Обретая голос вновь

      – Йо-чан, посмотри на себя. Что это такое? Выглядишь, как Тэнгу. Родной смех с хрипотцой отозвался у Йошики одновременно щемящей радостью и прогорклой горечью тоски. Мужчина нахмурился, крепче сжимая кожаные подлокотники кресла, в котором сидел. Открывать глаза абсолютно не хотелось. Малодушно и по-детски, но зато оставался шанс хоть на миг убедить себя, что от знакомых прикосновений ловких пальцев не веяло странным холодком, будто чуткий музыкальный слух не улавливал блеклость интонаций в размеренном тембре. Данное знание крайне раздражало. Время – беспощадная сука, даже во сне. Оно шлифовало, оттачивало и заменяло выцветшее на более яркое. Или же в нем самом привычно заговорила его неуемная жадность? Поскольку никакие записи, ни плод собственного воображения не могли заменить то самое близкое сердцу, живое, настоящее.       «Давай, Хаяши. В конце концов свои горести, как и страхи, нужно принимать со спокойной решимостью. Разве не всегда так было?».       В персиковом свете гримерного зеркала лицо Хидэто бледнее, чем оно отпечаталось в его памяти. Без обыденного макияжа линии черт не такие острые, чуть более плавные, в мягком обрамлении ярких малиновых волос. Разве что глаза неизменно выразительные, подчеркнутые дымкой не до конца смытого карандаша. И смотрели по-прежнему с теплотой смешливых искорок в самой глубине зрачка. Он стоял, чуть нависая над креслом, оперевшись по обе стороны от Хаяши. Такой уютный, в своем безразмерном вязаном джемпере в черно-белую полоску. И такой далекий, вот уже четверть века как. Хотелось крепко обнять и ни за что больше не отпускать. Желание до такой степени сильно, что отдавалось нетерпеливым зудом на кончиках тонких пальцев, но мужчина решил его игнорировать. – Потом будешь ворчать и злиться почем зря на девочек, за то, что они тебе делают больно при расчесывании. Сам ведь волосы путаешь. Йошики криво усмехнулся и наконец ответил: – Как обычно намекаешь на мою взбалмошность и то, что я диктатор? – Всего лишь намекаю на то… – Хидэ ласково вплел пальцы в русые волосы, массируя чувствительную кожу головы, — что ты у нас нежный и восприимчивый, Лидер-сан. Обычное дело. – Я уже не так своенравен, как прежде. – Отмахнулся Хаяши, умиротворенно вздыхая. Ему сильно не хватало ощущения покоя. Так почему не насладиться им, если есть такая возможность? Пусть она и эфемерна. – Ой ли? – недоверчиво протянул Мацумото, но как только уловил через зеркало сумрачный взгляд раскосых глаз, тихо посмеялся, поднимая руки в капитулирующем жесте. Сама невинность! Посмотрите на него. Йошики же не мог наслушаться. И не вернуть ответную шпильку тоже не мог: – Думаю, спроси мы у твоего младшего брата, кто из нас больший солдафон, ответ очевиден. Мужчине даже не надо было видеть лицо Мацумото, тот однозначно капризно скривил губы в несогласии: – Не вини меня, это участь всех старших братьев. Как их выпустишь в свет, пока не выбьешь всю дурь из головы? Хироши у меня такая бестолочь порой, будто не знаешь! Ну что сказать, с правдой не поспоришь. Мимолетно мелькнула досадная мысль: «Нужно было в свое время из тебя тоже дурь выбить. Глядишь, сейчас бы был живой, рядом. Ах, ну да! Разница практически в один год, как он мог запамятовать?!» – Совсем занавесился, – ворчливо бормотал Хидэ, подаваясь немного вперед за нужной расческой. Хаяши чудилось даже, будто он чувствует немного горьковатый запах солодки, смешенной со свежестью перечной мяты. Обычно Хидэто курил «Mild Seven Super Lights», при всем при том на концертах предпочитал «Neo Cedar», которые у Йошики прочно стали ассоциироваться с Мацумото. Мужчина деликатно проводил массажной щеткой от кончиков волос, поднимаясь выше от затылка к макушке. – Ну ка, – Хидэ подцепил передние пряди, зачесал их назад, открывая широкий гладкий лоб, – дай на тебя взглянуть.       Хидэ все те же тридцать три. Йошики старался как можно меньше разглядывать Мацумото. Он бесхитростно ожидал от нелепой игры в «я ничего не вижу», что та поможет прикинуться будто между ними нет никакого контраста. Бесполезно. Хаяши сжал губы в недовольную линию. Хидэ наклонил голову, оценивая плоды своих стараний: – Не хмурься, Йо-чан, появятся морщины. Будешь, как старое скукоженное яблоко. – Я и есть «старое скукоженное яблоко», как ты любезно заметил. Ради всего святого, мне уже практически шестьдесят! Я же не ты!       Мужчина едва сдержал себя от того, чтобы не треснуть ладонями по гримерному трюмо. Может, он скоро и разменяет седьмой десяток, между тем горячий темперамент, с которым сам себе пообещал бороться, оставался неподвластным ни годам, ни опыту. «Я сейчас на полном серьезе пытаюсь злиться на собственный сон?! Потрясающе, ничего не скажешь».       