Один день из жизни с музыкантом

Август 2020 год. Жаркий воскресный день конца августа выдался на удивление ленивым в доме на берегу Боденского озера. Дом был просторный, словно воплощение мечты о семье и покое. Светло-песочный фасад с высокими окнами, украшенными тёмными деревянными ставнями, отражал яркое солнце. Крыша из темной черепицы с аккуратными слуховыми окнами добавляла дому особый европейский шарм. По дорожке к парадному входу вели мощёные серые плиты, а по обеим сторонам раскинулись пышные кусты пионов всех оттенков — от белого и нежно-розового до глубокого бордового, их аромат наполнял воздух тонким, сладким шлейфом. Вокруг дома ухоженный двор с густым зелёным газоном, который мягко стелился между молодым голубыми и зелёными елями, словно живыми охранниками покоя. Кусты сирени и жасмина возле большой беседки, уже отцвевшие, хранили память о весне. У ворот, украшенных кованой решёткой по верху, вилась роза — нежная, алая, — её лепестки дрожали в лёгком озёрном ветре, словно живой огонь. А в беседке с резными балками и крышей из светлой черепицы тоже было лениво. Мягкие диванчики с подушечками тёплых оттенков, стоящие полукругом, деревянный стол и лёгкие жёлтые занавески, колышущиеся от прохладного ветра, который приносил свежесть озера и смешивал ароматы пионов с едва уловимым запахом домашней выпечки — сегодня на кухне хозяйничала четырнадцатилетняя Соня, чьи кулинарные таланты только начали просыпаться и она упорно воплощала их в жизнь, следуя бабушкиным рецептам, советам своей обожаемой крестной и не менее обожаемого Толи. Володя лежал на одном из диванчиков, расслабленный и счастливый. Его светлая футболка и льняные шорты казались продолжением этой лёгкой, беззаботной атмосферы. Рядом дремала Герда — уже старушка, но по-прежнему добрая, пушистая, спокойная. Её щенок - двухлетний неугомонный красавец Арчи - был где-то дома. И Володя был почти уверен, что он крутился на кухне. А самому Володе было невероятно весело. Он лежал в беседке, вытянувшись на диване и с откровенно довольной ухмылкой наблюдал за сценой, разворачивающейся напротив. Из беседки отлично просматривалось большое открытое окно кабинета Юры — высокое, распахнутое настежь, оно словно нарочно превращало комнату в сцену. Внутри за пианино сидел сам маэстро Конев — босиком, в свободной белой рубашке с закатанными рукавами и чупа-чупсом во рту, которым им щедро поделилась с ним Соня. Волосы чуть растрёпаны, плечи напряжены. По крышке инструмента был разбросан нотный сборник с яркой обложкой: "Twelve Explorations in Harmonic Dissonance" by Daniel McClain. Новомодного американского композитора и эксперименталиста, которого Юра недолюбливал с академической, личной и эстетической точек зрения. Гениальный композитор, выдающийся пианист, человек с абсолютным слухом и почти полным отсутствием терпения к тому, что он считал "музыкальным хламом". Сейчас он как раз и сражался с этим хламом — в лице сборника американской звезды. Он был в боевом режиме. Он шёл в бой с этой музыкой как с личным врагом. Лист партитуры, щедро испещрённый нотными кластерами, секвенциями и безумными динамическими пометками вроде "with prophetic fury" или "as if denying gravity", сводил его с ума. Он сыграл очередную фразу — и лицо у него скривилось, как будто он только что укусил лимон. — Да что ж ты за извращенец, а не композитор... — пробормотал он, вжавшись в клавиши с особым выражением оскорблённого достоинства. Володя едва сдерживал хохот. Герда во сне тихонько всхрапнула, словно поддакивая ему. Юра снова попытался: диссонанс, скачок на октаву, ритмический сбой, затем вдруг внезапное sforzando в левой руке — и всё это под невообразимым темпом, будто композитор рассчитывал, что исполнитель родился с шестью пальцами. — Ага, щас! Ну-ну! Вот тебе "форте еретико"... — Юра размахнулся, с силой ударил по клавишам, но застрял в неудобной аппликатуре, промахнулся и выдал настолько уродливый аккорд, что даже птицы на дереве за окном притихли. Он