vita post mortem

Ceterum censeo Carthaginem esse delendam

Marcus Porcius Cato

***

146 год до н.е

      Средиземное море плескалось о каменные скалы, шумно вздыхая и, казалось, насмехаясь над всеми живыми душами города, что когда-то властвовал над его водами и указывал им путь.       Давным-давно на вершине Бирсы стояла босая женщина, прекраснее которой не рождала земля. Чёрные, тяжёлые, вьющиеся до самой поясницы волосы играли на ветру, а смуглая кожа отливала тёплой медью, словно вобрала в себя солнце южных берегов.       Это была Дидона. Та, что, защищая свою честь, основала великий город над всеми городами — и та же, что сама, обратившись в пламя, отдала свою жизнь. Море подхватило её молодое, обгорелое тело и унесло в даль, где оно хранит свои древние тайны.       Может быть, это всего лишь легенда, сотканная из слов сказочников и писателей разных эпох. Но сам город — не вымысел. И он, возомнивший себя едва ли не Империей, теперь вряд ли сумеет спасти себя, а тем более — память о своём величии.       Карт-Хадашт, финикийский 𐤒𐤓𐤕•𐤇𐤃𐤔𐤕, носивший имя, дарованное отцом, стоял на краю храма Эшмуна, находящигося на Бирсе — холма, с которого всё началось, — и глядел смоляными глазами в бушующую морскую бездну.       Внизу догорал храм. Всё вокруг пожирали огонь и дым. Корабли в гавани, главном торговом порту, лежали разбитыми остовами. На улицах жгли и убивали, насиловали и пытали. Одни римляне, не глядя в глаза жертвам, топтали тела копытами коней и сапогами легионеров, другие сбрасывали людей с крыш домов, вырывая из камня и пепла последние крохи жизни — и памяти о тех, кто когда-то осмелился бросить вызов Риму.       Казалось, ещё совсем недавно, под Каннами, Карфаген ощущал себя непобедимым и всемогущим — городом, почти Империей, что не позволила римскому выскочке затмить своё величие. Тогда ещё можно было вообразить, как карфагенские воины гордо проходят по улицам полуразрушенного Рима, сокрушённого их копьями. Но судьба решила иначе: Ганнибал, вместо того чтобы добить врага, опрометчиво покинул Апеннинский полуостров.       Первая война, начавшаяся всего лишь со спора о владении Сицилией, в конце концов оставила Карфаген не только без Сицилии, но и без Корсики с Сардинией. Пали его владения в Пиренеях, а на самом африканском материке, где некогда простирались его земли, большую часть уже поглотила алчная Нумидия, что шла вместе с Римской армией.       Сначала Карфаген, как и его суффеты и советники в сенате, ашарат пытался договориться с набирающей силу Римской Республикой. Но роковой ошибкой стало то, что он согласился на римские требования сдать всё оружие — попросту говоря, добровольно провести собственную «демилитаризацию».       В Карфагене ещё верили, что Рим на этом успокоится, и что город сможет продолжать развиваться и процветать. А отомстить — всегда успеется: пока живо море и его пути, Карфаген будет жить за счёт торговли. Это казалось не проблемой.       Но римляне потребовали большего: чтобы город покинул своё побережье и ушёл вглубь материка, отказавшись от того, чем его народ занимался с древнейших времён, — морской торговли.       И тогда все жители оказались в капкане. Они бросались к ногам старейшин, проклиная богов и умоляя о единственном: лучше погибнуть в оружии, плечом к плечу с Родиной, чем умереть в унижении. Что ж… эта последняя просьба сбудется.       Карфаген отказался повиноваться. И война разгорелась, заливая обе стороны кровью, звоном мечей, ревом боевых слонов и невообразимой жестокостью. Карт-Хадашт был не настолько глуп и предусмотрительно оставил часть оружия и флота, скрыв их от римлян, но это уже не могло спасти его город.       День и ночь карфагеняне трудились без отдыха — в доках стучали молоты, рождались новые корабли; в мастерских натягивали сухожилья луков, складывали камни для катапульт. На подступах к городу росли одна за другой три кольца стен — щит, который должен был спасти их от Рима.       