всё, о чём ты молчишь

Первую годовщину открытия Хексврат Виктор проводит в компании тишины, бутылки вина и влюблённости. Ночь тёплая, но ветреная, и лица иногда касаются брызги воды. Она срывается с водостока, ласково шумит где-то внизу, и время от времени Виктор отводит ногу назад, чтобы коснуться потока пяткой. Его штаны и ботинки давно промокли насквозь, но его это не беспокоит. Башню Хексврат отсюда не видно — только скалы, застроенные перекошенными домиками, проржавевшие трубы и жидкие лозы начинающего сохнуть плюща. Звёзды блестят в небе, и только иногда их перекрывают отблески разноцветных вспышек, грохочущих в стороне. В честь хекстека пускают салюты. Виктор наблюдает за ними со стороны. Его изоляция — дело его собственных рук. Она желанна и была запланирована с самого начала, за несколько дней до праздника, когда он впервые сказал Джейсу, что не пойдёт на приём. Тот был, разумеется, в ужасе; принялся торговаться. «Не пойду» сменилось на «загляну на минуту», потом на «послушаю твою речь», потом на «постою за кулисами». В итоге они нашли компромисс: два часа времени Виктора, а потом — ночь покоя. И бутылка вина. Фыркнув собственным мыслям, Виктор прикладывает её к губам, отпивает. Несколько бокалов он выпил ещё на приёме, а потом просто забрал одну прямо из рук официанта и ушёл, не скрываясь. Джейс, который провожал его, только закатил глаза и покачал головой. — Сильно не напивайся. Без меня, — с усмешкой сказал он, поправил Виктору ворот рубашки и был таков. Ключицы и шея, к которым Джейс даже толком не прикасался, горят до сих пор. Виктор трогает их, ведёт пальцами, но ощущения не те. Даже не близко.  Вздохнув, он шлёпает по падающей воде ботинком и качает бутылку в руке. Вино плещется на дне, но его мало. Он уже давно здесь сидит — пришёл сразу после того, как пообещал Джейсу, что отправится прямо домой. И пусть совесть колет, но ему нужно побыть одному. Эти несколько лет, что он работает с Джейсом, похожи на сон. От разрушенной квартиры к магии, пёрышком поднимающей к потолку, к суткам в лаборатории, бесконечным чертежам и согласованиям, к полевым исследованиям и взрывам неудачных прототипов, и, наконец, к хексвратам — даже когда Виктор мечтал о наследии, он никогда не думал, что добьётся такого. И всё же, когда он задумывается о проведённых годах, на ум приходят вовсе не заваленные проектами столы в лаборатории и не скучные заседания Совета. Не уравнения, которые не давали Виктору спать, и не Хеймердингер со своим поро. Когда Виктор задумывается, на ум приходит Джейс. Даже сейчас мысль о нём отзывается мурашками. Ох, Виктор слишком много выпил — он понимает это, прижимает ладонь к пылающему лицу, чувствует, насколько горячие у него щёки. Всё равно отпивает ещё, а потом не останавливается, запрокидывает голову, допивает последние капли. Шумно и тяжело дышит, когда отнимает бутылку от губ. Джейс никогда не узнает, но отчасти он и есть та причина, по которой Виктор не любит торжественные приёмы. И дело не в том, что Джейс ведёт себя странно. Просто Виктор глупо ревнует его. Он ревнует его ко всем: к советникам, которые хотели выгнать его, а теперь делают вид, будто наука им интереса; к инвесторам, которые заглядывают ему в рот; к студентам, которые шепчутся у него за спиной, а потом хихикают и краснеют; ревнует к Мэл, к лаборатории и к хекстеку. Даже пьяным он понимает, как идиотски это звучит. Но ничего не может с собой поделать. Он знал, что обречён, с первой их встречи. Или нет — со второй. Даже, получается, с третьей? Виктор плавает в воспоминаниях, как в тягучем болоте: вот Джейс в квартире, паникующий, но такой интересный, с безумными расчётами на меловой доске; вот Джейс в зале Совета, решительный и отчаянный, доказывающий свою правоту; и потом — у провала в квартире, огрызающийся на то, что Виктор мешает ему покончить с собой. А потом магия, улыбки, тёплые руки, его невероятный блистательный ум. Его храбрость первопроходца. Его бесконечная, эгоистичная, но тёплая доброта. И руки. Да, ещё его руки. Определённо. Запрокинув голову, Виктор смеётся сам над собой. Он так влюблён, что становится тошно. Так влюблён, как не было никогда. Он даже не думал, что может. Но вот, оказалось, что и он всё-таки человек. Он откидывается всё дальше