончили? — окликнул его Хаген, держа в руках серую папку.       — Почти, — Конрад ухмыльнулся и добавил уже чуть тише: — мы ещё продолжим.       — Пойдём, — отрезал сухо Хаген, — ещё куча работы, нужно подготовиться. Хватит на сегодня. Просто усильте наблюдение.       Хаген забрал папку и направился к двери, не оборачиваясь. Его шаги глухо отдавались по коридору. Лемке же задержался на секунду дольше, опершись ладонью о стол.       — Увидимся, голубка, — сказал он вполголоса, так, чтобы никто, кроме неё, не услышал.       Взгляд его скользнул по ней медленно, как лезвие по ткани, и только потом он ушёл, оставив после себя ощущение, что эта встреча — далеко не последняя.       Они ушли, оставив после себя тяжёлый запах табака и напряжения, как после грозы. Через полчаса она услышала в курилке разговор двух комендантов, что весь этот шум был не случайным. В штандарте знали в последнее время слишком много смертей среди офицеров. Подозревали диверсии. И на днях сюда с особой проверкой должен был приехать оберфюрер прямиком из Кёльна.       — Говорят он очень жестокий, — один из комендантов Шмидт, пожилой и вечно раздражённый, затягивался папиросой, — чей-то сын вроде как. Уж слишком молодой для оберфюрера.       — А чёрт его ж знает, не видел я его, — гауптштурмфюрер Майер громко закашлялся, — ты уж как бабка старая слухам веришь сразу.       — Не слухи это, — фыркнул Шмидт, — вот увидишь, он еще даст нам тут просраться. Говорят, в Варшаве он устроил зачистку такую, что даже своим офицерам головы пооткручивал.       — Мне нечего бояться, у меня совесть чиста, знаешь ли.       В этот момент дверь приоткрылась, и в коридор вышла Анна. Она вежливо кивнула обоим, бросила тихое «Guten Abend» и направилась по коридору дальше. Шмидт с Майером переглянулись и резко замолчали, лишь дым клубился в тусклом свете лампы.       Анна шла уверенно, хотя в груди что-то отозвалось странным холодом. Слухи о «жестоком молодом оберфюрера» могли бы испугать кого угодно, но не её. Она давно приучила себя не верить словам, пока сама не увидит воочию. Вместо страха в ней поднималось любопытство и едва заметное волнение, похожее на предвестие.       На повороте она замедлила шаг, украдкой наблюдая за увиденной картиной: во дворе её дома сидели двое детей — мальчишка лет восьми и девочка помладше, босоногая, с короткими косичками. Они были детьми прачки, которая жила по соседству. Мальчик держал в руках большое красное яблоко и, оглянувшись, осторожно разломил его пополам. Одну половину он молча протянул сестре, и та с радостной улыбкой вцепилась в кусочек. Стоило Анне приблизиться с двери, они тут же спрятали яблоки за спинами и смущенно поздоровались. И убежали. Анна остановилась всего на миг, но этого хватило. Грудь болезненно сжалась. Анна глубже вдохнула, заставляя себя зайти в холодный коридор. Яблоко было лишь яблоком.       Те времена ушли безвозвратно.       Стоило вести себя еще более осторожно, чтобы не стереть в пыль то, что она выстраивала годами. Порой ей казалось, что она уже мыслит, как немцы, что проходя мимо концлагеря бросает не сочувствующий взгляд, а лишь пренебрежительный, пусть даже вчера она отправила эшелон в другом направлении, изменив всего одну цифру, а сегодня узнала о подорванном на перегоне поезде с немецким офицером, который два дня назад должен был быть в Варшаве. Мелкая опечатка, которую никто не заметит. Но эта «опечатка» означала три дня разницы. В её руках — оружие. Не пистолет, не граната, а только клавиши машинки. Так было проще, в ее ситуации нельзя было давать слабину иначе пиши пропало.       Даже приходя в свою маленькую комнату, которую она снимала неподалеку от штандарта, ей было страшно побыть той Сарой, что жила когда-то в маленьком доме у подножия холма, где ветер пах яблоневыми садами, а на склоне стояло старое дерево, в тени которого она читала книги и мечтала о будущем с парнем, который украл её первый поцелуй. В её воспоминаниях он был живым — с улыбкой, вечно рвущейся к свободе, с глазами, которые горели уверенностью и надеждой. Она помнила его теплые ладони, что держали её руки под тем самым деревом, и его шёпот, обещавший, что никакая война не сможет их разлучить. Воспоминание вспыхнуло так ярко, что ей пришлось сжать кулаки, чтобы подавить дрожь. Солнце, пробивающееся сквозь листву, шорох травы под босыми ногами, его смех — такой искренний, звонкий, свободный. Тогда будущее казалось лёгким и безоблачным, как небо над их холмом. А теперь — этот смех звучал эхом в голове, режущим и мучительным. Немецкий мальчишка, что полюбил девчонку еврейку. Теперь о таком даже подумать страшно.       Сара знала: если позволить себе вспомнить того мальчишку слишком явно, если задержаться в этих мыслях дольше минуты, сердце предаст её. Быть Анной безопаснее. Но оставаться Сарой — значило помнить, ради чего она всё это делает.

