Осень, люблю

Сырость, пробирающая до костей, запах увядающих трав, смешанный с постоянным душком протухшего зелья из кабинета зельеварения — вот что такое Хогвартс осенью, и Скорпиус Малфой все это просто не выносит. Сопливые первокурсники единой испуганной массой заполняют коридоры, старшекурсники нацепляют вид, будто они уже отпахали все экзамены разом и готовы лечь в анабиоз до лета. Воздух густеет от запахов мокрой шерсти, старого пергамента и какой-то необъяснимой извечной тоски, а все куда-то снуют, толкаются в узких переходах и на лестницах, прямо как флоббер-черви в банке с огненными крабами, и не меняется ровным счетом ни-че-го. Особенно противно осенью в Хогвартсе, когда ты тихий интроверт с вечной простудой вместо социальных навыков: вокруг — гвалт, энергия и толпы народа, которые знают, куда и зачем им идти. Потому что «нормально» здесь — это залипать на короткие юбки девчонок из Хаффлпаффа, а не замечать, как солнечный свет играет на скулах Джеймса Поттера, когда он смеется в коридоре. Когда он после тренировки, где гонялся, как угорелый, за снитчем, помогает собирать метлы мистеру Блэкторну. Когда жует свой сэндвич с тунцом в Большом зале за завтраком. Когда он… Просто он. Знакомьтесь, Скорпиус Малфой, эксперт по ненормальности. Он толкает тяжелую дверь в кабинет, надеясь застать мисс Паркинсон, своего декана и лучшую подругу отца, одну. Ему просто хочется поговорить. О чем угодно. Язвительная, стильная до кончиков ногтей и, наверное, единственная, кто не смотрит на него с подозрением из-за фамилии или… других вещей. Вещей, о которых он думает слишком часто, залипая на улыбку Маклауда за обедом или кубики пресса Булстроуда в раздевалке. Он и сам не понял, в какой момент его мозг превратился в запретный «Дневник Тома Риддла» с очень специфическим контентом. Но любить и быть любимым — звучит как заклинание из очень важного учебника, а Скорпиус чувствует себя тем, кому выдали книгу со склеенными страницами. Дверь со скрипом поддается, и Скорпиус делает шаг внутрь, как тут же ледяная волна разочарования накрывает его с головой. Панси в кабинете нет, но зато за ее преподавательским столом, сгорбившись над разделочной доской, сидит он. Джеймс Поттер. Скорпиус замирает на пороге, пальцы его непроизвольно сжимают ремешок сумки. Запоздало он вспоминает, что у Панси ведь отработки по средам в это время, и она ведь обычно никого не оставляет после занятий, предпочитая отыгрываться на следующих занятиях. Но должно быть, Поттер сильно накосячил на неделе, а Скорпиус просто был проклят от рождения на такие вот внезапные столкновения с теми, кто очень нравится, и к кому не стоит приближаться ближе чем на десять метров. Ведь в этой вселенной Джеймс Поттер — рок-звезда, а Скорпиус — фанатка, которой не хватило места в фан-зоне, и в голове у него полнейший фарш из восторженной влюбленности, страха и стыда, и стоит ему открыть рот рядом с Поттером, так это польется из него бурлящим потоком, и от позора ему уже не отмыться никогда. Первая мысль — развернуться и тихонько улизнуть незамеченным, но Джеймс уже поднимает голову, и его теплые, карие глаза встречаются с его взглядом, и Скорпиус чувствует, как жар приливает к лицу. Незамеченным — уже не вышло. Уйди он сейчас, и будет выглядеть полным кретином, поэтому он втягивает воздух и заходить в кабинет, стараясь казаться невозмутимым. Подумаешь, Поттер. Всего лишь Поттер, который снился ему не далее, чем позавчера. — Панси… Профессор Паркинсон просила меня зайти, — бормочет он больше для себя и неловко плюхается на ближайшую ученическую табуретку. Поттер неопределенно кивает и возвращается к своему занятию, и если его задание заключалось в том, чтобы превратить корень асфоделя в кашу (в чем Скорпиус сильно сомневался) справлялся Джеймс виртуозно. Пока в тишине раздается только скребущий звук ножа Поттера по доске, Скорпиус чувствует себя полным идиотом, сидящим без дела: с собой у него в сумке только парочка перьев да чистый пергамент, но начинать сейчас изливать душу в стиле «Дорогой дневник…» явно не лучшая его идея. Сначала украдкой, потом все пристальнее Скорпиус смотрит на руки с длинными пальцами, на затылок с темными, чуть