вздохнул и отбросил ноты на пол. — Это не музыка, это... — он сделал паузу, явно подбирая слова, — это музыкальная кома! И тут Володя не выдержал — рассмеялся вслух. Настоящим, громким, солнечным смехом, ярким и беззлобным. Герда приподняла ухо, зевнула и тут же снова свернулась калачиком. Юра услышал смех, выглянул в окно и, увидев ухмыляющегося Володю, только фыркнул: — А вот и не смешно! - Нет смешно! - крикнул ему Володя. Юра вернулся к инструменту. Собрал с пола листы, сел и попытался сыграть ещё одну фразу. Раздался аккорд, будто кто-то ронял рояль с лестницы. Юра вздрогнул, завис над клавишами, а затем, в голос: — Да кто вообще пишет фортепиано как ножницами по стеклу?! Это не музыка, это вызов психотерапевту! Володя тихо засмеялся. Юра, тем временем, попытался ещё раз, уже с нарастающим отчаянием. Его пальцы перебирали ноты, а лицо становилось всё более трагическим. — Если бы Бах это услышал, он бы восстал. Причём буквально. С вилами! Тут Володя хрюкнул. Почти незаметно. Герда, свёрнутая у его ног, лениво открыла один глаз, не поняв, что происходит. Юра не сдавался. Следующий фрагмент нотации включал указание "играть как будто спорите с Богом". Он попытался — и получил результат, похожий на звуковую аварию. — "Играйте как будто вы спорите с Богом"... Да я, походу, уже проиграл! Тут Володя не выдержал и снова рассмеялся в голос. Заливисто, искренне, с тем особым оттенком радости, когда любимый человек злится на чушь, а ты наблюдаешь это с безопасного расстояния. — Не мешай, — рыкнул из окна Юра, но без злобы. — Как я могу не мешать? Это же шоу века! Юра, тяжело дыша, снова опустил руки на клавиши. — Левый третий палец у меня, конечно, гениальный, но даже он сейчас в ступоре, — буркнул он. — Передай ему, чтоб держался, — крикнул Володя. Юра пролистал следующий лист партитуры. Его лицо перекосилось: — Спасибо, Даня МакКлейн... За агонию! Надеюсь, у тебя дома пианино мстит тебе каждый вечер! Потом попытался сыграть другой отрывок. Взрывной, сложный ритмически, с пометкой "as if denying gravity". Аккорды рассыпались, левая рука запуталась, правая не успела. Получилась фраза, больше напоминающая бой кастрюль на кухне. — Он это написал в трезвом уме? Или пока летел в самолёте, упав носом на клавиатуру? — Я ставлю на второе, — кивнул Володя. — Или на третий стакан виски. Юра вцепился в голову, а затем снова посмотрел в ноты: — Это не пьеса, это квест! Следующий шаг — пройти босиком по углям! Юра сыграл последнюю фразу, добавив от себя грозное fortissimo, и резко встал. — Всё. Хватит. Это было «ля минор боли». — Моё любимое, — Володя расплылся в улыбке. Юра прошёлся по кабинету туда-сюда, взялся за ручку двери, но вдруг плюнул и снова сел за пианино. Он ещё полон решимости "дойти до финала этой музыкальной пытки" и начал играть следующий отрывок из пьесы МакКлейна. Вначале — секвенция из ломанных аккордов в левой руке, резкие скачки вверх в правой, потом внезапная пауза... и в нотах — совершенно без предупреждения — тремоло на чёрных клавишах обеими руками, в pianissimo, в нижнем регистре, а сразу после — стаккато во второй октаве с пометкой "like broken glass under snow." Он сыграл, как мог, но на фразе из странно зажатого "двойного пиццикато без струн" в правой руке, выдохся, отдёрнул пальцы и закричал: — Ну КТО так пишет?! Объясните мне, кто в здравом уме поставит тремоло в субконтроктаве, а потом стаккато в верхней, как будто у пианиста три руки и одна из них на антидепрессантах?! Он выругался на полуслове и взмахнул партитурой. — Зачем здесь тремоло, если через два такта — cluster, а после него subito silence?! Даня, ты в порядке? Тебя там в школе чем били, нотами? Володя, почти упавший с дивана от смеха, подпёр голову рукой. Юра откинулся назад на банкетке, смерил его взглядом и с сарказмом изрёк: — Ты смеёшься, а у меня уже синдром клавишной несостыковки. У меня правая рука играет в авангарде, левая в барокко, а ухо просится в отпуск! Он снова попытался сыграть фразу, где левая рука