Монолог Безумца

— Ты спрашиваешь, зачем я хочу уничтожить человечество? Взгляни на него без прикрас — это вирус, пожирающий живую плоть планеты. Мы почти ничего не создаём, зато разрушаем с мастерством, достойным восхищения. Даже наше «искусство» — жалкая перестановка атомов, оставляющая после себя лишь пепел. Но главное не это. Главное — мы ненавидим себя. Готовы растерзать ближнего за цвет кожи, за акцент, за взгляды. Один вид, а ведём себя как враждующие племена. — «Но есть же те, кто пытается изменить мир!» — скажешь ты. Да, есть. Горстка учёных, волонтёров, защитников природы. Капля в океане невежества. А остальные? Посмотри на этих фанатиков-вегетарианцев, что устраивают истерики у мясных лавок, ненавидя «убийц животных» больше, чем любя самих животных, а также тех, кто «просто следует трендам». Или на борцов за «справедливость», превращающих каждое неосторожное слово в повод для травли. Да, чернокожих угнетали веками — но разве это оправдывает новую волну ненависти? — Мы прошли долгий путь эволюции: отменили рабство, дали права женщинам, создали международное право… И что? Рабство надело костюм и назвалось «трудовыми отношениями». Войны стали «миротворческими операциями». Касты превратились в «социальные классы». Мы зажгли свет, но тьма научилась в нём жить. Зло адаптировалось и теперь прячется за фасадом наших законов. — Ты веришь в способность людей меняться? Тогда вспомни: Христа распяли те, кого он исцелял. Ганди убили за проповедь мира. Сократа отравили за мудрость. История — кладбище пророков, убитых теми, кого они пытались спасти. «Но ведь был прогресс!» — возразишь ты. Был. Островки света в океане мрака. Мы цепляемся за эти жалкие обломки морали — за веру, за традиции, за слепую надежду. А что будет, если убрать последние якори? Что останется от человечества, когда его ничто не сдерживает? — Палач? Возможно. Но разве не жестоко обречь людей на вечную борьбу, зная, что победы не будет? «Бороться — значит жить!» — твой ответ. Но какой смысл в битве, где за каждым шагом вперёд следуют два назад? В беге по кругу, который поколения принимают за движение к цели? — Да, я устал. Устал видеть, как прекрасные души ломаются о реальность. Я знал людей, достойных рая — и видел, как мир превращает их в пепел. Видел шедевры, созданные руками, достойными богов — и знаю, что всё это обречено. Именно поэтому не хочу продолжения этой пьесы. Я уничтожу их достижения, их борьбу, их память. Но разве вечный покой не милосерднее бесконечного падения? — Жестокость? А что жестокого в освобождении от боли? В конце спектакля, где актёры давно забыли свои роли, а зрители ушли домой? — Ты прав — я мог бы просто ждать. Человечество и само превосходно справляется с самоуничтожением. Но я не хочу наблюдать эту агонию. Потому что в глубине души я всё ещё… всё ещё пытаюсь их спасти. От них самих.