Глаз бесконечности

IV

Я остановилась у порога клана Цугано, будто перед невидимой чертой, за которую было страшно переступить. Дорожка из светлого камня тянулась вперёд — ровная, аккуратная. Всё здесь было моим домом… и в то же время ощущалось совершенно чужим. Улицы были непривычно пустыми, хотя это даже к лучшему. Раньше в это время здесь всегда звучали шаги, голоса, звон оружия, короткие приказы. Сейчас же — только ветер лениво колыхал подвешенные фонари, да сухие листья перекатывались по камню. Наверное, все были заняты перед последним этапом экзамена. Клан жил ожиданием, напряжением, подготовкой. А я… я вернулась сюда после поражения и больницы. Я переступила порог клана и, почти не раздумывая, направилась прямиком к дому Казухи. Нам нужно поговорить. Обязательно нужно. Только… о чём именно? С чего я вообще решила, что она вообще захочет меня слушать? Я прикусила губу, хмурясь. Извиниться за то, что я стала избранной, а не она?.. Глупо. Извиниться за то, что слабая?.. Как будто ей от этого станет легче. Или… извиниться за то, какой я была раньше? За все эти взгляды, за мысли, за то, что даже не пыталась её понять?.. Да какое ей вообще дело до этого?! Чем больше я думала, тем сильнее путалась. «Да блин… я вообще ничего не понимаю…» В голове крутилось сразу всё: её холодные глаза, наш бой, её слеза, страх, вина — и всё вперемешку. Я даже не заметила, как уже стояла напротив нужной двери. Сердце стукнуло где-то в висках. Дом Казухи. Отступать было поздно. Подняла руку. Не постучала. Опустила. Сердце билось слишком громко, будто могло выдать меня раньше, чем я решусь. Я глубоко вдохнула, заставляя себя не пятиться назад, снова подняла руку… И в этот момент дверь открылась. Я вздрогнула и машинально сделала шаг назад. В дверном проёме, едва доставая до ручки, стоял малыш. Лет двух, с пухлыми щёчками и огромными, любопытными голубыми глазами, такими же, как у его отца. Он ухватился за край двери и смотрел на меня, не испуганно, а с тихим интересом. На мгновение я застыла, глядя на него. Это Хикару — младший брат Казухи. За спиной ребёнка раздались быстрые, лёгкие шаги. И в следующее мгновение он был мягко, но твёрдо отодвинут в сторону. В дверном проёме возникла женщина с длинными чёрными волосами, аккуратно спадающими вдоль бледных плеч. Её лицо было правильным, красивым, но в нём не было ни тепла, ни улыбки — будто всё живое ушло. Под карими глазами лежали лёгкие тени, а взгляд был тяжёлым, словно она несла на себе весь мир. Мать Казухи. Её осанка была идеально прямой, движения сдержанны и точны, будто она экономит силы даже на то, чтобы дышать. Всё в ней кричало о строгости и недоступности. Одной рукой она прижимала к своей ноге сына, почти пряча его за складками юбки своего чёрного платья, а другой крепко держала косяк, будто закрывала вход в крепость. Наконец, она отвела взгляд от ребенка и посмоирела на меня. Я сглотнула, чувствуя, как пересыхает в горле, и тихо, почти неуверенно произнесла: — Сумирэ-сан… В следующую секунду что-то в её лице изменилось. Почти незаметно — но я почувствовала это сразу. Карие глаза потемнели, как будто в них погас последний остаток тепла. Печаль исчезла, уступив место холодному, резкому презрению. Такому, от которого инстинктивно хочется отступить назад, даже если ноги будто приросли к земле. — Хикару, внутрь, — её голос прозвучал тихо, но с металлическим оттенком приказа, которого я никогда у неё не слышала. Мальчик, почуяв материнское напряжение, притих и уцепился за её ногу ещё сильнее, не уходя. Её взгляд — тяжёлый, давящий, будто ей противно не только видеть меня, но и просто находиться со мной в одном пространстве, — такой же, как и остальных членов моего клана в мою сторону. Я вздрогнула. Горло будто сдавило, воздух застрял там же. — А… а К-Казух-ха д-д-дома? — спросила я, неожиданно для себя заикаясь. Сумирэ продолжала молча смотреть на меня сверху вниз, будто я была чем-то грязным на пороге её дома. Потом её губы тронула тонкая, холодная линия. — Она сейчас занята, — произнесла она ровно, гордо, без тени сомнений. — Тебе лучше пойти и заняться своими делами. И дверь захлопнулась прямо перед моим носом. Лёгкий поток воздуха донёс до меня запах старого дерева — и больше ничего. Я ещё