На миловидном лице Хидэто явственно считывалось сочувствующее понимание и участие, какие, наверное, должен проявлять мудрый родитель к бушующему нраву своего нерадивого чада. Ну правильно, как он там говорил: Хидэ для него словно мать? Что само по себе парадоксально, ведь Мацумото сам не отличался спокойным темпераментом. Сосредоточие двух крайностей: удивительная рассудительность, необходимая для хорошего лидера, и буйство творческой натуры. – Я же вижу, что ты пытаешься сдержать свое раздражение. А когда ты так делаешь, то значит тебя что-то изрядно беспокоит. Что случилось, Йо-чан? Руки Хидэто бесстрастно опустились на его напряженные плечи в немой поддержке, точно ничего не изменилось. Словно ни время, ни смерть не довлели над ними. Йошики еле слышно выдохнул через нос, скрывая взгляд за cенью ресниц. Их лица на одном уровне, и мужчина прекрасно понимал: Хидэ внимательно считывает каждую его эмоцию на лице, отраженную в трюмо. – Я устал. Могу я просто устать? Отчасти – лукавство чистой воды. В действительности Хидэ никогда бы не купился на подобную отговорку. Но в своей фантазии он имел полное право по крайней мере попытаться. – Что ж, научился признавать, что даже у такого упрямца, как ты, есть свои пределы – хорошо, но мы оба понимаем, что это не первостепенная причина. Ожидаемо не прокатило. И всегда-то Мацумото проницательный, аж бесит! Йошики повел плечами, разминая шею, а затем зарылся пятерней в волосы. Из-под полуприкрытых век, отметив, как забавно Хидэто насупился на то, что его труды были попраны: – Мне кажется, что я вновь потерял ориентир и совершенно не знаю, в каком направлении сейчас должен двигаться. Вернее, я двигаюсь, но по всей видимости в неизвестность. – Так уж и в неизвестность? – Именно так, Хидэ-чан, – Хаяши криво ухмыльнулся, разводя руками. – Впрочем, как я что-то могу объяснить? Ведь тебя рядом нет. – Йо… Нет, он не хотел слышать в этом голосе столько смирения и скрытой печали. – Ты оставил меня. Как ты смел, Хидэто?! Как ты мог подумать, что я смогу без тебя? «Ну давай еще завались на пол, топоча ножками, и размахивая ручками. Ты же взбалмошное дитя трехлетнее». Все его восклицания являлись пустым сотрясанием воздуха, не более того. Хидэ виноват максимум в том, что был пьян в тот злополучный день. Все остальное – фатальное стечение обстоятельств. Во всяком случае, Йошики никогда не примет версию суицида. Слишком Хидэ любил жизнь, слишком много планов у них было. Мацумото вздохнул, баюкая мужчину в полуобъятии: – Йо-чан, послушай, пожалуйста. Я скажу тебе одну вещь, и обсуждать мы это не будем. Ты поймешь так, как сочтешь нужным. Поверь мне, все идет правильно. Хидэто тут же пресек его движение, едва почувствовал, как Хаяши напрягся и дернулся в попытке протеста на слова своего лид-гитариста. – Ни черта подобного! – Мы не будем это обсуждать, помнишь? – Хидэ положил подбородок на светловолосую макушку. – Вся проблема в том, что ты зачем-то продолжаешь цепляться за прошлое. Но ведь двигаться вперед не получится, если все время сдавать назад. И ориентир тебе более чем виден, просто ты не даешь себе право свободно идти по нему. Вечно видишь мнимые ограничения, да преграды. Только вот придумал ты их сам. – Я не придумываю, – слабо запротестовал Хаяши. – Когда тебя не стало, я думал, что если вновь начну что-то делать, то могу опять задеть кого-нибудь. Лучше уж банально ждать конца. Так я тогда решил. С тех пор многое изменилось, я прошел терапию, но… эта установка сидит во мне, наверное, куда глубже. Временами все равно накатывает. – Знаю. Но не позволяй в одиночку бороться с этим. Отпусти навязанное самим собой чувство вины. – Разве это не так? – Нет. – Если до этого интонация у Хидэ была убеждающей, то сейчас в ней пела беспрекословная решимость, с которой Йошики не с руки было спорить. – Чему быть, того не миновать. А если кто-то пытается тебе внушить и доказать обратное, шли к черту. Кто они такие, чтобы указывать? Йошики внимательно слушал наставления и меланхолично размышлял о том, что все это походило на отчаянную попытку борьбы с самим собой. – Все было куда гораздо проще, будь ты рядом. – Но я рядом. Просто по-другому. Тебе только надо увидеть. – Смогу ли? Хидэ ласково рассмеялся, пробежался шероховатыми подушечками пальцев по щекам, приподнимая лицо. Встречаться тет-а-тет со светло-карими глазами оказалось все еще сложно и больно. – Сможешь, Йо-чан, сможешь. Вглядись в слова, и узнай меня через метафоры, узнай меня через сравнения, вплетенные в мелодию. Узнай меня и постарайся навсегда запомнить. – Хидэ… – Ммм? – Можешь сказать для меня еще раз, что все будет хорошо? – Все хорошо. – Мацумото целомудренно коснулся прохладными губами лба Хаяши. – Как Йошики решит, так и будет. Хаяши уповал, что когда-нибудь он все же сможет сконцентрироваться, как в былые времена, на теплоте этой своеобразной «мантры», а не на могильной стылости рук Хидэто и безобразной фиолетовой борозде на его шее.