должна была одновременно играть аккорды с интервалами в девятую, а правая — глиссандо от ля до соль-диез через весь диапазон. Получился шум, больше похожий на то, как кот пробежал по клавиатуре. Юра театрально замер и воскликнул: — Так, всё. Я официально сдаюсь. Это не партитура - это нотный сатанизм. — Эй-эй, ты это, не вызови там никого,— хохотал Володя. - Чисто случайно. Во дворе дома снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь нестройными музыкальными рядами. Володя вслушивался в это и потихоньку начал дремать, как тут... — У меня, простите, десять пальцев, а не двадцать! — рявкнул Юра так, что Володя в беседке резко проснулся и засмеялся. Стук. Снова аккорд. Снова что-то не то. — Я тебе что, осьминог?! Кто вообще так пишет?! Что это — соль минор через бемоль с диезом по диагонали?! Юра злился, но продолжал. Попытался сыграть одну из "эксплораций" — левая рука дерзко прыгала через октавы, правая должна была делать глиссандо от ля до соль-диез, потом cluster tremolo, потом sostenuto pedal на единственной ноте, при этом прижимая нижний ре мизинцем. Получился шум, больше похожий на то, как рядом проплыл пароход. — Фу, какой противный момент, — Юра демонстративно отдёрнул руки. — Вот серьёзно: ни тебе голосоведения, ни логики, ни грамматики… просто "а давайте бросим ноты на бумагу и посмотрим, что из этого получится". Он встал, походил по кабинету, заглянул в партитуру и вернулся к инструменту. — Так. Вот здесь, в этом "духовном падении в нижний регистр", я должен сыграть "тонкую текстуру внутреннего отчаяния". Хорошо. Сейчас я сыграю — и тебе станет плохо! Он ударил по клавишам. — Ну вот! Теперь я тоже в отчаянии! Спасибо, Даня...— Он поднял листок. — Глянь, Володь: "tempo instabile e psichicamente precario". То есть, темп "нестабильный и психически хрупкий"! — Да, это музыка явно написана в период пищевого отравления… — простонал Володя, почти захлёбываясь от смеха. Юра сел снова, начал, скрипя зубами, аккуратно проходить фразу за фразой. Он приговаривал под нос: — Так, тут два интервала в девятую, потом резкое понижение в до-диез, потом "unfolding silence" — это я просто промолчу… — Наконец-то хоть что-то адекватное, — вставил Володя. Юра снова прервался: — Нет, ну правда, здесь написано "вдохновлено концепцией акустического сдавливания". Это что, музыка или инструкция к воздушному компрессору?! Он попробовал ещё один отрывок. И снова — как будто кастрюли с крышками спорили с радио. Юра отшатнулся, покачал головой: — Я на этом куске мозгом споткнулся. И душой. Потом он замер, задумался. — А может, я просто старый? Может, это новое поколение, новая школа, новая эстетика… Он замолчал на пару секунд. — Хотя нет. Это просто дичь. — Да ладно тебе, Юр. Ты герой. Ты столько сыграл. И остался в живых. Юра поставил локоть прямо на клавиши и подпер подбородок: — А я ведь только размяться хотел... Ну, поиграть немного. А вместо этого я эмоционально разложился по регистрам. — Ага. И расстроил пианино физически. — И Герду — морально. Смотри, она ушла в сад — там тише. Юра снова взялся мучить пианино и себя заодно. И тут из-за угла дома, точно из-за розового куста, неторопливо вышла Соня — их с Юрой гордость и красота. На ней были светло-розовые шортики, мягкая футболка с клубникой и аккуратный белый фартучек с вышивкой — подарок от бабушки. Две длинные косы, перетянутые резинками, свисали по плечам и мягко подпрыгивали при каждом шаге. Следом за ней бежал малыш Арчи. Увидев Володю она подошла к беседке, чмокнула отца в щёку, погладила Герду и села рядом. - Психует? - весело спросила она, кивнув в сторону открытого окна. - Ага! - хохотнул Володя. - Он... сражается с партитурой. Проигрывает, если честно. У того композитора, похоже, внутренний конфликт между левой и правой рукой. Соня прыснула. - Пап, может пообедаем здесь в беседке? - предложила она. - Здесь хорошо, прохладно. Володя пожал плечами: - Ну давай, - и хитро глянул на ребёнка. - А что у нас на обед? - Еда! - огласила она