Но всё оказалось напрасно. Блокада, словно железный обруч, сжимала город, выжимая силы и надежду. Корабли — спешно сколоченные брандеры — отчаянно бросались на римский флот, но тот, даже истощённый, оставался смертоносным. Один за другим брандеры тонули, горели, разваливались под таранами. Гавань пала, затем и сам военный порт. И вот, дисциплинированные легионы, ведомые Публием Корнелием Сципионом Эмилианом, прорвали стены и с холодной методичностью начали стирать город с лица земли.       Рим шёл. Точнее — сам Римская Республика, тяжёлыми, гулкими шагами ступая по телам мёртвых, не разбирая, были ли это воины или беззащитные горожане. Его высокая, могучая фигура, казалось, с каждым шагом становилась всё выше, всё массивнее, пока не заслонила собой весь свет, заставляя даже самых верных карфагенских солдат невольно склонять колени.       Как к лицу ему был сейчас красный цвет знамени, сопровождавший его с самого рождения. Будто вся пролитая кровь войн и битв впиталась в эту кожу, став его вечной печатью.       Стоило ли теперь Карфагену повторить то, что сделала его основательница? Броситься в пламя, как некогда бросилась Дидона? Как совсем недавно, не желая попасть в руки врага, бросилась в огонь жена полководца Гасдрубала?       Карфаген задержал взгляд на подножии храма, возле ступенек. Там, в пыли и крови, Гасдрубал стоял на коленях перед консулами и самого Римской Республикой. Его плечи дрожали, губы что-то шептали — мольба о пощаде была понятна и без слов. Один из римлян поднял меч, но внезапно остановился, клинок замер в воздухе и медленно опустился вниз.       Республика шагнул вперёд. Его тень легла на пленника, а глаза — холодные, острые, цвета стылого моря — поднялись к вершине храма. Там, над огнём и дымом, стоял Карт-Хадашт. Их взгляды встретились. Зрачки римлянина сузились, уголки губ едва тронула кривая линия — то ли усмешка победителя, то ли обнажённый оскал.       Его рука поднялась, указывая легионерам прямо на Город. Приказа не требовалось — все и так знали, что исход решён.       Три года осады истощили всё — зерно, силы, надежду. Иногда Карфагену чудилось, что перевес будет за ним; чаша весов дрожала, но не падала. Теперь же он видел лишь пропасть. Внизу, на берегу, в огне рушился его последний корабль — тот, что был для него больше, чем дерево и паруса. Это было море, власть, сама его душа.       Он родился на корабле, и жил лишь пока слышал шум волн. Без моря Карфаген умрёт. В плену у Рима он задохнётся. Впрочем, плен для него невозможен вовсе.       Навеки уйти на дно моря, пусть даже в бесконечной агонии, — лучше, чем склониться под властью римлянина.       Карт-Хадашт медленно обернулся к своему городу — к людям, что сами горели в охватившем всё пламени. Перед ним открывалась картина конца света. Там, в проулке, легионер волок девушку, цепко вцепившись в её волосы; неподалёку другие римляне добивали воина, упавшего с коня, топча его тело. По обломкам стен карабкались горожане, стараясь взобраться на уцелевшие крыши, сбрасывая защитников вниз. Храм, переполненный людьми, трещал под натиском огня и камня, и вот, рухнув, он обрушился на толпу, хороня её под собой.       Даже финикийские деревья — те самые, что пережили бури и засухи, — стояли теперь в огне, треща, будто кости в костре.       — В этом году урожай плох… — тихо, почти беззвучно, сказал Карфаген, нахмурившись. — Арваду мы уже ничего не привезём.       Он стоял на той самой вершине, где когда-то родился его город — и где появился он сам, владыка и дитя моря. Белое тело, обожжённое солнцем и закалённое бурями, начало медленно склоняться вперёд. Когда-то здесь пала Дидона, его мать. Теперь падал и он — Карфаген — Новый Город.