***

      – В чем дело, Эми?       Мнущаяся в нерешительности возле прохода американка вздрогнула. Нет, она, вероятно, никогда не привыкнет к этому низкому прохладному голосу и к бесшумной манере передвижения друга ее босса. Ей Богу, какая-то нечеловеческая способность, с учетом того, что Хидэто Такараи был известен своим пристрастием к тяжелой обуви на платформе, чтобы как-то компенсировать свою миниатюрность. – Мистер Такараи, – секретарь склонила голову в уважительном поклоне. Хоть они сейчас находились в Лос-Анджелесе, и пусть она не являлась японкой, но все же старалась частично следовать культурным традициям начальника, если дело касалось азиатских коллег, тем более таких маститых. Честно говоря, от нее никогда не требовали ничего сверх того, чего бы не предполагал под собой деловой этикет. Да и стоящий перед ней мужчина по обыкновению предельно корректен и вежлив с персоналом. За ним не наблюдалось той стереотипной эксцентричности, которой часто подвержены большие рок-звезды, в том числе и ее босс. Однако было в его невозмутимой ауре что-то подавляющее, заставляющее робеть. А уж как рядом с ним менялся сам Хаяши – так вообще нечто из ряда вон. – Ничего такого, просто Йошики… – Что Йошики? – Хайд выжидающе приподнял бровь, давая девушке понять, чтобы та продолжала. Хотя можно было заметить, как тень напряжения промелькнула на его лице. У Йошики было слабое здоровье, славившееся своей непредвиденностью. Не дожидаясь ответа, мужчина вежливо подвинул девушку от проема двери. – О, вот как.       Теперь Такараи стала ясна нерешительность Эми. Йошики спал. Прямо как сидел за роялем, застыв в неловкой позе на черно-белой клавиатуре. Подобное для Хайда не было откровением. Они оба пахали, как проклятые, в свои годы. Разве что Такараи знал свои пределы, а Йошики – вечная ракета не сбавляющая обороты, и эта ракета нуждалась в том, кто тормозил бы ее стремительное движение. Каждый день – как забег на выживание, ничего удивительного, что организм не выдерживал такого издевательства над собой и перманентно вырубал Хаяши, не взирая ни на какие внешние факторы. Воистину человеческое тело – самая умная штука. А бедному персоналу потом стой на распутье; то ли разбудить, так как работы стандартно имелось с избытком, то ли фактически пойти на преступление: дать толком отдохнуть, не зная, в каком настроении потом проснется шеф, и какими санкциями обернется подобное своеволие. Благими намерениями, как говорится, устлана дорога в ад. А ад наяву Хаяши мог устроить на раз-два. Ухмыльнувшись, мужчина на полутонах, чтобы не потревожить раньше времени покой спящего, обратился к девушке: – Спасибо за хлопоты, Эми. Ты можешь быть свободна, я сам со всем разберусь. – Уверены? – с сомнением покосилась на мужчину американка. – Вы же еще собирались работать. Вдруг Йошики что-нибудь понадобится? – Абсолютно точно. Я разбужу его, затем отправлю домой отдыхать. – В таком случае полагаюсь на вас, мистер Такараи. – Эми еще раз вежливо склонила голову и поспешила удалиться.       Хайд хлопнул пару раз в ладоши, приглушив свет, чтобы он не так раздражал глаза спросонок. – Пора просыпаться, Йо, – Хайд аккуратно присел на пюпитр-табурет, неторопливо касаясь спины спящего пианиста плавными поглаживаниями. Главное, чтобы мужчина при случае не стал делать резких движений. Они совершенно некстати для больной спины и шеи музыканта. – Тебе нельзя долго находиться в таком неудобном положении. Пианист издал усталый вздох. Хидэто поморщился от того, как клавиши издали резкий диссонансный звук от движений мужчины. – Ну тихо, тихо, – предвосхищая нежелательную активность, Хайд придержал Хаяши за плечи. – Это всего лишь я. Не вскакивай так резво. – Я что, умудрился заснуть? – Ну, – протянул Такараи, закрывая клап рояля, – точнее будет сказать, отрубился, выключился. Как тебе больше нравится. Стоило мне на минуту выйти на перекур.       