меню и тут раздался громкий голос Юры: - Соня! Доча, иди-ка сюда! Соня переглянулась с отцом, улыбнулась и потопала обратно. Вышла она со стороны кухни, откуда был отдельный выход, вот и обратно было ближе, чем через главный вход. - Тебе помочь? - запоздало крикнул Володя. - Да нет, - отмахнулась Соня и скрылась за домом. А спустя несколько секунд она действительно появилась в кабинете Юры — лёгкая, решительная, с тем же озорством в глазах, что и у Юры в юности. Подошла и, не говоря ни слова, обняла его сзади, уткнувшись носом в его плечо. Юра, ещё полузадумчивый, посмотрел на неё и ткнул пальцем в партитуру: — Это вот… скажи мне… ну как? Как это вообще должно работать? Володя из беседки внимательно следил за ними и голос Сони, весёлый и чуть насмешливый, донёсся сквозь открытое окно: — Папуль, ну это же совсем просто! В следующий миг Соня легко наклонилась к пианино, откинула косы за плечи, бегло пробежалась взглядом по нотам и, не теряя ни секунды, сыграла тот самый злосчастный отрывок. Быстро, ловко, как будто он не был извращением композиторской мысли, а обычной музыкальной шуткой. Сначала Юра застыл. Потом наклонился ближе, смотрел, как её пальцы танцуют по клавишам. Её правая рука действительно играла глиссандо — изящно, почти вальяжно, а левая ловко дотягивалась до этих самых интервалов в девятую. Всё это происходило с точностью, грацией и какой-то кошачьей невозмутимостью. Соня закончила фразу точным аккордом. - Вот сразу видно - моя девочка! - с гордостью заявил Юра, поцеловал её ладошки. — Папуль, ты же сам меня учил! — рассмеялась Соня. - Заканчивай с этой глупостью - обед уже готов. Она чуть ли не вприпрыжку выбежала из кабинета так, что косы подпрыгивали за спиной. Юра проводил её взглядом гордого и любящего отца и медленно повернулся обратно к пианино. — Угу. Значит так, да? — пробормотал он себе под нос, щурясь на партитуру. — Мой ребёнок может, а я — нет. Спасибо, жизнь, спасибо. Стареешь, Юра, стареешь. Он выдохнул, поёрзал на банкетке, снова положил руки на клавиши. Подумал. Решительно ударил аккорд. Попытался сыграть тот самый отрывок, и… снова мимо. Как будто клавиши в этот момент решили пошутить. — Да чтоб тебя роялем прихлопнуло! — пожелал он от всей души композитору. Он встал. Решительно. Как человек, принявший философское решение отказаться от борьбы с абсурдом. — Ой всё. Хватит. Это не музыка — это катастрофа с элементами оккультных практик. Партитуру он небрежно и демонстративно закрыл, положил на край пианино. Медленно, почти величественно вышел из кабинета, при этом ворча: — И ведь что обидно… ведь талантом-то она вся в меня. Прошло всего несколько минут, и из дома, сияя как августовское солнце, появилась снова Соня. Всё в том же фартучке, а на руках — поднос с тремя тарелками, приборами, стаканами и корзиночкой с хлебом. Она осторожно миновала кусты сирени и бодрые пионы, пробежалась взглядом по газону и направилась к беседке, где уютно полулежал Володя, с блаженной улыбкой ленивого сфинкса. - Где папа? - спросил Володя, поднимаясь, чтобы помочь с подносом. - Папочка ушёл в себя, - весело сдала Юру Соня. - И, кажется, обиделся на реальность. Но ничего. Я ему потом сыграю ещё раз. Пусть тренируется. Гений должен быть в форме. Особенно если у него конкуренция в доме. Соня, по-хозяйски уверенная и по-девичьи весёлая, поставила поднос на стол и тут же принялась раскладывать приборы. Тонкие пальцы с аккуратными ноготками действовали ловко. Стаканы — строго по краям. Салфетницу в центре. Глубокие тарелки — перед каждым местом. Володя, лениво потягиваясь на диванчике, скользнул взглядом по сервировке и внутренне усмехнулся: -Ага… глубокие. Значит, на обед какой-то суп. Ну хоть бы не борщ в сорокаградусную жару, -пробормотал он себе под нос. Соня уже убежала обратно — фартучек мелькнул за углом, косы весело подпрыгнули за спиной. Тишина повисла на пару минут, и Володя смерил взглядом то место, где она только что скрылась за поворотом дома. Вот ведь как… Он ещё так