***

      Наконец-то Рим ликовал. Падший враг, злейший и сильнейший, больше никогда не осмелится бросить вызов. Никогда не встанет под его воротами, не прольёт тень страха на пригороды Вечного города.       Когда весть о гибели Карфагена достигла Рима, люди сперва не верили. Слишком велик был этот противник, слишком долгой — борьба. Они, опьянённые долгожданной победой, снова и снова спрашивали друг друга, словно боясь проснуться: «Правда ли уничтожен Карфаген?»       Не знал Рим до этого дня врага столь могучего, что осмелился бы ступить так близко, что по улицам столицы, словно удар колокола, прокатывался страшный крик: «Ганнибал у ворот!». Эти слова ещё долгие века будут служить предостережением о смертельной угрозе.       Разве что галлы когда-то, в седую древность, смогли сжечь и разграбить Рим. Но то было ещё до рождения самой Римской Республики — тому, что уже неумолимо приближался к превращению в грозную Империю.       Сам он — сын этруска и сабинянки, родственник самой столицы, — был статен и силён. Закалённый веками боёв, он стал суровее, чем в юные годы. Теперь на лице его застыл холодный расчёт, а в сердце жили лишь собственные планы — и во время их исполнения чужая судьба его не заботила.       Что ж… сам Рим, Римская Республика, никогда не думал, что однажды может оказаться в роли жертвы. Это ведь невозможно вообразить для всемогущего и непобедимого властелина Средиземноморья, верно?       Рим разрастался, тяжелея своими каменными кварталами и шумными форумами. Всё больше людей стекалось к его стенам — из ближних земель, из дальних провинций, из покорённых городов.       Город раскинулся на семи холмах, словно гигант, что уверенно опёрся на берега Тибра. Узкие каменные улицы переплетались, как жилы в теле живого существа, ведущие то к шумным рынкам, то к величественным форумам, где толпа спорила о делах государства.       На Капитолии возвышались храмы богам-покровителям, их мраморные колонны белели под солнцем, а у подножий курили благовония. Акведуки, подобно каменным рекам, несли чистую воду издалёка, питая фонтаны и термы.       Триумф выдающихся победителей был и триумфом самой страны. Республика, восседая на своём боевом коне, с холодной гордостью взирал на караваны и колесницы, выстроенные на Марсовом поле, готовые двинуться к Капитолийскому храму.       Его взгляд изменил направление — он повернулся к пленнику.       Священный Карфаген, некогда властитель морей, теперь рвался из цепей, но его надёжно удерживали суровые легионеры и мрачные ликторы.       Республику забавлял растрёпанный, униженный вид врага.       — Ты хотел пройтись по Риму? — тихо, почти с усмешкой, произнёс Республика. — Вот и взирай теперь на него.       Финикиец сверлил его взглядом — в этих глазах бушевала злоба и дикость, способная устрашить любого смертного. Но не для будущей Римской империи.       Римская Республика хранил холодное спокойствие, но в глубине его мыслей уже вынашивался план наказания — достойный того, кто заставил его город дрожать от страха и пролил столько римской крови.       — Молись своей Танит, пуниец, — холодно бросил Республика, — может, она успокоит тебя перед тем, как ты увидишь, как выглядят настоящие Боги.       — Да пошёл ты! — прорычал пленник, плюнув в сторону Республики.       В глазах римлянина сверкнул гнев, но он лишь стиснул челюсти, удерживая ярость до нужного момента. Над Марсовым полем уже гремели трубы, триумф начался, толпы кричали, музыка наполняла воздух.       Республика наклонился с коня к лицу Карфагена, и, позволив себе едва заметную усмешку, прошептал:       — Я победил.