Йошики наконец по-человечески сел, правда тут же сгорбился, уперевшись локтями в колени, то промаргиваясь, то растирая лицо ладонями, в попытке согнать тягучую томность дремы. В ненавязчивый шлейфовый парфюм Хайда действительно вплеталась терпкость выкуренного недавно табака. Странным образом это даже не раздражало. Сам Хаяши порядком это дело бросил, решив порадовать маму на ее день рождения. Нет, среди его штата было много курильщиков, при всем том от любого другого после ощущалась едкая кислятина, в отличие от Такараи. С ним вредная привычка гармонировала и не вызывала отторжения, напротив, придавала своеобразный шарм к уже имеющемуся образу. – Насколько я помню, ты бросал? Хайд развел руками, с самым шутливо-невинным выражением лица, мол: «и такое дерьмо в жизни случается. Бывает». – В любом случае не увлекайся, ладно? Твой вокал слишком ценен, чтобы его разменивать на наши маленькие слабости. – Как и твое здоровье, лидер, – атсалютовал Такараи в ответ, – о котором тебе бесконечно твердят, и которое ты полностью игнорируешь. – А ты определенно знаешь, с каких концов зайти, да? – Йошики насмешливо покосился на своего визави, досадливо цыкнул, когда тот в ответ ребячливо показал язык. – Присмотрюсь к нему тогда, когда работа будет сделана. Кто бы сомневался, что Хидэто Такараи сразу же зацепится за слова. – Тебя за язык никто не тянул, Йо-чан, так что давай, – мужчина многозначительно поднял соединенные указательный и средний пальцы, более чем прозрачно намекая на то, что он требует от Хаяши обещания. – Ты сейчас не серьезно. – Скептически прищурил раскосые глаза Йошики. – Желаешь проверить? Фраза звучала все еще шутливо, но достаточно хорошо изучив Хайда, можно расценивать, как угрозу. Боже правый, еще это выражение милой красной панды, просящей вкусняшку, за которым на самом деле прятался не иначе как дьявол, выторговывающий твою душу. Йошики кисло отзеркалил жест: – Обещаю. – Ты душка. – Хидэто, в полной мере удовлетворенный, чмокнул воздух. – Я буду еще большим душкой, если мы наконец все доведем до ума. Работы непочатый край.       «The Last rockstars» — авантюра чистой воды изначально. Начиная с названия, к которому, явно, в первую очередь у коллег по цеху возникнут вопросы, заканчивая требовательной фанбазой каждого из участников, часть из которой не очень склонна была воспринимать перемены. А самое главное: их неизбежно будут сравнивать с ними же самими. За Йошики всегда будет особняком стоять X Japan, как и за Сугизо, Хайд — сердце L’arc en Ciel, разве что Мияви немного проще, потому что он с самого начала больше воспринимался, как сольный проект, и тем не менее. «Стяг флагмана» крайне тяжел, раз уж взял, изволь не жаловаться.       На данный момент перед Хаяши стояла задача, даже не столько как руководителя, а как композитора, о которой он и помыслить не мог, и откровенно говоря пока не представлял, с какого ракурса к ней подойти. Ему предстояло сломать Хидэто как вокалиста. Данное решение далось Йошики крайне нелегко. И без поддержки самого Такараи он бы не осмелился думать в эту сторону. Сломать, чтобы получить новое звучание, отличное от всего того, что было до. Он также прекрасно отдавал отчет, что аудитория как ни крути, как не изгаляйся, чтобы дать свежее, более современное, все равно потребует старые хиты. Иными словами, Хайд должен будет балансировать между новым и старым, привычным собой. В рабочих моментах они все еще присматривались друг к другу. Тошимицу для него был прост и понятен за десятки лет совместного творчества, а вот Такараи для него по большей части неизведанная вселенная. Глубокий, обволакивающий своей бархатностью бас-баритон Хайда имел широкий диапазон, что открывало для Йошики море возможностей, в том числе и для экспериментов. Первое время он несколько тушевался от тех горизонтов, распростертых перед ним, как следствие, в нем пробудился азарт, который послужил той самой путеводной. Теперь он видел курс. Как вокалист, Хайд был гибким. Йошики бы даже сказал — манким. Это, с одной стороны. С другой, Хидэто сам являлся как автором, так и композитором. А вот с этим уже нужно было считаться. Их рабочие отношения, подобно личным, строились на взаимоуважении и понимании. За вежливостью и спокойствием Такараи скрывались жесткость, цепкость, требовательность, а самое главное — четкое понимание того, чего хочет. Хайд вполне был командным игроком, открытым к обсуждению, идеям и критике, однако это не означало, что он позволял себе упустить что-либо из-под своего контроля. Так было в Ларках, Vamps, так есть и сейчас, когда они сформировали The Last Rockstars. Равноправие — вот то, чего Хаяши не хватало в родной группе. При прочих равных все равно последнее слово оставалось за ним, как за лидером. Безоговорочное доверие одногруппников, которые являлись второй семьей, льстило, но набившая оскомину «как Йошики скажет» стала в какой-то момент крайне раздражать. Да, Хаяши никогда не слыл идеалом. Темпераментность, вспыльчивость, местами капризность и взбалмошность – дикий коктейль его молодости. В чем-то его побаивались, не желая лишний раз сталкиваться с его упертостью, в то же время уважая ее. Вот такой вот парадокс. А ему иной раз