***

      С самого утра штандарт гудел, как потревоженный улей. Двери хлопали, телефоны трещали без умолку, машинки тарахтели с удвоенной скоростью. Писари переговаривались вполголоса, офицеры сновали по коридорам, проверяя всё подряд: печати, папки, ведомости, даже хронологию приказов. Слухи о приезде нового оберфюрера разнеслись ещё неделю назад, и за это время тревога лишь росла. Говорили, он молод, но жёстче любого ветерана, не терпит оправданий и видит каждую мелочь, будто сам дьявол ведёт его рукой.       Имя его уже шептали с опаской — Калеб Рейнхардт. Для одних оно звучало как надежда на долгожданный порядок, для других — как приговор.       Когда ворота распахнулись и на плац въехала машина с флажком, над штандартом воцарилась тишина. Казалось, даже ветер замер, переставая колыхать кроны деревьев. Из автомобиля вышел высокий мужчина в темном плаще. Его шаг был ровным, тяжёлым, как удары колокола. Лицо суровое, сдержанное, а глаза холодные, прожигающие насквозь.       — Хайль Гитлер! — в приветствии штандартенфюрер Генрих Бауэр вскинул руку в характерном жесте. Его густые усы колыхнулись, грудь в орденах блеснула на солнце. Он держался громко и уверенно, как человек, привыкший производить впечатление.       — Хайль Гитлер! — Калеб едва заметно кивнул, поприветствовав всех офицеров.       Они двинулись внутрь. По пути Бауэр что-то вещал: о дисциплине, о порядке, о том, как в его штандарте всё устроено наилучшим образом. Слова звучали наставительно, будто он обращался к молодому офицеру, которого следует просветить, а не к вышестоящему руководству.       Но Калеб почти не слушал. Его взгляд скользил по стенам и замечал всё: трещину в плитке у лестницы, неприбранные клочки бумаги под столом секретаря, чернильное пятно на краю папки. Всё это было для него красноречивее, чем слова Бауэра. Он искренне верил, что порядок начинается с мелких штрихов, из которых складывалась целая система.       — Документы за последнюю неделю у вас на столе, оберфюрер Рейнхардт, — торопился объяснять Бауэр. — Никаких особых происшествий. Работа идёт…       — Работу я увижу сам, — отрезал Калеб, не повышая голоса, в этом спокойствии таилось больше угрозы, чем в крике.       Калеб не торопился начинать собрание, а решил проверить отделы штандарта своими глазами. Его взгляд скользил по рядам столов, внимательно оценивая порядок документов. Секретари вскакивали со своих мест и торопливо подбирали бумаги. В каждом кабинете он задерживался ровно столько, сколько нужно, чтобы уловить слабое звено.       — Почему сводка за девятое подписана одним лишь унтерштурмфюрером? — спросил он, ткнув перчаткой в строку.       — Э… унтерштурмфюрер был в отъезде, герр Рейнхардт…       — Недопустимо, вашей подписи недостаточно, — ровно сказал Калеб, — исправить, сегодня же.       Он закрыл папку и двинулся дальше.       В следующем кабинете он поднял глаза от бумаг, в которых заметил разницу в датах.       — Три дня между отправкой и получением. Чем объясните?       — Н-непогода, герр Рейнхардт… задержка почты, — пролепетал офицер, протягивая следующую папку в надежде, что там не будет промахов.       Его взгляд бегал, пальцы срывались на тонкую дрожь — коленки тряслись под широкими форменными брюками, он прекрасно понимал, что Калеб заметит всё, что ускользнуло от глаз его секретарей.       Калеб медленно поднял глаза от документов. Взгляд его был тяжёлым, как свинец. В коридоре повисла тишина, слышно было только, как за окном ветер бился о ставни.       — Вы серьёзно будете нести чушь про непогоду? — его голос прозвучал спокойно, почти тихо, но этого становилось ещё тревожнее, — самим не смешно? Чтобы к утру всё было приведено в порядок.       — Н-но… тут же более тысячи документов… Как же это к утру успеть?       Калеб шагнул ближе, его ботинки глухо скрипнули по плитке.       — Ты думаешь, что мне важны оправдания? — его глаза сузились, и он, казалось, отбросил все формальности. — Мне важен результат. Всё должно быть проверено. Хоть ночуй здесь, мне плевать. Ты будешь лично отвечать за каждый лист, каждую цифру, пока меня не устроят все данные.       