отчётливо помнил, как он завязывал ей шнурки, как она бегала по этому дому, когда он еще строился, как немного неуклюже помогала им расставлять тарелки к ужину. А теперь — косы до пояса, ловкие руки. Уже не просто помогает, а по-настоящему берёт на себя домашние заботы, хозяйка маленькая. Уверенная, смышлёная, самостоятельная. И при этом осталась той же Сонечкой — солнечной, живой, доброй. Его девочка. Он вдруг поймал себя на том, что ему не хочется вмешиваться. Не из лени — а из какого-то особого трепета. Она делает всё с таким вдохновением, так искренне хочет позаботиться о них, как будто это теперь её роль — немного поддержать пап, когда они устали. "Мы с Юрой всегда были вроде как главные в этом доме, — подумал он с лёгкой, тёплой улыбкой. — А она… пришла и расставила акценты. Мягко, без шума. Теперь всё крутится вокруг неё. И, надо признать, это прекрасно". Он медленно вдохнул аромат цветов, что струился со стороны жасмина, и с нежностью подумал: "Наша девочка растёт". Володя успел почти задремать, когда снова послышался шорох травы, шаги, лёгкий смех. Он приоткрыл один глаз. На этот раз они шли вдвоём. Юра шёл, как человек, который только что перешёл из состояния "я всё бросаю" в "да вообще отлично живём". В руках он нёс тяжёлый стеклянный кувшин с лимонадом — кубики льда звенели о стенки, а сверху плавали кружочки лимона и листики мяты. На второй руке у него покоилась большая деревянная тарелка с щедрой мясо-овощной нарезкой: буженина, куриные рулеты, ассорти вкуснейших немецких колбасок, черри, огурчики, редис, зелень, сыр. Настоящее произведение гастрономического искусства. И судя по тому, как красиво и аккуратно все было разложено, собирал её не он. Соня, аккуратно ступая, несла перед собой супницу. Та самая, с золотой каёмочкой, из сервиза, который они с Юрой когда-то получили в подарок от мамы на годовщину свадьбы. И пусть она уже не раз спасала их в праздники, сегодня супница выглядела особенно торжественно — как будто знала, что сейчас будет эффект. Они подошли к беседке. Юра улыбнулся Володе: — Ну что перерыв на обед? Или ты ещё в состоянии слушать, как я борюсь с демонами модерна? — Если это не требует от меня аккордов— я с радостью, — протянул Володя, принимая от него кувшин. Соня осторожно поставила супницу на стол, Юра примостил нарезку посередине, рядом с корзинкой с белым и чёрным хлебом, Володя, потянувшись сел, взял в руки кувшин и принялся наливать лимонад по стаканам. - Ну-с, - с любопытством протянул он, - что там у нас сегодня на обед? Юра тоже замер, с лёгкой улыбкой и интересом, поглядывая на дочь. Соня же, в свою очередь, невозмутимо пожала плечами и подняла крышку с супницы. - Окрошка у нас. В беседке раздалось дружное и довольно-протянутое: — О-о-о! Соня взяла половник, тихонько размешала содержимое супницы — и сразу пошёл тот самый летний запах: свежего укропа и зеленого лука, сочный огурчик, сладковатый редис, тёплый аромат молодой варёной картошки, яичных желтков, как маленьких солнышек и лёгкая мясная нотка от колбаски. Всё это утопало в густой, нежной, чуть кисловатой сметане, разведённой холодной чистейшей водой, так что цвет был мягко-белый, с зелёными вкраплениями. Она аккуратно разлила окрошку по тарелкам, передала родителям. - Спасибо, зайка, - сказал Юра с улыбкой. - Да, спасибо, малышка, - добавил Володя, беря свою тарелку. - Ну папа! - с лёгкой улыбкой возмутилась Соня. - Я уже не маленькая! - Взрослая или нет, ты навсегда наша малышка! Володя ей хитро подмигнул и потянулся за хлебом. Юра на это лишь усмехнулся, но согласно покивал головой. На какое-то время в беседке повисла тишина, нарушаемая лишь легким стуком ложек об тарелки и хрустом собачьего корма - Соня успела сбегать в дом за мисками для домашних любимцев. Лёгкий ветерок с озера играл в листьях пионов, смешивая их нежный, чуть сладковатый аромат с теплом дня. Холодный лимонад и восхитительно вкусная окрошка. Это была словно сама суть лета в тарелке: прохладная, с лёгкой кислинкой от