секунду стояла, не двигаясь, будто не до конца понимая, что меня… только что выставили за дверь. А в груди расползалось тяжёлое, липкое чувство — стыда. И обиды. — Юна, — мужской голос раздался позади. Я медленно обернулась, машинально сжав плечи в себя. — Ёшико-сама ждёт тебя на тренировочном поле у главной резиденции. «О нет… опять…» — подумала я, ощущая, как сопротивление тут же выгорает где-то внутри. Я не хотела ныть. Хотела стать сильной — полезной, а не обузой. Но как же не хотелось снова возвращаться к этим тренировкам! День за днём. Одно и то же. Без передышки, без результата — будто бьёшься головой о стену. И всё же… была причина, которая толкала вперёд сильнее усталости и отчаяния. Чувство стыда. Перед Ли. Перед Наруто. Перед Казухой. Поджав губы, я поплелась к главной резиденции. Как и ожидалось, бабушка уже ждала, её фигура чётко вырисовывалась на фоне главного особняка клана. — Ты восстановилась быстрее, чем ожидалось, — произнесла она как обычно ровно. — И белых прядей прибавилось, как я погляжу. Я замерла. До этого она никогда не касалась темы моих волос. Я строила догадки, что это как-то связано с Хинецуки, но по факту подтверждений не получала. А теперь — она сама заговорила. — Что будет… когда все волосы станут белыми? — я сделала шаг вперёд, но тут же остановилась, будто упёрлась в невидимую стену. Внутри сковал страх — не столько за ответ, сколько то, за каким он может быть. — Чакра Хинецуки пробудится в тебе полностью, — отрезала она. — Однако без внешнего вмешательства это невозможно, — она замолчала, и тут же её серые глаза впились в меня, холодные и точные, как лезвие. — Если, конечно, ты не умрёшь раньше. Горло резко сжалось. «Они… ждут? Ждут, пока сила созреет во мне, чтобы потом…?» — «Умрёшь»? В смысле?.. — голос сорвался до шёпота. — Успокойся. Не в наших интересах тебя убивать, — её тон не смягчился ни на йоту. — Я не могу раскрыть суть ритуала — это знание под строжайшим запретом. К тому же… — она отвела взгляд, словно разглядывая что-то вдалеке. — Без свитков, которые украла твоя мать, нам всё равно не завершить его. «Я даже не знаю, благодарить ли мне Сэцуко за это или нет. Ситуация до сих пор неясная.» И сейчас, стоя напротив Ёшико, внутри разгоралось пламя несправедливости и своей беспомощности. Всё враньё. Всё, во что я хоть как-то пыталась верить, — враньё. Они не принимали меня, потому что я полукровка? Да. Но ещё они смотрели на меня, как на… на банку с ядом. Которую нельзя трясти. Которую нужно вовремя открыть и вылить куда надо. «Пф… это просто абсурд.» Они вложили всё в Казуху и создали идеальный сосуд, разрушив её как личность. А на меня — даже не смотрели. Готовили в лучшем случае на вторые роли. Лишь бы не позорила клан и не путалась под ногами, но и права выбора не давали. А вышло — их идеал оказался пустым. А я, невразчная девчонка, — настоящая. Мои белые пряди — не их триумф. Это плевок судьбы им в лицо. И теперь они смотрят на меня с холодным расчётом. Как на мутантный образец, испортивший их идеальный эксперимент. Их план провалился. Их надежда — это тот, на кого они даже не ставили. Хочется дико, громко рассмеяться. Они готовили инструмент, а получили человека. Испуганного, злого, неподготовленного. И они понятия не имеют, что со мной делать, ещё Эри обвиняют в неподобающем воспитании. — Ба, — голос звучит тихо, но в нём теперь сталь. — Вы промахнулись. И теперь вам нужна та, на кого вы даже не смотрели. Я встречаю её взгляд без страха. Только с ледяной насмешкой. — Значит, правила теперь буду диктовать я. Слова вырвались сами — раскалённые, дерзкие. Их подтолкнула волна злости, которая вдруг показалась силой. Вот он, мой козырь! Я — сломанная шестерёнка, которая обрушила всю их выверенную машину даже не по своей воле. Их идеальный план разбился о мою «неправильность». Значит, теперь я — главная. Так думалось в эту секунду, пока гнев пылал в висках и заглушал всё остальное. О том, что ещё неделю назад я лежала в больнице и шептала «заберите её, я не хочу этой силы», — я в этот миг не вспомнила. Не вспомнила свой собственный страх, своё отчаяние. Гнев давал иллюзию контроля. Мне впервые так сильно захотелось поставить Ёшико в уязвимое положение. И теперь я стояла, ожидая, что она