вьющимися волосами, на линию напряженных плеч под мантией Гриффиндора. Зачем он только смотрит? Идиот. Полный идиот. Он же… Он. — Можно не пялиться? — раздается вдруг резкий голос Джеймса. Он не отрывается от нарезки очередного корешка, но видимо боковым зрением отмечает чужой взгляд. Скорпиус вздрагивает, будто его щелкнули по лбу, и быстро отводит взгляд, уставившись в глубокую царапину на своем столе. — Я не пялился, — выдавливает он сквозь зубы, но голос звучит обиженно, хуже того — по-детски обиженно. Нож в руке Поттера замирает. — Ладно, — слышит Скорпиус, и в тоне Поттера проскальзывает что-то… усталое? — Извини. Просто… у меня нифига не получается, а мисс Паркинсон меня убьет, если я испорчу еще один корень. Он наконец поворачивается в пол-оборота, опираясь локтем о стол, и смотрит на Скорпиуса в упор. Лишенный привычной насмешливости взгляд сбивает Скорпиуса с толку. Комок тоски внутри ворочается, а сердце делает радостный кульбит, глупо надеясь на… На что? Что Поттер вдруг захочет дружить с ним? Идиотская идея: все уже выбрали себе друзей на первом курсе, его поезд давно ушел. — Она сказала, что срезы должны быть чуть толще паутины, — продолжает жаловаться Джеймс с преувеличенно страдальческим видом. — А у меня пока получается… чуть тоньше подошвы ботинка. — Да, нет, — успокаивает и машинально мотает головой Скорпиус, чтобы как-то поддержать беседу. Откровенно говоря, получается у Джеймса даже хуже, чем тот описал. — Выглядит… Приемлемо. — Тебе стоит проверить зрение, — замечает Поттер суховато. По его взгляду становится сразу понятно, что в утешениях он не нуждался и иллюзий не питал. Со вздохом, который по плану должен был звучать гордо, по-слизерински презрительно, а вышел просто усталым, Скорпиус встает и неуверенно подходит к преподавательскому столу. — Давай сюда, — он осторожно забирает нож из рук Джеймса, и его сердце пропускает удар, когда их пальцы едва не соприкасаются. — Тут не нужна сила, важен правильный угол, под которым ты держишь нож… Его собственные пальцы, тонкие и проворные, привыкшие к точным движениям, ловко перерезают новый корень. — Смотри. Под острым углом, и… плавно. Ломтики асфоделя, тонкие и почти прозрачные, аккуратно ложатся на доску. Он чувствует на себе пристальный взгляд, но Джеймс Поттер не смотрит на корень или руки Скорпиуса, его взгляд явно изучает лицо Скорпиуса с таким интересом, что тому становится не по себе. Под его взглядом он чувствует каждую предательскую дрожь своих ресниц, каждую мельчайшее движение кадыка, и чувство это ему не нравится. Совсем не нравится. — А тебе можно пялиться? — роняет он язвительно, не поднимая глаз от работы. Наверное, он хотел пошутить, но голос из-за внезапного кома в горле звучит резче, чем он хотел, и Джеймс не смеется. Тот поспешно отводит глаза и резко отворачивается, хватает ступку и начинает яростно толочь что-то внутри, гремя пестиком так, будто хочет проломить дно. Румянец смущения на скулах Поттера — явление редкое, как солнечное затмение, но Скорпиус успевает заметить его порозовевшие скулы и даже на секунду вновь теряется. — Сорян, — бормочет Поттер в ступку. — Просто… не думал, что ты так в этом хорош. Талантливо. Неловкость в воздухе повисает такая, что можно черпать ее ложкой и раскладывать по склянкам. Скорпиус, лихорадочно думает, пока осторожно откладывает нож. Надо что-то сказать. Хоть что-то, чтобы разрядить ситуацию. — Ну, — начинает он, и голос его звучит еще более незнакомо, чем при его невнятной попытке пошутить. — Будем честны. Не думаю, что до этого момента ты знал о моем существовании. Джеймс замирает, и пестик застывает в ступке. Потом он медленно поднимает голову, и его взгляд уже не смущенный, а удивленный и… слегка обиженный? — Серьезно? — спрашивает он, брови ползут вверх. Мысленно Скорпиусу хочется выть. Ну почему же с Поттером так сложно? Ему всего-то нужно было заржать, пихнуть его в плечо и ляпнуть какую-нибудь очевидную, но обаятельную тупость, как он обычно это делает со своими приятелями-гриффиндурками. Но нет, ему обязательно нужно с каждой новой фразой вгонять Скорпиуса в еще большую неловкость! — Нет, спасибо, конечно, — тянет Джеймс, откидываясь