густой сметаны, мягкая от варёной картошки, с хрустящими огурцами и редисом. Колбаса добавляла нотки сытности, а зелень — яркости и живости. Всё это было, как идеальная кулинарная симфония. - Володя, ты знаешь, что у нас идеальная дочь? - с самым серьёзным видом спросил Юра, передавая дочери пустую тарелку для добавки. - Угу! - тот кивнул, даже не отрываясь от обеда и доедая последнюю ложку. Под вторую порцию за столом пошли неторопливые разговоры. Смех то и дело разгорался, когда речь заходила о Юре и его "музыкальных баталиях" и каждый раз он, откинувшись на спинку диванчика, начинал в красках пересказывать, как в очередной раз отказался играть "это безумие" от модного композитора. Соня смеялась до слёз, Володя поддакивал и смотрел с тем самым тёплым выражением, в котором читалось: "Ну, это же мой Юра". В беседке стояла мягкая, ленивая послеобеденная атмосфера. Сквозь листву пробивались солнечные блики, ложась на стол и играя на нем Ветерок с озера доносил свежий запах воды, чуть влажный и прохладный, а где-то на заднем плане стрекотал кузнечик. Когда обед подошёл к концу, Юра с Володей помогли Соне убрать со стола и унести посуду. Володя, заглянув на кухню, сразу понял, чем его с утра дразнил запах домашней выпечки, — на блюде, прикрытом полотенцем, лежало его любимое печенье. Он, конечно, не удержался, тихо стащил одно и вернулся в беседку, жуя и делая вид, что так и было задумано. После всего они с Юрой просто повалились на диванчики в беседке, глядя в потолок из деревянных балок и слушая, как ветер треплет шторы. Было то самое редкое состояние, когда ничего не нужно делать — только лежать и чувствовать, как медленно и приятно тянется день. А спустя примерно час, лениво поднявшись, они пошли гулять по берегу Боденского озера. Герда увязалась с ними, а малыш Арчи остался спать на своей лежанке в тени. Вода поблёскивала серебром, как жидкое зеркало, лёгкие волны набегали на прибрежную гальку. Под ногами хрустели мелкие камушки, в воздухе стоял запах озёрной свежести, перемешанный с ароматом уходящего дня. Иногда Володя срывал сухую былочку и бросал её в воду, наблюдая, как она плывёт прочь, а Юра шёл рядом, рассказывая что-то напевно и неторопливо, как будто этот разговор тоже был частью большого, красивого лета. А рядом с ними шла Герда — степенно, не спеша, как истинная хозяйка здешнего берега. Шерсть у неё уже немного поседела на мордочке, движения были чуть осторожнее, чем прежде, но в её глазах всё ещё светился тот же ум и верность. Она иногда останавливалась, нюхала камушки, подставляла морду свежему ветру, а потом снова догоняла их, тихо постукивая когтями по гальке. Володя и Юра то и дело наклонялись и гладили её. Володя первым заметил мелкий песчаный участок у берега, где вода была прозрачная, как стекло. Он вдруг остановился, скинул домашние шлепки и шагнул в озеро. Вода с тихим плеском обхватила его ступни, прохладная и бодрящая, но не холодная — как будто само озеро хотело поддразнить и заманить ещё глубже. — Володь, вода холодная! — Юра остановился на берегу, сложив руки на груди. — Заболеешь же! — Ничего не заболею, — Володя обернулся через плечо, и в его голосе было то довольное, мальчишеское озорство, от которого Юра всегда внутренне сдавался. — Иди сюда, это потрясающе! — Даже не подумаю! — Юра, ворча, подошёл ближе, будто собирался вытащить его за руку, но Володя отступил ещё на пару шагов, вода уже ласкала его щиколотки. В какой-то момент Юра всё же схватил его за локоть, но не дёрнул, а просто задержал — и так они и стояли: один в воде, другой на берегу, между ними чуть прохладный ветер и солнечные блики на волнах. — Упрямый ты… — пробормотал он, а потом неожиданно скинул и свои шлепки и шагнул к Володе в его объятия. Прижался спиной к его груди и они замерли, глядя в блеск озера. Время будто выдохнуло и перестало идти. Ни разговоров, ни движений — только лёгкий плеск у ног. — Как же хорошо, что ты у меня есть, — тихо сказал Юра. Голос у него был такой, что у