разозлится, признает своё поражение. Но Ёшико не шелохнулась. Только её серые глаза сузились на долю секунды, словно она пересчитала что-то в уме. Не гнев. Расчёт. — Правила, — её голос прозвучал ровно, без единой нотки возмущения. — диктует реальность. И реальность такова: сила в тебе. Хочешь ты того или нет. Проснётся она полностью — и, если ты не будешь контролировать её, она сожрёт тебя первой. Сожрёт, а затем вырвется наружу. И тогда клан, деревня, страна, даже больше… станут просто искажённым воспоминанием в разорванной ткани мира. Я тебе уже столько раз говорила об этом, разве нет? Она сделала шаг вперёд. Не угрожающе. Как хирург подходит к операционному столу. — Твоя «неготовность» — не преимущество, девочка. Это мина замедленного действия под твоими же ногами. Ты права в одном — мы не знаем, как эта сила поведёт себя именно в тебе. И поэтому твоя задача сейчас — не «диктовать правила». Твоя задача — выжить. И научиться держать узду на звере внутри, пока он не сожрал тебя и всех вокруг. Она остановилась в двух шагах, её взгляд был тяжелым и неумолимым. — Так что да, правила изменились. Но не так, как ты думаешь. Сейчас ты тренируешься не для ритуала. Ты тренируешься, чтобы не стать катастрофой. Каждая освоенная техника, каждый миг контроля — это ещё одна цепь, которую ты набросишь на то, что живёт у тебя в груди. Или ты хочешь, чтобы следующей, кто увидит срыв твоего глаза, была не я, а, скажем, Хокаге? Или совет старейшин? Или АНБУ? Как ты думаешь, что они сделают с ходячей угрозой такого масштаба? Ледяная волна прокатилась по спине. Она не угрожала. Она просто… рисовала картину. Самую вероятную. Деревня не будет разбираться в тонкостях клановых ритуалов. Увидев угрозу — нейтрализуют. Любой ценой. Яд дерзости во рту стал горьким пеплом. — Так что выбирай, — Ёшико сказала тихо, почти бесстрастно. — Продолжать ныть о своей несправедливой участи и ждать, пока сила сломает тебе хребет изнутри или пока за тобой не придут. Или взять то, что я могу дать, и попытаться выковать из этого проклятия — оружие для самозащиты. Хотя бы от самой себя. Она повернулась и пошла к центру поля, не оглядываясь, уверенная, что я последую. И я… я пошла. Не потому что покорилась. А потому что страх, который она нарисовала, был конкретнее и страшнее злости. Страх стать тем, кого уничтожат свои же. Страх взорваться и унести с собой тех немногих, кому я не безразлична. Мама, Наруто, Саске, Какаши-сенсей, Ино… Она выиграла этот раунд. Не силой, не угрозами. Холодной, безжалостной правдой. — Что делать? — выдавила я, поравнявшись с ней. Голос был чужим, плоским, пустым от только что схлынувшей ярости. И вот тогда, в этой внезапной тишине внутри, накатил горячий, тошнотворный стыд. Я только что кричала о своих правилах, как последняя дура, а она… она даже не стала спорить. Она просто показала мне пропасть, над которой я стою. Моя «дерзость» теперь висела в воздухе между нами — жалкая, детская, смешная. Я почувствовала, как уши горят, и опустила взгляд, будто могла спрятаться от собственной глупости. Ёшико остановилась, но не обернулась. — Сначала — перестать метаться между нытьём и яростью, — её голос прозвучал не просто устало. В нём прорвалось тонкое, острое лезвие раздражения, которое она редко позволяла себе. — Или ты думала, что мои слова о контроле были просто философской беседой? — она обернулась, и её серые глаза, обычно ледяные, теперь сверлили меня с холодным негодованием. — Я уже говорила тебе: хаос в душе искажает мир через твой глаз. Ты слышала это? Или для тебя это был просто фон, пока ты решала, ныть тебе или задирать нос? Она сделала короткую паузу, дав лезвию её слов вонзиться поглубже. — Твои эмоции — не щит и не оружие. Это бензин, который ты льешь на ту самую силу, что боишься и ненавидишь. И ты продолжаешь лить его, даже зная последствия, — Ёшико резко отвернулась, её плечи на мгновение напряглись. — Сегодня мы займёмся только этим. Потому что если ты не усвоишь этот урок со второго, с третьего, с десятого раза… то следующего может и не быть. Идём. Её последние слова повисли в воздухе не угрозой, а мрачным, почти вымученным прогнозом. Как будто она устала талдычить одно и то же стене, которая упрямо не хочет становиться крепостью.