***

      Музыка гремела над Марсовым полем — трубы, флейты, барабаны. Толпа римлян, плотная, как стены города, ревела от восторга, осыпая победителя лаврами и цветами.       Карфаген, окованный цепями, больше не дёргался. Его взгляд потускнел, но ненависть не ушла — она теперь тлела тихим, но опасным пламенем.       — Веди, — кивнул Республика ликторам.       Процессия двинулась по улицам. Впереди — пленные воины, за ними — повозки, ломившиеся от трофеев: золото, драгоценные ткани, оружие, статуи богов, снятые с карфагенских храмов. И всё это шло на растерзание жадному взору римлян.       Сципион Эмилиан сидел на квадриге неподвижно, словно статуя бога войны. Лавровый венок отбрасывал тень на глаза, а пурпур тоги тёк по его плечам, смешиваясь с отблесками золота и меди. Рядом, в его поступи и жестах, чувствовался сам Римская Республика — гордый и безжалостный.       Позади, стройной поступью, шли сенаторы, магистраты и ликторы; следом ехали их семьи, шла армия, от закованных сандалий которой дрожал камень мостовой.       Карфаген шёл, спотыкаясь, и каждый шаг отзывался болью в истёртых цепями запястьях. Камни под ногами были холодны, но жар толпы давил, словно раскалённый свод. Крики «io triumfe!» били в виски, обрушивались, как гром, от которого некуда спрятаться.       Он не осмеливался взглянуть на этих людей, что, хоть и с опаской, но глазами победителей смотрели на него — как на дикого зверя, вырвавшегося из клетки.       Когда он бросился в море, сердце его было полно лишь одной надежды — на вечные муки, что растерзают тело, но не сломят дух. Он был готов на всё, лишь бы не стать пленником. Но Республика не позволил. Для всякого властелина в начале правления нет ничего важнее, чем сохранить власть; для Республики же — не существовало ничего важнее, чем продемонстрировать, что власть его — вечна.       Это был Рим, господин Средиземноморья, властелин Пиреней, Северной Африки, и уже протянувший руку к эллинистическим царствам Балкан.       Волны удержали его лишь на миг, прежде чем безжизненное тело вытащили на палубу римского судна. С того самого мгновения к нему — городу, которого страшились и почитали, к божеству среди смертных — обращались, как к бесформенному куску плоти, лишённому имени и чести.       Целые толпы шагали долгих три дня. Карфаген не знал римских обычаев, но дивные виды врезались в память: широкие воды Тибра, холм Велабр, Священная Дорога, ведущая к — Форуму. Один раз процессия остановилась у места казни его воинов. На это кровавое зрелище заставили смотреть и его — закованного, опозоренного. Сильнейшей волей он удержал остатки гордости, не позволив слезам вырваться наружу под отчаянные крики своих людей.       Душа болела так, будто её вырвали из груди вместе с сердцем. Народ уничтожен, судьба выжжена, а он сам молил грозного бога Мота об одном — о смерти, которая стала бы милосердием.       Когда процессия, наконец, достигла Капитолия, финикиец чувствовал, как с каждой ступенью жизнь покидает его тело.       Республика — воплощённая власть — въехал на вершину. Солнце золотом коснулось фронтона храма Юпитера. Он спешился, медленно поднялся по ступеням, и, остановившись перед алтарём, поднял к небу меч — так, словно предлагал его самому владыке богов.       — Боги! — его голос перекрыл гул города. — Рим свершил то, что казалось невозможным. И пока вы храните нас, мы будем хранить весь мир!       По древнему обычаю следовало жертвоприношение Юпитеру — властителю неба. Двух белоснежных быков подвели к алтарю. Громкие речи, восторженные крики, поклоны — всё смешалось в глазах Карфагена. Он даже не сразу заметил, как Республика подошёл вплотную.       — Сегодня победил ты… — глухо произнёс он, — но однажды придёт тот, кто победит тебя.       — А до тех пор — бойся вечно, — усмехнулся Республика. Резко наклонив голову Карт-Хадашта, он заставил его рухнуть на колени.       Пленник попытался подняться, но тяжёлая ладонь на затылке придавила его к земле, ещё сильнее унижая, подчёркивая власть и превосходство. Толпа взревела от восторга.       Карфаген стиснул зубы, пытаясь заглушить в себе ярость и глухое рычание чуждых криков на чужом языке.