на спинку кресла, — что показал, как резать, но разыграть эту карту у тебя не выйдет. Какие карты? Сумасшедший, — решает Скорпиус и медленно делает шаг в сторону, к своему месту, где лежит его сумка с перьями и пергаментами, на которых он непременно сегодня запишет, что Джеймс Поттер — полный псих. А еще, может быть, что у него ужасно длинные ресницы. — Не понимаю, о чем ты, — бубнит он, плюхаясь на стул и вновь утыкаясь глазами в царапину на столе. — Малфой, ты каждый раз на трансфигурации нас всех уделываешь, — вдруг добавляет Поттер как-то совсем не по-поттеровски, а совсем тихо и как-то устало. — Сложно не знать о твоем существовании, когда три раза в неделю на протяжении часа твое имя как мантру зачитывают над ухом. Скорпиус удивленно поворачивается к Поттеру, но тот смотрит куда-то в сторону, машинально перетирая в ступке что-то давно потерявшее текстуру и абсолютно непригодное к использованию. Кажется, жабросли. — Будто ты часто бываешь на трансфигурации, — осторожно отзывается Скопиус, стараясь скрыть смущение и внезапный прилив глупой, теплой гордости. Уголки губ против воли ползут наверх. — По большей части там ужасно скучно, — возвращает ему улыбку Джеймс, а в его глазах просыпаются знакомые самодовольные нотки, которые Скорпиус замечал, когда Джеймс был в толпе своих обожателей, и которые так ненавидел. Ну еще бы, Джеймс Поттер слишком хорош, чтобы снизойти до трансфигурации. — Ну, да, тренировки, тусовки, девчонки и… — фыркает Скорпиус и делает вид, что припоминает что-то. — Ну, знаешь, тот инцидент с летающими свиньями в Большом Зале явно интереснее трансфигурации. Кажется, пока это самое длинное предложение, что смог выдавить из себя Скорпиус, но добавить очко к социальным взаимодействиям не выходит: улыбка Джеймса тускнеет, он обращает внимание, что держит в руках, и со вздохом ставит ступку и пестик на стол. — Думаешь, я клоун? — Нет, — растерянно выдыхает Скорпиус, хотя, разумеется, предполагал именно это. — Я не… Не то имел в виду. Потому что да, Джеймс — клоун. Но только не в те секунды, когда он смотрит на Скорпиуса со своей улыбкой, от которой перехватывает дыхание, когда его смех звенит самым чистым звуком в мире, а на щеках проступают эти ямочки, сводящие Скорпиуса с ума. Он клоун ровно до того момента, когда становится самим Джеймсом. Но объяснить это Джеймсу — выстрел себе в висок. Невозможно. — Представляешь, — после паузы мягко и как-то совсем по-доброму замечает он, когда поникший Скорпиус уже мысленно поставил точку в этом странном, немыслимом разговоре, — и даже такой придурок все равно знает, что ты единственный во всем классе превратил ту жуткую статуэтку гнома в дракона… И него даже дым из ноздрей шел. А я просто имел в виду, что не знал, что ты хорош и в зельях тоже. — Ну, — выдавливает Скорпиус, чувствуя, как тошнота подбирается к горлу. Что… Что Поттер вообще несет? Он вообще соображает, что нельзя вот так просто… Нельзя такие вещи Скорпиусу говорить! — П-повезло. Джеймс коротко и беззлобно хмыкает, снова берется за пестик, но движения уже не такие яростные, скорее… задумчивые. — Повезло, — рассеянно повторяет он. — А мне вот не везет. С кореньями этими дурацкими, и с кучей всего еще. Скорпиус растеряно моргает. Джеймс Поттер — звезда квиддича, центр любой тусовки и всё, чем Скорпиус не является и что ему не светит ни-ког-да, говорит ему — Скорпиусу Малфою! — что ему где-то там не везет. Знакомая грусть сжимает горло: да Поттер просто издевается. У Джеймса есть все, чтобы быть счастливым, и пока отец Скорпиуса где-то за границей проматывал последние галлеоны перед разводом и разделом имущества с мамой, отец Джеймса работал и не слезал с обложек журналов, чтобы со дня на день стать Министром Магии. У Поттера есть решительно всё… Если только не… Горькая догадка озаряет сознание Малфоя. Ну, конечно. — Девчонка бросила? — презрительно хмыкает Скопиус с таким видом, будто бы для него это обычное дело, будто бы у него такое сто раз было. — Да почему всех вокруг так переклинило на девчонках? — быстро бросает, почти выплевывает вопрос Поттер, с силой сжимая рукоять пестика. Брови сходятся к переносице, губы категорично сжимаются в