Офицер побледнел, губы затряслись, а руки крепче сжали папку. Каждое движение Калеба усиливало давление, и казалось, что даже воздух вокруг него сгущается.       — Я ясно выразился?       — Д-да! Будет сделано, — отчеканил офицер, стараясь не отводить взгляда, хотя в глазах читался ужас и смятение.       Калеб сделал шаг назад, оставляя пространство между собой и дрожащим подчинённым, но напряжение не спало. Там, где он проходил, люди замирали, офицеры боялись поднять глаза, секретари шептали молитвы, чтобы он не задержался у их стола.       В отделе снабжения Калеб дотошно сверял цифры: приход, расход, отчётность за месяц. Перелистывал накладные одну за другой, складывал ровными стопками, будто сам порядок бумаги был для него показателем дисциплины. Его карандаш чиркал по полям, оставляя резкие метки, словно проводил ножом по шее ответственного за этот отдел. Он наконец закончил отложив последнюю папку в сторону.       — Проверить по складам, — приказал он, и никто не посмел возразить.       Под вечер он задержался в большом зале, где сводились все отчёты. В полутьме ламп его лицо выглядело ещё резче. Рука сжимала перо, и оно скрипело по бумаге, пока он выводил пометки в ежедневнике и слушал штандартенфюрера. Бауэр, раздуваясь от собственной значимости, открывал заседание. Сначала доклады о потерях: трое офицеров погибли при странных обстоятельствах. Потом — о пропавших донесениях. Далее — жалобы на слабую дисциплину: пьянство, дремлющие часовые, сорванные проверки.       Калеб слушал и лишь прерывал донесения офицеров вопросами, что резали воздух: кто несёт ответственность за утраченные телеграммы? Почему отчёты не подписаны вовремя? Кто ответственный за расследование о смерти офицеров? Любая попытка оправдаться он пресекал коротким «не оправдание».       — Бардак, — снисходительно бросил он, отшвырнув бумаги на край стола, — уж не думал, что в под вашим опытным подчинением, герр Бауэр, будет твориться чёрти что.       Калеб словно намекал, что занял место такого же старика, как и Бауэр, и возможно следующим будет он. Генрих, пытавшийся наставительно прикрыть подчинённых, сбивался и путался. В какой-то момент, слушая неловкие оправдания, Калеб начал подозревать: за диверсиями может стоять не случайность. Слишком уж умело обрывались связи, слишком метко происходили смерти.       — Достаточно. Свободны.       Когда офицеры начали расходиться, Калеб поднял руку, указав на низкого и худого офицера.       — Постой, — Калеб исподлобья взглянул на него, в попытках вспомнить хотя бы имя, — как тебя?       — Гауптштурмфюрер Лемке, герр Рейнхардт, — тот слегка поклонился, пытаясь не показать страха перед оберфюрером.       — Кто у вас отвечает за канцелярию?       — Фройляйн Штайнер, — отчеканил Лемке, — она ведёт всю документацию, архивы, переписку. Работает здесь третий год, очень ответственная и исполнительная.       — Хорошо, значит завтра проверим канцелярию.       Лемке кивнул и поспешил удалиться, чтобы ненароком Калебу не вздумалось спросить что-то с него.       Часы пробили девять. Шум давно стих, офицеры разошлись, писари разбрелись по домам. В коридорах остались лишь редкие шаги дежурных. В кабинете Калеба по-прежнему горел свет. Он сидел за столом, неумолимо перелистывая бумаги, сверяя даты, сравнивая подписи. Когда наконец он закрыл последнюю папку, стрелки часов подбирались к половине одиннадцатого. Он встал, накинув плащ на плечи и вышел в коридор. Там, в свете редких ламп, он заметил женскую фигуру. Калеб замедлил шаг. Несколько секунд он смотрел на неё, словно изучая. Она надевала пальто, поправляя сумку на плече, еще раз взглянула в зеркало и чуть встрепенулась от неожиданности.       — Доброго вечера, фройляйн, — сказал он ровно, чуть кивнув.       Она подняла глаза, едва заметно кивнула в ответ и пошла дальше, прижав руку к сердцу. Видать испугалась. Он двинулся своим путём, и гул его шагов отдавался по каменным стенам, будто отзвуки военного марша.