***

Тиволи, Римская вилла Государства.       Карфагена грубо швырнули на широкое, утопающее в подушках ложе. Мягкие, пушистые ткани, роскошные шелковые покрывала сразу сомкнулись вокруг его измученного тела, но он поспешно натянул их на свое нагое тело, смущённо пытаясь скрыться.       Он лихорадочно вертел головой, пытаясь понять, куда его привезли. После того как толпа отправилась на пиры и игрища, его отвезли в незнакомое место, явно далеко за пределы Рима. С каждым поворотом колес тишина становилась плотнее, и Карфаген почти успел порадоваться тому, что шум города остался позади… пока в груди не зашевелился холод неизвестности.       Перед ним раскинулась резиденция, достойная, по его представлениям, самого Баала. Это был не просто дом — целый город в городе: библиотеки, театры, термы, банкетные залы, бесконечные мраморные павильоны, зеркальные бассейны и храмы, а над всем этим — стройная башня Роккабрун, вонзающаяся в небо. Такой красоты он не видел даже в своем родном городе… хотя, кто теперь сможет узнать, каким был настоящий Карфаген?       Римская Республика любил приезжать сюда, чтобы остаться наедине со своими мыслями, любуясь ночным небом, где звезды горели как острые наконечники копий. Но для самого финикийца это место было не убежищем, а ловушкой. Сейчас он хотел лишь одного — исчезнуть, раствориться в темноте и бежать как можно дальше.       По приказу Римской Республики служанки обмыли Карфагена в жарких термах, а затем, не давая опомниться, совершенно нагого увели и почти силком втолкнули в опочивальню самого повелителя.       Мужчина медленно привстал, настороженно оглядываясь. Перед ним раскинулась просторная, словно созданная для божества, комната с высоким балконом. Над широкой ложем висел балдахин из тончайшего шелка, спадающий мягкими волнами, как ночное небо, усыпанное звёздами.       Карфаген, дрожащими руками, стал обматывать своё тело слоями одеял, пытаясь хоть так почувствовать защиту и придумать путь к бегству. Он ещё не знал, как проскочит охрану, как минует длинные галереи и мраморные лестницы, но одно было ясно — оставаться здесь, рядом с ним, значит бросить себя в пасть льву.       Его чёрные, как обсидиан, глаза резко распахнулись, когда тяжёлая, украшенная золотыми узорами дверь медленно отворилась. На пороге возник Римская Республика — облачённый лишь в лёгкую тогу. По обнажённым плечам и вырезанным мускулам стекали капли воды, застревая в прядях густых красных волос: видно, он тоже только что вышел из ванн.       Республика возвышался над Карфагеном почти на две головы. С учётом того, как сильно исхудал финикиец за последние дни, разница в их телосложении казалась ещё более устрашающей: римлянин был массивен, словно высеченный из камня. Синие, пронизывающе зоркие глаза — то ли с презрением, то ли с холодной обязанностью — изучали каждый изгиб чужого тела.       Карфагену повезло… или, может, наоборот, не повезло родиться с кожей цвета чистейшего молока. Её единственным украшением был тонкий золотистый знак Танит, пересекавший переносицу, обводивший глаза и касавшийся дрожащих губ. В его родном климате кожа всегда быстро покрывалась загаром, но сейчас бледность придавала ему вид пленника из легенд. Белоснежные кудри, успевшие отрасти в неволе до плеч, обрамляли лицо. Когда-то он стриг их коротко, чтобы они не мешали, но теперь за ними хотелось спрятаться.       Римлянин же был облачён в красное знамя — цвета крови, который пугал сильнее любого оружия.       Республика двинулся к ложу размеренно, как палач, не спешащий, но неизбежный. С каждым его шагом Карфаген пятился всё быстрее, судорожно цепляясь пальцами за складки ткани. Глаза его метались, и в каждом отражался леденящий ужас при виде безэмоционального лица будущей Империи.       — Что… что ты хочешь сделать? — выдавил он из пересохшего горла. — Ты… должен иметь честь перед равным себе, перед Страной.       Республика замер на миг, и брови его слегка изогнулись словноот странного, почти насмешливого непонимания.       — Равным? — произнёс он тихо и угрожающе. — Равные стоят рядом. Ты же — лежишь у моих ног.       Он сделал ещё один шаг, и Карфаген почувствовал, как спина упёрлась в резную спинку ложа. Дальше отступать было некуда.       Республика не тратил время на лишние движения. Одним резким рывком он схватил Карфагена за лодыжку и дёрнул к себе. Финикиец сорвался с места, вскрикнул, и в тот же миг оказался прижат массивным, тяжёлым, как каменная стена, алым телом.        Карфаген был силён, в его руках ещё жила память о былом могуществе морской державы. Он вцепился в плечи Республики, выталкивая его прочь. Но на всякую силу найдётся сила, что сломает её. Римлянин безжалостно прижал его запястья к ложу, словно прибив, не оставляя ни пространства, ни надежды.       Карфаген прекрасно понимал, к чему всё ведёт. Он готов был вынести любые пытки, любые цепи и вечное гниение в каменном мраке темницы — но только не это, не осквернение тела, что ещё хранило гордость и память умирающей цивилизации.       Римлянин грубо, без тени колебания, раздвинул дрожащие от напряжения ноги, занимая место между ослепительно-белыми, словно высеченными из мрамора, бёдрами. Его тень пала на лицо финикийца, накрывая его, как тучи накрывают гибнущий город перед бурей.       Карфагенянин рванулся из последних сил, но Республика удержал его, крепко перехватив бёдра и подтянув ближе. Лицо финикийца вспыхнуло — то ли от унижения, то ли от отчаянной попытки вырваться.       В неподготовленное отверстие с силой прорвался внушительный орган будущей Империи. Карфаген распахнул глаза в шоке и инстинктивно выгнулся и сжался — мышцы тазового дна судорожно сократились, словно пытаясь вытолкнуть вторжение. Боль пронзила всё тело резким, режущим импульсом, как от глубокого рваного ранения. Сфинктер горел и дрожал, мелкие сосуды лопались, оставляя влажное тепло, а прямая кишка безжалостно растягивалась, словно её разрывали клином тарана. Лицо финикийца побелело ещё больше, дыхание стало прерывистым, а ноги свело судорогой — нервная система билась между инстинктом сопротивления и парализующей волной боли.       Карфагенянин метался из стороны в сторону, тщетно пытаясь выбраться из-под тяжёлого, давящего тела Римской Республики.       Вот какова участь проигравшего.       Республика привстал, перехватил его размахивавшие руки и прижал их, лишая последнего шанса на сопротивление. Он наслаждался зрелищем: враг, ещё недавно гордый и непокорный, теперь лежал перед ним, заплаканный, с лицом, искажённым попыткой скрыть отчаяние. Карфаген отвёл взгляд, и это лишь вызвало на губах Республики насмешливую усмешку.       — Будешь брыкаться — будет только больнее, пуниец, — с явным издевательством прошептал он.       Раздалось недовольное, болезненное мычание, когда Республика крепче сжала руки и прижала тело Карфагена. Он смотрел на всё с ужасом, едва различая что-либо сквозь мутнеющие глаза.       Это была не просто боль. Это был разрыв сущности, избиение в самой глубине — когда тело предаёт, а разум тонет в отчаянии.       Глаза Карфагена зажмурились от резкого, пронзающего ощущения, когда тяжёлая, не знающая пощады серия толчков снова прорвала его израненные ткани. Ложе под ними дрожало, передавая в тело каждую вибрацию его неумолимых движений. Внутренние мышцы, перенапряжённые до судорог, безуспешно пытались сомкнуться, но лишь сильнее натирали и без того повреждённую слизистую. Воздух был наполнен глухими ударами плоти и хлёсткими, влажными звуками, отдающимися в ушах. Из разорванного отверстия сочилась тёплая кровь, стекая по бёдрам и оставляя алые разводы на коже, превращая каждый новый толчок в острую, жгучую пытку.       