отчаянно хотелось, чтобы сперва в нем видели человека, а не машину, мчащуюся напропалую. Его приоритетом, как лидера, являлось выстраивание диалога между всеми членами команды. Отклик он вроде как получал, параллельно чувствовал тонкую стену отчуждения. Слишком уж они верили в непоколебимость своего «босса», не догадываясь, что Йошики нередко сам не знал, куда идет. Чистое наитие. Все важные решения он обсуждал с Хидэ. Тот вдумчиво выслушивал, излагал свое видение, а затем давал Хаяши обдумать. Идеи Мацумото имели свою специфику, которую понять мог только он сам. А остальным нужно было время на понимание. Мацумото оставался головоломкой, которую Хаяши так и не успел разгадать до конца, даром, что были близки. Впрочем, так ли это важно? Пока Хидэ был с ним рядом, все получалось. Хидэ ушел, и все разом стало как-то сложно. Время будто остановилось, превращая реальность в одну сплошную немую картину. Такой была его новая действительность, в которой Хаяши честно пытался найти новые смыслы и новые ориентиры. По всей видимости, кто-то свыше оценил его старания, привел его к Такараи.       Одновременно где-то похожие, и не похожие, носящие одно имя на двоих. Этот мужчина, не то с эльфийской, не то с вампирской внешностью, конечно не мог не привлечь внимание Йошики. Поначалу их общение складывалось крайне осторожно. Замкнутый и спокойный Хидэто довольно долго сохранял границу должного пиетета, как младший в отношении к старшему, несмотря на то, что оба имели равный статус и положение как в индустрии, так и в обществе. Йошики поражался контрасту, который предстал перед ним. То, как играючи Такараи завладевал целым стадионом в несколько десятков тысяч человек, веяло чем-то дьявольским. Его власть над ними была абсолютна и безраздельна. Аудитория покорно внимала каждому его слову, жесту, повиновалась его воле. Такараи творил с ними все, что ему заблагорассудится, и отдавал себя им без остатка: в песнях, в образах, смыслах. Яркий, разумеется, первое, что приходило на ум. Хидэ тоже был ярким. Только если Мацумото был солнцем, полыхающим и сгорающим, то Хайд – Цукиеми , величественная и многоликая на сцене, спокойная и отдаленная в жизни. Существовала еще одна грань: нежная и робкая, немного неуклюжая, и потому уязвимая. Хайд показывал ее непосредственно самому ближнему кругу, и Йошики считал своей персональной удачей входить в их число. В один из дней он увидел, как Хидэто рисует картину. Вернее, если быть точным – скетч. Лист был разделен на две части. На одной из них был изображен мужчина, плывущий в лодке куда-то. Судя по поразительно детализированной мерцающей воде в свете большого лунного диска, плыл герой в кромешной тьме, освещаемой разве что газовым фонарем, который он держал в руках. А на второй половине крупным планом была изображена ладонь, а на ней приютилась крохотная бумажная куколка-принцесса. Казалось, будто она вот-вот помашет лирическому герою ручкой. Впечатляюще, как в одной карандашной зарисовке (Хайд дальтоник – всем известный факт) может быть выражено столько одиночества. Хидэто, помнится, на это ему задумчиво ответил: «Иногда бывает так, что твои жизненные силы иссякают, и ты становишься мрачным. Обычно люди перестают тебя понимать, хотя в понимании ты больше всего и нуждаешься. В одиночестве или нет, в любом случае у тебя нет иного выбора, как двигаться вперед. Как знать, Йо-сан, к какому пути может вывести свет от фонаря, пусть даже он совсем тусклый?». Такараи в итоге презентовал данный скетч ему, а Хаяши с абсолютной ясностью понял: именно в этот момент его подпустили ближе, перестали бояться и увидели в нем обычного человека. Хотя Хайд еще какое-то время все равно придерживался выстроенной линии старшего-младшего, однако Хаяши чувствовал в ней свою теплоту. Как бы то ни было, Йошики все делал для того, чтобы показать Хидэто – они равны, между ними нет никаких границ. Старания окупились сполна. Йошики впервые за долгое время осознал: оказывается, разделить с кем-то груз ответственности – незазорно, быть иногда слабым, показать, что ты нуждаешься в помощи – нормально и не делает тебя менее сильным. Кажется, Такараи управлялся с ним также мастерски, как и с публикой. Не поддаться его очарованию не было шансов. Йошики самому хотелось следовать за этой сдержанной уверенностью. Чем больше они проводили время вместе, тем лучше у Хайда получалось брать под контроль хаотичность Хаяши. – Йо-чан, все в порядке? Пианист выплыл из своих раздумий, обратив свой взор на собеседника: – Вполне. Прости, задумался. – Что-то дельное в голову пришло? – Такараи сделал глоток воды из бутылки, которая всегда была при нем, облокачиваясь о корпус рояля. – Да так, всякое в голову