***

Три дня медитаций оставили в голове странное эхо — не звук, а ощущение. Будто за мной всё время оставался огромный, бездонный зал, и стоило замедлиться, как его тишина накрывала с головой. Тело помнило приступы леденящего ступора, когда мир растворялся, а сознание цеплялось за единственную мысль: «Я есть». Цель этих медитаций — войти в собственное сознание, встретиться со «мной» же, только той, что полна негативных эмоций и установок, победить её и только потом встретиться лицом к лицу (если это так можно назвать) с самой Хинецуки. Вот только незадача, я даже с самым первым этапом, — войти в собственное сознание, — справиться не могу. Каждый раз, проваливаясь туда, моё тело инстинктивно реагирует на паралич, тошноту, коллейдоскоп в глазах. А если удаётся уйти чуть дальше, — галлюцинации. — Ты проваливаешься не «в никуда», — объяснила Ёшико, глядя, как я с трудом прихожу в себя, едва чувствуя собственные пальцы. — Ты проваливаешься в собственное восприятие бесконечности. Мугенган открывает тебе дверь, а твои эмоции — страх, растерянность, даже попытка сопротивления — отрывают эту дверь нараспашку. Ты не управляешь потоком, ты падаешь в него. А разум, пытаясь осмыслить безграничное, впадает в шок. Отсюда и паралич. Это тело пытается спасти тебя от сгорания. Твоя задача — не бояться пустоты, а ощущать её течение. Понять, что ты — не точка в бесконечности, а её часть. Легко сказать. Каждый раз, когда я пыталась «ощутить течение», меня накрывало холодной, беззвучной волной, вымывающей всё, кроме первобытного ужаса. А однажды, впервые уйдя слишком глубоко, я увидела не пустоту, а… Наруто. Он в неестественной позе. Его оранжевая куртка была тёмной, почти чёрной от чего-то влажного. Не было ни звука, ни запаха — только картинка, чёткая и неподвижная, врезавшаяся прямо в мозг. Его лицо было бледным, даже зеленоватым, глаза закрыты, а рука неестественно вывернута. Ужас, охвативший меня, был не просто реакцией на вид. Я уже это видела. Тогда, находясь на миссии в Стране Волн, я предвидела смерть Хаку, сама того не подозревая. Сначала списала всё на стресс, галлюцнации. А через несколько дней увидела его таким в реальности. Мёртвым. Это не было совпадением. Это был сигнал. Я вырвалась из транса с криком, который не смогла издать, задыхаясь в истерике, пока Ёшико холодной рукой хлопала меня по щеке, возвращая в реальность. — Это иллюзия, — сухо сказала она, глядя на мои слёзы без капли сочувствия. — Твои страхи материализуются в пространстве твоего сознания. Контролируй их, или они сожрут тебя раньше любой реальной угрозы. Её слова были прагматичными. Но они разбивались о леденящую душу уверенность. Я уже знала, как работает этот «сбой». Он не врал. Видение Хаку сбылось. А значит, и это… это обязательно произойдёт. Этот страх был уже не абстрактным. Он был конкретным, липким, поселившимся под рёбрами и заставлявшим сердце колотиться при любой мысли о больнице. Именно поэтому, в день перед третьим этапом, когда это давящее дыхание пространства всё ещё отдавалось в костях, я вырвалась на свободу. Всего на пару часов. Но это было не просто спасение от тренировок. Это была проверка. Отчаянная попытка доказать самой себе, что этот раз — ошибка. Что нить ещё не оборвана. Что я могу что-то изменить. Я собиралась навестить Наруто. Мне нужно было увидеть их живыми. Услышать дыхание. Почувствовать пульс. Только это могло на время заглушить навязчивый, леденящий образ, который теперь преследовал меня не только в медитациях, но и в краткие моменты тишины между ними. Дорога до больницы пролетела в каком-то смутном, ускоренном вакууме. Ноги несли сами, а в голове гудело одно: «Жив. Должен быть жив». В руках я несла корзинку с фруктами — яркое, дурацкое пятно в серости моего состояния. В приёмном отделении запахло антисептиком и той особой, давящей тишиной, которая бывает только в таких местах. — К