Карфаген корчился, дёргая ногами и бёдрами, но тиски чужой хватки не позволяли вырваться. Челюсти сводило от сжатия, чтобы не сорваться на крик, но слёзы сами катились по лицу, а из горла вырывались глухие, жалобные звуки.       Внутри всё горело, как когда-то горел его город. С каждым рывком боль становилась острее, будто в тело вонзали настоящий клинок. Руки, прижатые к постели, судорожно царапали кожу противника, хватались за всё, что могли, но это лишь вызывало усмешку на лице Республики.       Никогда прежде он не думал, что окажется в таком унизительном положении. Его город стоял более семи веков, он сам правил и выстоял в десятках испытаний… а теперь?       За долгую жизнь Карт-Хадашт всегда умел держать лицо и не позволял чувствам одержать верх. Но теперь он безудержно плакал, прикусив губу до крови, лишь бы не сорваться на крик.       У самого уха звучало тяжёлое, прерывистое дыхание — Республика вжимался в разорванный, воспалённый анус, двигаясь резкими, неумолимыми толчками. Кровь, смешавшись с другими жидкостями, делала проникновение чуть менее мучительным, но жжение и разрывающая боль никуда не исчезали.       Римлянин не был особенно разборчив в партнёрах — с мужчинами и женщинами он сходился редко и лишь на одну ночь, но с Карфагеном всё было иначе. Здесь не было ни страсти, ни влечения — только древняя, холодная логика победителя. Это было то, чему веками подвергали слабых и побеждённых: демонстрация власти и силы, попытка лишить врага не только тела, но и духа, чтобы он никогда не восстал.       Карфаген прикрыл глаза, мутно различая вдали лишь изящную липнину на потолке — ту, что казалась чужой и далёкой, как сама жизнь. Мысли обессилили, ярость, гнев, боль и отчаяние будто ушли вглубь, спрятавшись под тяжёлой корой мозга, уступив место пустоте.       Римлянин сбросил с плеч пурпурную тогу, и теперь каждая линия его стальных мышц играла в свете лампад. Но эта демонстрация силы была для него одного — Карфаген уже давно ни на что не смотрел, застыв взглядом в одну точку, как мёртвый.       Этот стеклянный взгляд лишь раздражал. Республика рыкнул, схватил его за талию и, резко развернув, вогнал в него себя с такой силой, что локти финикийца соскользнули, и он чуть не рухнул лицом в постель.       Время растворилось — Карфаген не знал, сколько длится это истязание: минуты или часы. Только сухой хруст суставов и натянутые до боли мышцы, лишь удары ритма, в котором его тело дёргалось, подчинённое чужой воле. И лишь когда он услышал тяжёлый, звериный стон за спиной и ощутил, как горячее семя наполняет его нутро, он понял, что эпизод близок к концу.       Он скривился, сдерживая рвотный спазм, и просто ждал, когда всё закончится. Но вместо отступления тяжёлые руки легли на его тонкую белую шею, ощутимо сжимая трахею.       — Рим!.. — выдохнул он, в глазах вспыхнул тот самый первобытный страх, который Республика жаждал видеть.       Сжимать бархатную кожу было приятно. Карфагенянин в отчаянии пытался вырваться, но, устав от сопротивления, Римлянин швырнул его обратно на постель.       Финикиец захрипел, судорожно кашляя и хватая ртом воздух. Республика, не оборачиваясь, начал одеваться.       — Надеюсь, теперь тебе ясно, — произнёс он с хищной усмешкой, — кто здесь победитель и властитель… а кто лишь жалкая тень былой державы.       Карт-Хадашт, заплаканный, в крови, раздетый до самой сути и лишённый чести, смотрел ему вслед — с глазами вулкана, в котором клубились боль и отчаяние. Каждый миг этого взгляда был криком, что тонул в тишине.       Он ещё не знал, что то, что только что произошло, — лишь пролог. Худшее уже шло к нему, тяжёлое и неотвратимое, как тень палача. У этого палача определенно было имя наступающей епохи Римской империи.