тонкую линию. — Достало! Будто бы других проблем не бывает. А, если плевать мне на девчонок, то — что? Всё? Он произносит это так небрежно, так между делом, что Скорпиус сначала не понимает. А когда понимает, глаза у него, наверное, становятся размером с галлоновые котлы. Плевать на девчонок? Совсем? Скорпиус просто смотрит на Джеймса с чуть приоткрытым ртом, а мозг лихорадочно перебирает варианты: какая-то шутка? Розыгрыш? Джеймс ловит его взгляд, видит его немое изумление, и его глаза расширяются. — Черт, — вырывается у него, тише, чем все предыдущие слова. Он тихонько, нервно смеется и качает головой, глядя куда-то в сторону. — Я не в том смысле. То есть… Блин, забей. Просто… бред несу. Скорпиус видит, как Джеймс медленно проводит языком по пересохшим губам, видит легкую краску, проступающую на его скулах на смуглой коже и понимает с запоздалой ослепляющей ясностью, что когда он думал, что он пустое место, Джеймс Поттер все это время смотрел на него. А теперь Скорпиус смотрит на Джеймса: на его смущенный профиль, на напряженные пальцы, и сердце будто готовится выпрыгнуть из груди. Он точно что-то не так понял, надышался парами валерианы, да просто свихнулся на почве своей недо-влюбленности! И он точно об этом пожалеет. Но риск — дело благородное… или все-таки идиотское? Скорпиус привык к второму варианту, и он на нетвердых ногах делает шаг ближе, его тень падает на стол. Сердце колотится как бешеное, как перед прыжком с обрыва. — Ага, — говорит Скорпиус тихо, намеренно сухо, но в голосе пробивается горькая ирония. — Это был бы крайне странный выбор времени и места для каминг-аута, Поттер. — И человека, — пространно добавляет Джеймс и сам будто съеживается, становится меньше: его плечи поникают, голова опускается. Скорпиус застывает, под ребра больно вонзается тонкая ледяная иголка. Даже зная, что у него нет ни единого шанса, Скорпиус не хотел бы услышать об этом вот так, от него, и словно между делом. — Типа… — он прокашливается, стараясь скрыть замешательство и абсолютную кашу в голове. — Если бы ты был… То есть… Я был бы последним, кто тебе бы… — Нет, — перебивает его Джеймс, по прежнему на него не глядя. От этого позора ему не отмыться никогда. Скорпиус даже не уверен, что сам понял, что хотел спросить, но раз уж Джеймс что-то понял, Скорпиусу остается только одно: постараться забыть этот день, как страшный сон, или выпрыгнуть из окна Астрономической башни, если не получится. Он как раз размышляет о траектории своего падения, когда Джеймс тихо добавляет: — Если бы… То наоборот. Скорпиус растерянно моргает. Раз. Два. Три. Потолок не падает им на головы, их не убивает взрывом котла и даже сердце, предательское сердце Скорпиуса продолжает биться в груди. Быстро, свободно, так будто это все происходит по-настоящему, а не какой-то дебильный сон, после которого чувствуешь себя паршивее, чем до. Скорпиус впивавется ногтями себе в ладони. Нет, нет. Этого не может быть, он снова что-то неправильно понял, не может же Джеймс на полном серьезе… Но Джеймс наконец поднимает голову, и в его теплых глазах плещется такая усталость и такая глубокая безнадежность, что Скорпиус будто видит в нем себя: такого же потерянного, такого же… одинокого. — Может, она тут пары веритасерума распыляет? — хмыкает он и отводит глаза, будто сводя все, что успел вообразить Скорпиус, к неловкой шутке. Нет, нет, нет, — мысленно взвывает внутри Скорпиуса зажженная отчаянная надежда. Не смей так поступать со мной, не смей, подцепив на крючок и продырявив все внутренности, отпускать обратно в океан. Это просто нечестно! Но Джеймс уже далеко в своих мыслях, Скорпиус видит, как его пальцы снова сжимают пестик слишком сильно, готовясь к очередному беспощадному удару по бедным жаброслям. Джеймс смелый, такой ужасно смелый, каким никогда бы не смог стать Скорпиус, но ведь Джеймсу тоже было страшно, а это значит, что и Скорпиус должен… должен хоть что-то сделать! Не думая, совершенно не думая о последствиях, о Панси, которая может вернуться в любой момент, о всей этой грёбаной невозможности — Скорпиус протягивает руку и легко, почти невесомо кладет свою ладонь поверх его руки, пальцы его мягко охватывают костяшки