приходит. – Хаяши машинально хотел пробежаться по клавишам, вместо этого наткнулся на закрытый клапан. Точно, он практически и не заметил, что Хайд ранее их закрыл. Тогда он без перехода стал ногтями отстукивать по лакированной поверхности ритм. – Кстати о дельном. – О, нет, нет, – У Такараи аж вода чуть поперек горла не встала. Йошики в своем репертуаре. Кто, о чем, а «лысый о расческе». Недовольно отфыркнувшись от неудачного глотка, мужчина положил свою маленькую ладонь поверх руки пианиста, – все годные идеи подождут до завтра. Давай не будем возмущать твой чуткий слух моим не комплиментарным сипежом, ладно? – Ну что опять начинается, твой «сипеж», – Хаяши уже наготове была досадливая отповедь, но более чем говорящее выражение лица Хайда мгновенно осадило весь запал. Мужчина стыдливо опустил взгляд, чертыхаясь на свою неуемную деятельность. На себя ему плевать, а вот окружающие не всегда могли выдержать его темп, музыкант про это постоянно забывал. Пусть Хайд и готов иногда потакать хаотичному распорядку Йошики, а вот его связки нет. За творческим процессом пианист не замечал ничего вокруг, кроме музыки, а стоило бы. Вот как сейчас. Голос Хидэто и без того низкий, опустился до тяжелого грудного полушепота. Он часто сглатывал и при этом морщился, иногда невзначай касался горла, поправляя воротник черной толстовки. «Давай, Хаяши, угробь своего вокалиста!». Ругая самого себя, Йошики тем не менее закончил мысль. – Даже твой сипеж будет звучать лучше, чем у некоторых вокал в целом. Хидэто хрипло посмеялся: – Мое эго безусловно сейчас погладили, как бы то ни было фанаты, все же не оценят.       Йошики, оперившись подбородком о ладонь, флегматично наблюдал за плавными движениями Хайда, снимавшего со штица крышку рояля. И это говорило пианисту громче любых слов. На сегодня работа действительно закончена. В том числе и для него. В какой момент власть Такараи распространилась и на него, мужчина толком и не понял. Ведь представить, что кто-то из его близкого окружения, уж тем более сотрудники могли вести себя с ним так бескомпромиссно, было трудно. Вернее, они могли попробовать, но Хаяши все равно поступил так, как считал нужным. Да в придачу стали бы жертвами его раздражения. Что же до Хидэто… Было что-то трепетное в том, чтобы позволить ему то, чего он не позволял практически никому. – Хидэто… – Хаяши так нравилась напевность полного имени с полетной о на конце. Мужчина пришел к этому пониманию не сразу. Поначалу приходилось жестко себя контролировать, чтобы ненароком не назвать «Хидэ», переучить себя не вздрагивать так болезненно при его звучании. Трагедия трагедией, но она никак не должна была касаться других людей. Уж тем более Йошики не хотел, чтобы Хайд решил, будто он замена Мацумото. Мужчина бы не посмел так его оскорбить. Не тогда, когда младший практически отказался от своего имени на публике из уважения к старшему. Хотелось выразить такое же уважение. Такараи стал важной составляющей его мира, и пианист желал ощущать это и через имя в том числе. Конечно, в медийном пространстве он, как и все, называл его Хайд или более мягко – Хайди. Но хотелось чего-то для себя, что-то, что было бы исключительно между ними. Так и повелось. – Да, лидер? Когда Такараи подошел к нему поближе, Йошики в очередной раз устало провел руками по волосам, и без того их растрепав, после чего уткнулся мужчине в грудь. – Что такое? – Хидэто положил руки на напряженные плечи, деликатно оглаживая их. – Хотел попросить тебя кое о чем. На самом деле я давно об этом думал, но к окончательному решению, кажется, пришел только сейчас. – Я весь во внимании. – Хочу в сет-лист включить некоторые хиты X. Прослушивая «The Last Rockstars», словил себя на мысли, что вполне слышу тебя в той же «Rusty Nail». Сильный вокал, подобный твоему, сможет дать нашему хиту вторую жизнь. Я сама оригинальность, правда? Взгляд темных глаз из-под графичной оправы очков был внимательным, с легким оттенком растерянности. Хайд помолчал немного, огладил ненавязчивой лаской лоб мужчины, поправляя ранее растрепанные волосы. А у Хаяши аж дрожь пробежала по всему телу, потому что во сне Хидэ делал практически точно также. – Ты же прекрасно понимаешь, что просишь меня пойти на добровольное «распятие». Для меня сцена станет, что «Голгофа». В голове у Йошики тут же мимолетом проскользнуло ироничное : «распятие» – всяко про святость. А в чертах этого кукольного лица с тонким разлетом вечно опущенных уголков губ нет-нет да углядывались росчерки потустороннего шарма, перед чем отступал даже возраст. Так что какое уж там! – А я, значит, в твоем сценарии, как «Понтий Пилат». Только вот «приговор» я тебе подписал уже давно. Дай-ка