Володи внутри что-то сжалось и стало теплее, чем от любого солнца. — Я и не собираюсь никуда от тебя деваться, — ответил тот, прижимая его сильнее. - Ты же знаешь - мой максимум без тебя три дня. Они так и стояли, чуть покачиваясь от лёгкого ветра, словно две ноты, зависшие в тишине между тактами. Юра чувствовал, как тепло Володи медленно проходит сквозь ткань рубашки. — Знаешь, — снова тихо начал Юра, поглаживая руки Володи у себя на животе, — иногда мне кажется, что весь этот мир можно сложить в маленькую коробочку… и в ней всё равно будешь ты. Всё, что мне важно, всё, что мне нужно. Володя чуть усмехнулся. Улыбка была мягкой, почти трогательной. — И где же будет стоять у тебя эта коробочка? — На пианино … — Юра негромко засмеялся, и закинув руки назад, провёл ладонями по его затылку, запутался пальцами в волосах. — Ты мой самый красивый аккорд. Володя закрыл глаза, впитывая эти слова, и шёпотом ответил: — А ты — моя Вселенная. Ты и Сонечка. Они не торопились отпускать друг друга. Солнце клонилось к горизонту, золотило их силуэты, а озеро тихо отражало две фигуры, слившиеся в одно. В воздухе висели несказанные признания, но, кажется, и без слов всё было понятно: их любовь по-прежнему пылает, ярче любого костра. *** Вечер окутал дом мягким полумраком. За окном едва теплился последний отблеск заката, а в высоком, тёмно-синем небе уже дрожали первые звёзды. Во дворе лился серебристый свет из невысоких фонарей у дорожки — он мягко рассыпался по брусчатке, цеплялся за кусты пионов и превращал влажную от вечерней росы траву в крошечное сияющее море. В окнах дома горели уютные, чуть медовые огни, и от этого дом казался живыми. В кабинете Юры было особенно светло и ярко. Лёгкий вечерний ветерок, врываясь в открытое окно, ласково трогал страницы партитур и заставлял звенеть тонкие трубочки и листочки музыки ветра, подвешенные рядом. Их хрустальный, едва слышный перезвон смешивался с тишиной, наполняя комнату ощущением чего-то почти волшебного. Володя устроился в кресле возле стеллажей, тихо наблюдая. Его лицо казалось сосредоточенным и немного задумчивым, но в глазах блестела искра — та самая, что всегда загоралась, когда он видел Юру за инструментом. Тот слегка повёл плечами, откинул волосы с лба и коснулся клавиш. Пошли первые ноты МакКлейна. Володе стало понятно почему Юра его недолюбливал - слишком нарочитая драматичность, странная гармония, как будто автор умышленно хотел запутать слушателя. Но под руками Юры эти угловатые фразы становились почти чарующими. Пальцы летели по клавишам, и то, что в партитуре выглядело тяжеловесным и холодным, вдруг обрело изящество и жизнь. Володя слушал, чуть склонив голову набок. Иногда его взгляд задерживался на лице Юры — на том, как он сосредоточен, как легко сливается с музыкой, словно это не чужое произведение, а его собственное. В какой-то момент Юра сам улыбнулся — коротко, почти насмешливо, — когда особенно сложный пассаж, над которым он страдал днем, дался ему так легко, что казалось, он просто прогулялся по клавишам. — Вот видишь, — произнёс весело Володя, — Все у тебя получается. И даже этот МакКлейн может звучать прилично, если его играет кто-то вменяемый. Юра тихо рассмеялся. — Не знаю, что там насчёт вменяемости, — сказал он и с легким прищуром глянул на него, — но это все потому, что ты рядом. - Я и днем был рядом! - со смехом возмутился Володя. - Нет! Ты был во дворе! Юра бросил на него насмешливый взгляд из-под ресниц и снова полностью ушёл в игру. Краем глаза заметил, что Володя поднялся, медленно подошёл к нему. Он немного подвинулся на банкетке и Володя сел позади него, обнял и положил подбородок на плечо. - Я понял, - шепнул он ему на ухо, - просто кому-то сегодня захотелось внимания и он решил немного покапризничать. Юра скользнул пальцами по клавишам, сыграв мягкий аккорд. Слегка повернул голову, чтобы взглянуть на него, и позволил себе хитрый, почти кошачий прищур — Ну… допустим, — протянул он лениво. Володя тихо фыркнул, сжал его