пальцев Джеймса, направляя движение пестика. — Тише, — выдыхает он почти шепотом, щеки у него полыхают, но он заставляет себя продолжать, — не дави. Ты же все испортишь, — его пальцы слегка сжимают чужую руку, направляя пестик. — Круговыми. Плавно. Вот так. Скорпиус делает легкое, покачивающее движение сцепленными руками. Рука Джеймса под ладонью Скорпиуса теплая, живая, на мгновение совершенно расслабленная. Мир сужается до тихого скрежета пестика по фарфору, до дыхания Джеймса, ставшего чуть громче, до его взгляда, прикованного теперь к их соединенным рукам. Сердце Скорпиуса делает радостный рывок, когда чувствует на своей щеке дыхание Джеймса, тот поднял голову и смотрит прямо на него. Посмотреть в чужие глаза сейчас — невыносимо, невозможно. Но ведь Джеймс позволяет этому происходить, а это значит… значит… Мгновение растягивается, становится бесконечным, нежным, невероятно интимным в полумраке кабинета, пахнущем асфоделем, золотистой наперстянкой и общей тайной, которую Скорпиус даже под пытками не смог бы облечь в слова. Это было… слишком близко. Сердце Скорпиуса колотится где-то в горле. Он должен убрать руку. Сейчас же. — Ну какая же идиллическая картина взаимопомощи, — разрезает тишину ледяной голос. Они вздрагивают, как на пружинах, и отрывают руки друг от друга с такой скоростью, словно их ошпарило кипящим зельем. Запоздалый щелчок дверной ручки громом раздается в тишине. В дверях стоит как всегда безупречная Панси Паркинсон в темно-зеленом платье, выгодно подчеркивающем фигуру, и наброшенной на плечи мантией. Ее скептический взгляд, полный невесомой иронии, скользит с Джеймса на Скорпиуса, задерживаясь на их внезапно покрасневших лицах, на расстоянии, которого еще секунду назад не существовало. Она медленно, едва заметно, приподнимает одну идеально очерченную бровь. — П-профессор, я… — начинает Джеймс, но Панси без особенного сожаления перебивает его, даже не меняя тона: — Скорпиус, дорогой, кажется, я сегодня слишком занята обучением мистера Поттера. Зайди в другой раз, — она делает шаг к столу, и ее взгляд падает на ступку, в которой лежат злополучные ошметки жаброслей, а потом — на лежащие рядом, идеально нарезанные ломтики асфоделя. Она задумчиво цокает языком. — А вы, мистер Поттер, продолжайте работу самостоятельно. И если я замечу хоть намек на… постороннюю помощь, считайте, эта отработка превратится в десять. Незачет вам и вашим помощникам обеспечен. Это понятно? Панси отправляет выразительный взгляд на Скорпиуса, намек он считывает без пояснений и просто кивает, не в силах выдавить ни слова. Он хватает свою сумку, чувствуя, как жар стыда и чего-то еще, дико сладкого, пылает у него на щеках. Он уже почти у двери, когда его догоняет голос Поттера: — Малфой! Скорпиус оборачивается. Джеймс, не обращая внимания на скептический взгляд Панси, смотрит только на него, а в его глазах — сумасшедшая, крышесносящая решительность. — Может… — Джеймс смущенно запинается, теряя уверенность, чуть кивает в сторону разделочной доски, где все еще лежат его идеальные ломтики асфоделя. — Насчет… э-э… зелья. Обсудим детали? В субботу? Скорпиус не может говорить, у него в горле ком размером с грифоново яйцо, так что он просто кивает — резко, один раз — и в следующую секунду вываливается в коридор. Каменные стены плывут мимо, ступени лестниц мелькают под ногами, от дикого, невозможного вихря внутри Скорпиус срывается на бег. Панси точно будет подкалывать его до скончания веков! Но он держал Джеймса Поттера за руку. Он действительно это делал? И Джеймс… пригласил его… Куда? Наверное, в Хогсмид? Мысли путаются, ноги сами несут к сырой прохладе гостиной Слизерина, обгоняя удивленных первокурсников, он более не чувствует веса своего тела. Ему кажется, что он вот-вот взлетит. А вдруг это галлюцинация от паров какого-нибудь зелья? Вдруг он случайно умер и просто… шагнул в какую-то другую, невозможную реальность? Но в ушах стучит кровь, а в груди бьется что-то огромное, теплое и светлое, вытесняя промозглую сырость и вековое одиночество, и даже осень уже не кажется такой уж невыносимой. Хогсмид. Суббота. Поттер. Если это смерть, то она удивительно похожа на лучший день его жизни.