сообразить. – Йошики с минуту делал вид, будто глубоко задумался, вспоминая. – В 2016. Если уж совсем в конкретику. У тебя был шанс отказаться, кстати. Опять мужчина кривил душой. Нет, не было никакого шанса, ведь еще при первой встрече Хаяши решил: раз уж сама судьба уготовила их знакомство – значит, он своего не упустит. Если мужчина решил «мое», значит, что бы то ни было, действительно вскоре становилось его. На меньшее Хаяши никогда не разменивался. – Вместо этого я доверил тебе Ларков, как и ты – Х. Верно. Не мне тебе объяснять: одно дело создать коллаборацию для какого-нибудь саммита или фестиваля, воспримут, как караоке. Кстати, что плохого в караоке? – недоуменно проворчал Хайд. – Совсем другое – плотное сотрудничество. «Детишки» могут взревновать «папочку». Не думаешь? Боже, прозвучало-то как! – Еще бы сказал «внуки». – Боюсь, «внуки» таких стариков, как мы, не слушают! У них свои кумиры. Такараи роскошно улыбнулся. Хаяши всегда с трепетом за этим явлением наблюдал. Гакт был тысячу раз прав: улыбка Хидэто – преступление. – Да что ты, – скептично отозвался пианист, не всерьез ущипнув мужчину за бок, моментально чувствуя, как тот вздрагивает. – Расскажи это тому молодняку, который обычно толпами идет на твои концерты. «Хайдооо!» – тоненько пропищал Йошики, передразнивая фанатов. – Я не был что ли? Кому ты рассказываешь! Не скрою, чаще мне казалось, что я попал на какую-то грандиозную мессу. Они с таким воодушевлением монотонно скандировали: «Хайд, Хайд». Я впечатлился. Такараи на такое заявление хохотнул: – Как красиво, вы попытались обойти слово «секта», лидер. – Несравнимо! – Йошики при упоминании «секта» неприязненно скривился. – Уж я в этом кое-что понимаю. Всем хорошо известна та печальная история, когда Дэяма угодил в секту. И насколько тяжёлым был тот период. Для Йошики – тема не являлась запретной, но более чем болезненной, учитывая, какую череду событий она за собой повлекла, и Хайд не хотел лишний раз бередить старую рану. – Я видел счастье, воодушевление и восторг в глазах людей. Чистые и незамутненные. Не хочу, чтобы ты думал, будто я хоть на секунду мог сравнить твое творчество с чем-то таким. Даже в шутку. – Разумеется, я так не думаю. Вернемся к теме. Я хочу, чтоб прежде всего был уверен ты, Йо. Может, тебе стоило все еще раз обсудить с ребятами? С тем же самым Деямой-сан.       Милый, родной Хидэто. У Йошики совестливо защемило в груди от того почтительного внимания, с которым подходил Такараи к этой теме с самого начала. Многие с восторгом и воодушевлением приняли их сотрудничество, как больших творческих единиц, что не отменяло давления, которое шло практически в равной пропорции. И оно было весьма ощутимым. Как бы Хайд ни пытался казаться равнодушным и отстраненным, относиться к данному факту, как к неизбежному «злу», Йошики наверняка знал: под маской профессионализма, которая, безусловно, за десятилетия работы стала как второе я, Хайд скрывает нервозность, возможно неуверенность, о которой он вслух ни за что не скажет. Вот уж воистину в своей гордости он походил на прекрасную алую розу, готовую стойко встретить все «издержки», через которые им так или иначе не раз придется пройти. Йошики хотелось, по возможности, оградить Такараи от лишнего прессинга, по крайней мере со стороны своей аудитории, но как в насмешку получалось так, что они при любом раскладе делили все поровну. – Мне действительно приятно, с каким уважением ты из раза в раз подходишь к данному вопросу. Я тоже с большим трепетом отношусь к Ларуку, однако, Хидэто… – пианист меланхолично огладил массивный перстень с красным гранатом, бессменно украшающий безымянный палец мужчины, затем невзначай очертил лепестки роз на тыльной стороне аккуратной кисти. – Почему я должен у кого-то спрашивать, что мне делать с моими же песнями? Кстати, что насчет Огавы-сан? Хайд выразительно приподнял бровь: – А что с Тэцу? – Еще не собирается мне бить лицо за то, что я практически забрал у него вокалиста и гитариста в одном лице? – Это ты особо ревнивых фанатов что ли наслушался? Надо посоветовать твоим помощникам, хоть иногда отлучать тебя от соцсетей, а то забиваешь светлую голову Бог весть какой чушью. И когда успеваешь? – с постной миной отозвался Такараи.       