чуть крепче и уткнулся носом в шею. Не убирая рук, он рассеянно следил за движением его пальцев, а потом тихо попросил: - Сыграй что-нибудь свое. Юра замер, решая, чтобы такого сыграть, пальцы зависли над клавишами. В тишине кабинета вдруг слишком громко раздался перелив музыки ветра, прохладный поток ударил в лицо... и тут— лёгкое, почти невесомое касание губ Володи к его шее. На секунду он прикрыл глаза, позволив этому ощущению растечься по телу. Мягко, но намеренно, он откинул голову назад, коснувшись затылком Володиного плеча, и, чуть глубже вдохнув, вновь опустил руки на клавиши. Первые ноты прозвучали тихо, почти шёпотом — "Колыбельная" прозрачная и нежная, как сон на границе с рассветом. Юра сам не понял почему начал играть именно её - мелодию их любви, их юности. Будто кто-то нашептал ему ноты. Он играл с особой лёгкостью, без спешки Каждое звучание было вдохом, а каждое затухание — выдохом. Его пальцы мягко скользили, словно лаская клавиши, то поднимаясь и опускаясь, то нежно перебирая арпеджио, создавая ощущение полёта. Здесь в каждом аккорде была глубина — ведь это не просто музыка, а история, которую Юра и Володя проживали заново, трогая самые сокровенные струны души. Это была музыка любви, которая не требовала слов, но говорила о всём. Юра играл, а Володя, крепко обнимая его, касался губами шеи, оставляя нежные поцелуи, и в какой-то момент Юра повернул голову, и поймал его губы. Клавиши замолчали — музыка оборвалась, словно уступая место этому тихому, но глубокому моменту, где слова и звуки уже не нужны. Поцелуй был долгим. Мягким и нежным, глубоким и сокровенным. Их губы говорили о любви не произнося ни слова. Их умиротворенную тишину нарушил тихий скрип двери — в кабинет осторожно заглянула Соня. Её голос, светлый и игривый, разрезал интимность момента: — Родители хватит уже целоваться! Вы чай будете пить? Юра и Володя, всё ещё прижавшись друг к другу, чуть улыбнулись и медленно оторвались друг от друга, словно возвращаясь из какого-то особенного мира обратно в уютный дом. — Попались, — тихо выдохнул Юра, пряча улыбку и проводя рукой по волосам. - Опять. - Будем-будем, - улыбаясь ответил Володя ребенку. - Иди наливай, мы сейчас придем. - Да у меня уже все готово! - сияющая Соня махнула рукой. - Я вас в беседке жду! Она закрыла дверь и убежала. Где-то из глубины дома раздался только её задорный голосок - она звала собак на улицу. — Вот так всегда, — улыбнулся Юра, — только начинаешь играть что-то своё, а тут уже перерыв на чай. — Зато какой, — подмигнул Володя, вставая, — Соня там печенье пекла. Моё любимое между прочим. Они вместе вышли из дома в вечернюю прохладу. В беседке, освещенной по кругу небольшими фонариками, Соня уже ждала их. Изящные фарфоровые чашки с тонкими золотыми ободками. Рядом — пузатый чайник, от которого шёл тонкий аромат чёрного чай с бергамотом. В центре стола красовалось большое блюдо с печеньем: золотистые треугольнички из творожного теста и с грецким орехом были немного кривоваты и разного размера, но от этого были ещё вкуснее. Володя пробовал. Маленькие вазочки из хрусталя с шоколадными конфетами и орехами. И тарелочка с нарезанным сыром для Юры. Ну не любил он пить чай если нет сыра. Они уселись за стол, и в воздухе тут же расползся аромат свежезаваренного чая. Соня ловко разлила напиток по чашкам, пар от которых медленно поднимался, наполняя беседку ароматом. Вечер потянулся мягко. Разговоры шли неспешно, между словами звучал лёгкий смех и тихие шутки. Печенье, которое по заверению Юры и Володи получилось вкуснее, чем у бабушки, на блюде исчезало одно за другим. За этим простым удовольствием пряталась настоящая магия — семья и любовь. Ветер за занавесками шептал что-то своё. Завтра будет новый день. Начнётся работа у Володи и Юры, скоро новый учебный год у Сони и её день рождения, на который обещали приехать бабушка с дедушкой. Снова начнутся занятия в Школе танцев и именно это принесёт им всем очередное увлекательное и потрясающее приключение.