Генеральная репетиция

Концертный зал был пуст, лишь слабый свет софитов подсвечивал сцену, оставляя глубокие тени за кулисами. Хлопок двери стал оглушительным шумом во всей этой беззвучной идиллии. Лололошка явился через чёрный ход, стараясь ступать не слышно, словно остерегаясь стать виновником пробуждения самого пространства. Раньше всех, как и хотел. Генеральная репетиция должна была начаться через два часа. Ло-шка, придя с рассветом, движимый лишь одной мыслью — исчезнуть с главного холла до того, как здесь будет много людей и всё превратится в столпотворение. Особенно — до того, как появится он. Ло стоял за кулисами, прижавшись спиной к стене, и нервно перебирал край своего пиджака. Пальцы слегка дрожали — не от волнения, а от усталости. Он не спал всю ночь, торопливо пришивая к пиджаку блестючий дождик. Шедевр порождённый ночным безумием и измождёнными руками. Лололошка безусловно не жалеет об этом ни одним мгновением того позднего часа. Весь его вид, ловивший любой проблеск света даже в полутьме, словно россыпь звёзд на чёрном небе. Непокорные волосы хоть слегка уложены, брюки выглажены. В кармане — его собственный голубой платок в клетку, сложенный безупречным квадратиком, как капля застывшего моря. Почти как у того идиота, только другого цвета. Он уже было поверил в своё раннее одиночество... — Ты всегда так забавно выглядишь, когда пытаешься избегать кого-то. Голос прозвучал где-то с боку, с этой едкой насмешкой, от которой в горле возникает ком. Синеглазый шатен не оборачивается на брошенные ему слова. «Почему судьба всегда против меня?» — мысль проносится сама собой, прежде чем Лололошка успевает буркнуть в ответ: — Я никого не избегаю. — Правда? — Джон шагнул вперёд, и теперь его белоснежный костюм, будто выточенный из февральского инея отсвечивал во мраке закулисных штор. Блеск стёкол его полупрозрачных очков, поднятых на макушку мелькнул хилой искрой. — Тогда почему ты пришёл на пару часов раньше? — Потому что я ответственный. И хочу поскорей разделаться с этим. Джон рассмеялся. И этот звук был каким-то... Тёплым? Как батарея мёрзлой зимой дома; как кружка только что налитого чая; как солнце, которое Лололошка прямо сейчас ненавидел до беспамятства. — Разделаться с чем? Со мной, или с номером, «ответственный» ты наш? — Отвали. — Не буду. Некоторое время и, тишина, такая вязкая и неловкая повисла, кажись, не только между ними, но и между приборами, лампочками. Будто бы их навязчивое гудение на фоне затихло совсем. Оставив всё здание в безвыходном тупике разговора. Лололошка почувствовал, как под пиджаком прилипла к спине рубашка. Слишком душно, слишком пыльно. Всё давит изнутри так, что кажется, словно ему не хватало воздуха. — Мне... нужно выйти. Подышать. Покурить. — Его фраза звучит как бегство, и он это знал. Ло уже отвернулся в сторону запасного выхода, явно собираясь направиться по своему пути. Джон всё же решил не возражать. Просто молча последовать за ним. Шаги его были неестественно легки, пока темень коридора не вывела их в узкий переулок. Воздух был колючим, как иглы, впивающиеся в кожу, но Лололошка всё равно жадно втягивал его в лёгкие, словно надеялся, что холод выжжет изнутри всё лишнее — усталость, напряжение, неловкость. Переулок был царством утилитарности и уходящей зимы. Асфальт, серый и потрескавшийся, устилали пятна снега — где-то ещё девственно-белые, а где-то утоптанные серые каши. Он прислонился к кирпичной стене, укутавшись в пиджаке, и доставая пачку сигарет. Джон вышел следом, белый костюм казался нелепым в этом унылом пейзаже. Но он просто стоял наблюдая. Как в руках Лололошки вспыхивает зажигалка, как первый глубокий вдох дыма чуть смягчает безразличие его лица. Харрис оглядел местность. Его взгляд остановился на большом, тёмно-зелёном мусорном баке с плотно закрытой крышкой, стоявшем чуть в стороне. Он медленно подошёл к нему, отряхнул ладонью иней с крышки — движение небрежное и решительно одновременно. Потом повернулся спиной к баку, легко, взгромоздился на холодную пластмассу, устроившись на крышке как на неудобно троне. Его ноги свободно свисали, не касаясь грязного асфальта. — Лололошка. — позвал он тихо, но голос его, чистый, как утренний воздух развеял сдавливающую тишину. Лололошка поднял взгляд от тлеющей сигареты. Джон сидел на мусорном баке, выделяясь на фоне серого снега и хляби вокруг. Оранжевое пятно в кармане, платок, казался единственным яркой кляксой в мире среди дневной серости. Его лицо обращено к Лололошке, выражение — сложное, терпение, усталость и что-то ещё, неистребимо твёрдое. — Иди сюда. — сказал Джон. Отнюдь не просьба. Утверждение неизбежности. Ло замешкался. Сигарета горела между пальцев, дым струился в морозный воздух. Он сделал последнюю затяжку, позже — швырнул окурок в грязную снежную слякоть, где тот погас с шипением. Преодолевая своё сопротивление услышанным словам, Ло-шка сделал пару шагов, остановившись перед Харрисом. Всё ещё не зная, куда деть руки, как разговаривать и как смотреть на человека пред собой, сидящего в запустении этого угла. Джон не стал ждать. Его руки в скором действии схватили Лололошку за складки пиджака, едва подтянув к себе. Тянущее движение было сильным, неожиданным. Лололошка потеряв равновесие, шагнул вперёд, прямо в пространство свисающих ног Джона. И в тот же миг Харрис сомкнул бёдра, зажав парня в ловушку из дорогой ткани и собственного тела. Одной рукой он всё ещё держал его за ткань, а другую положил ему на спину, чуть ниже лопаток, притягивая ближе. Лололошка поднял растерянный взгляд, встретившись с глазами Джона, которые горели самодовольным выражением в шаге от него самого. — Джон... — успел было начать своё возмущение их положением Ло, как тот наклонился ближе, прервав всё словесное сопротивление. Движение его было неспешным, почти церемонным. Его губы коснулись губ Лололошки. Сначала легко, вопросительно, как первая нота в мелодии. Потом — твёрже. Погружаясь в поцелуй, который был одновременно и вопросом, и ответом, и притязанием на то, что долго отрицалось. Холод обжигающий открытые участки кожи, грязный снег под ногами, ледяной бак, к которому Лололошка инстинктивно упёрся руками по бокам от бёдер Джона — всё это существовало далеко, где-то за границей этого внезапного тепла. Вокруг собрались клубы пара, рассеиваясь в воздухе как театральный дым на сцене. Мир мог продолжать свою рутину, в неведенье, что здесь и сейчас бушевала своя собственная, неистовая весна.