Йошики пожал плечами. Памятуя о своей натуре, которая видела цель и не видела никаких препятствий, он не мог их винить в подобного рода опасениях. Взять хотя бы его историю с Хидэ. Хаяши никогда не скрывал своей заинтересованности в том, чтобы Мацумото стал частью X. В итоге судьба разыграла свою лучшую карту. Но даже случись так, что Тигры не распались, мужчина все равно нашел бы аргументы в пользу X в глазах молодого и очень талантливого уже на тот момент гитариста. Новое тысячелетие они хотели ознаменовать возвращением группы, примирившись с тем, что придется тщательно подумать над кандидатурой нового фронтмена. Кто знает, как бы развернулись события, не случись майской трагедии? Думается, уж точно не прошли бы мимо такого впечатляющего вокалиста, как Такараи не взирая на то, что стилистически X и Ларуку разнились от слова совсем. История не имеет сослагательного наклонения, но иногда любопытно, а что получилось бы из сочетания двух тезок? В любом случае, Йошики уже давно заметил за собой, что у себя в голове, в отношении Хайда, автоматически ставит «мой». Конечно, в первую очередь с композиторской точки зрения, что для него – уже большое дело. Если не самое важное. Пусть он работал со многими, мысленно все равно звучал голос Тоши. До сих пор он был его ориентиром, пока в его жизни не случился Такараи. Удивительное дело, ведь были исполнители и до него, которым Хаяши, в отчаянной попытке вновь обрести «голос», доверял репертуар X Japan. Ничего, кроме сдержанной благодарности и диссонанса в душе, не откликалось. А с Хайдом с первого такта чувствовалась правильность. Да, с другой окраской, с другим звучанием, притом не слышалось чужеродным. Уже чуть позже, когда была написана «Red swan», он понял, что слышит в ней голос Хидэто, несмотря на то, что сперва, по привычке, собирался записать ее с Тошимицу. – Я же должен следить за настроением аудитории. – попытался отбить Хаяши, хотя заведомо понимал, что оправдание такое себе. – А у аудитории бытует мнение, что я разрушаю Ларуку. Хайд на это раздраженно закатил глаза: – Никто никого не разрушает, не забирает и т.д. и т.п., а Тэцу, по-моему, привык, что я делаю с Ларкакми, что захочу и такими, какими хочу. Во всяком случае, до сих пор возражений ни у кого не было. Дива, как есть дива. – Хидэто, ты же знаешь, что всегда можешь говорить «нет», если чувствуешь себя неуверенным. Мои идеи – наметок, не более и не менее. В конце концов, мы команда. Я как никогда ощущаю это. Надеюсь, и вы тоже. – Меня невозможно заставить делать то, чего я не хочу. Так что все в порядке, Йо-чан. Если ты говоришь, давай сделаем это. Однако… – Однако? – вторил Йошики, невозмутимо встречаясь с темным, практически непроницаемым сейчас взглядом. – Сыграем по моим правилам. Ты ведь мне доверяешь? – После стольких лет? Что за нелепый вопрос? – разумеется, Йошики понимал осторожность Такараи, как и то, что он не позволит сотворить из себя чью-то бледную тень. Невозможно себе такое даже представить. – Стало быть, по рукам? – Хидэто приглашающе протянул старшему руку. – Стало быть да. – кивнул Хаяши, недоуменно смотря на Бог весть, откуда взявшуюся у него в ладони небольшую шоколадку, одну из тех, что он любил. – Откуда ты ее взял? Таскаешь сладости с собой? – И все же ему однозначно стоило передохнуть. Концентрация становилась совсем ни к черту. Вон, не заметил, в какой момент Такараи достал вкусность из кармана. – О, я понял, ты пытаешься меня таким образом подкупить! Можешь не рассчитывать откосить от работы! Хайд, подхватывая лениво-шутливое настроение лидера, тут же сделал вид, что в панике хочет дать деру: – Хьюстон, нас раскрыли! Йошики ловко ухватил мужчину за тонкое запястье: – Твоя взяла. Пошли, будем восстанавливать твое горло. – забавно было наблюдать, как Хидэто нарочито дует губы. – Не смотри на меня так. Сам говорил про «не комплементарный сипеж». У меня как раз есть на примете один действенный рецепт. А то все твердите о здоровье, а сами-то, Такараи-сан? Йошики встал, распрямляясь наконец во весь свой рост. С удовольствием потянулся, чувствуя, как затекшие мышцы отзывались тянущей болью. – Секретный рецепт Йо-чана? Интересно. Чутье мне подсказывает, что я его знаю. – Вот и проверим.       Когда Хаяши обнимает Хайда за плечи, он не может вновь не умилится его дюймовочности в собственных руках. При своем росте Йошики обладал достаточно подтянутыми и тонкими габаритами и все равно буквально укрывал Хидэто всем собой. Нонсенс, но Хайд даже не фыркнул на это. Да, на сцене он мог изображать из себя что угодно и кого угодно. Фансервис тоже никто не отменял. Причем забавно, что сам Хайд вытворял, что ему хочется, а вот как только шли «подкаты» в его сторону, тут шел принцип: «что позволено царю, то не положено рабу». Вне образа Такараи не был излишне тактильным. Йошики старался это учитывать, хотя, подобно всем остальным близким, не упускал удобного случая потискать.       Так они и шли по холлу студии. Хайд что-то увлеченно рассказывал, а Йошики слушал и, пусть не без утомленного удовольствия, отмечал, что двигаться вперед стало немного легче. И что он, кажется, вновь обрел голос.