Узумаки Наруто можно? — спросила я, стараясь, чтобы голос был ровным, но он прозвучал слишком тихо, почти сипло. — Да, конечно. Вас проводить? — на лице медсестры появилась лёгкая улыбка. Я покачала головой. — Нет, спасибо. Знаю, — развернулась и направилась в сторону палаты «208». Стоя уже у двери, я на секунду замерла, ладонь лежала на холодной ручке. Вдох. Выдох. «Не твой пугающий сон. Не твой пугающий сон.» Я аккуратно открыла её. И застыла. Наруто сидел, прислонившись к подушкам. Лицо было бледным, но глаза всё такие же живые На табуретке у его кровати, как мрачный ангел-хранитель, восседал Шикамару. Они оба повернули головы на скрип двери. Наруто сначала напрягся, инстинктивно, а потом его лицо осветила слабая, но настоящая, узнаваемая улыбка. — Юна! — его голос прозвучал чуть слабее и хриплее обычного, но с той же самой, неистребимой энергией, что всегда била из него ключом. — Представляешь, я оказывается аж три дня дремал! Я вошла, и дверь закрылась за мной с тихим, окончательным щелчком. Мои брови сдвинулись, губы плотно сжались. Я не ответила на его улыбку, просто медленно подошла к кровати, держа корзину с фруктами так крепко, что пальцы побелели. — Эй, что с тобой? — улыбка с лица блондина медленно исчезла, а в глазах появилось непонимание. Он перевёл взгляд на Шикамару, который молча наблюдал за всем. — Ты злишься, что я тут валяюсь? Я же почти как новенький! Завтра всем покажу, кто тут сильнейший! Даттебайо! Он снова попытался изобразить свою обычную ухмылку, но она получилась кривой, натянутой. Я остановилась у самого края кровати. Внутри всё сжалось в один тугой, горячий комок. Он пролежал без сознания три дня. И всё это время за мной тянулся леденящий шлейф того видения: неестественная поза, тёмная куртка, безжизненное лицо. Знакомый ужас. А он сейчас сидит здесь и ухмыляется. Бледный, но живой. Дышащий. С ясными глазами. Будто просто проспал лишний час, а не заставлял меня три дня сжиматься от ужаса, что пророчество моего глаза снова сбылось. Эта его… обыденность. Эта беспечность. В такую-то минуту. От этого комок в груди раскалился досадой, обидой и таким диким, захлёстывающим облегчением, что мир на секунду поплыл. — Юна? — его голос стал тише, озадаченным. Я резко наклонилась, чтобы поставить корзину на тумбочку. Но пальцы вдруг предательски разжались, будто отказывались держать что-либо. Корзина с глухим стуком ударилась об пол. Руки сами потянулись вперёд, движимые инстинктом, сильнее страха и сильнее гнева. Мне нужно было осязаемое доказательство. Я обвила Наруто, притянула его к себе и крепко прижала его голову к своему плечу, заблокировав ему любую возможность увидеть моё лицо. Пальцы впились в ткань его пижамы, ищущие подтверждения через тепло, через дыхание, через пульс под кожей. Не видение. Не холодный образ из провала сознания. Реальность. Слёзы пришли сами, тихие и горячие, пропитывая ткань его пижамы. Они были от облегчения, которое смело весь мой страх. Всё это время я боялась, что мой глаз снова увидел правду. Как с Хаку. Я боялась, что приду в палату и найду здесь тишину и неподвижность, совпадающие с тем проклятым образом. А он… он дышал. Был тёплым. Был живым. Наруто замер в моих объятиях, ошеломлённый. Прошла секунда, другая, и я почувствовала, как его руки медленно и неуверенно поднялись и легли мне на спину. Слабый, осторожный ответный жест. Не похлопывание, не отстранение. Просто… ладони. — Эй… Юна… — его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в моё плечо. В нём не было привычной дурашливости, только растерянное понимание. Он думал, что я плачу из-за его трёхдневного отключения, из-за того, что он загнал себя до больницы. Он и представить не мог, какого чёрта я на самом деле боялась. Я лишь сильнее прижала его к себе, позволяя тихим слезам говорить за себя. «Он жив. Слава Богу, жив.» — единственное, что пронеслось у меня в голове.