и дальше, пока не падает на спину. Болтает ногами в воздухе, ёрзает, сдвигается, пока полностью не заползает под мерно работающие поршни. Смотрит на них, вдыхает запах ржавчины и кисловатой влаги и так и лежит, пока тяжёлая машинерия работает над головой. Голова кружится, и на мгновение кажется, будто эти ржавые жернова перемалывают его самого. Шаги он замечает не сразу. Слышит их, но поначалу принимает за звук шестерней. Только когда они останавливаются совсем рядом он поворачивает голову и улыбается краем губ в темноту. — Так и думал, что ты будешь здесь, — говорит Джейс и садится рядом, настороженно косясь на поршни, которые двигаются в нескольких сантиметрах от его головы. — А сказал, что пойдёшь домой. — Передумал, — просто отвечает Виктор, и Джейс вздыхает. Оглядывается на круглый проём, где виднеется небо, и свет звёзд падает на него. Он красивый до одурения — немного растрёпанный и помятый после приёма, уставший, но улыбающийся. Виктор сглатывает, когда он снимает пиджак. — Почему ты… не там? Он машет рукой, и Джейс встревоженно следит за его ладонью, но поршни слишком высоко, чтобы Виктор мог их случайно задеть. Под «там» он подразумевает даже не бальную залу, а просто… Пилтовер. Любое место, где нет его. Джейс оглядывается, замечает бутылку, подбирает, принюхивается. Смотрит на Виктора, весело щуря глаза. Заводит руку за спину и достаёт вторую такую же, и Виктор приподнимается с возгласом глубоко в горле, окрылённый возможностью выпить ещё. — Просил же не напиваться без меня. — Джейс убирает от него бутылку, отводит руку, пока Виктор не выползает из нутра работающей машины, пока не садится рядом — не совсем на краю, но почти. — Я был у тебя дома. Понял, что тебя нет, и пришёл сюда. Забавно, но Виктор никогда не рассказывал Джейсу, что здесь его любимое место. Джейс сам его отыскал — Виктор даже не знает, как и когда. Умом он понимает, что должен быть против, но сердце отказывается считать, что Джейс лишил его места, где можно было уединиться. Наоборот, он мечтает остаться наедине с ним. Только вдвоём. — А как же инвесторы? — спрашивает он. Язык путается, акцент становится глубже, а у Джейса на секунду темнеют глаза. Виктор смаргивает, и иллюзия пропадает. Луна появляется из-за облаков. — И так четыре часа их слушал, — хмурится Джейс, придвигаясь чуть ближе. — А я, вообще-то, хотел отметить с тобой. В ночи что-то гремит — Виктор не сразу понимает, что это салюты. Кажется, будто они разрываются у него прямо в груди. Джейс не понимает, какую силу его слова имеют над Виктором. Не понимает, что именно говорит. Разумеется, он хочет отметить с ним вместе. Почему нет? Они партнёры. Друзья. Он хочет поговорить, пошутить, предаться воспоминаниям. Виктор хочет ощутить его дыхание у себя на губах. Он хочет зарыться носом в ямочку между ключицами Джейса. Хочет обнять его за шею и не отпускать. Он смотрит на Заун, начинающийся внизу, далеко под ногами, и думает о родителях — таких, какими их помнит. Без голосов и без лиц. Время стёрло черты, но оставило нежность: заботу и ласку в тёплых руках. Когда Виктор придвигается к Джейсу вплотную, тот вздрагивает, отрывает взгляд от бутылки, которую рассматривал с хмурым упрямством человека, забывшего штопор, но не желающего это признавать. Виктор щурится от улыбки. Протянув руку, касается лица. — Вик?  В голосе Джейса искреннее непонимание, но Виктор просто качает головой. Ведёт пальцами по щеке с проступившей щетиной, оглаживает ухо, подушечками касается коротких волос. Укладывает ладонь ему на затылок — и вместо того, чтобы потянуть к себе, льнёт ближе сам. А потом улыбается и смотрит прямо в глаза. — С годовщиной, — говорит он и бодает его лоб своим чуть сильнее, как когда-то, уставшие, на крохотной кухне делали отец и мать.  Вблизи глаза Джейса кажутся темнее и глубже. Виктор не может оторвать взгляд. На мгновение Джейс смотрит вниз, а потом ловит себя, спохватившись. Его радужка кажется тонким кольцом. — Вик, ты сколько выпил? — с его губ срывается нервный смешок. Виктор чувствует на себе его дыхание, чувствует алкоголь. Джейс боится, что Виктор его поцелует — и ох, как бы он хотел. Но поцелуй нельзя списать на пьяное дружеское прикосновение, на старую традицию из заунских глубин. А Виктор, может, и пьяный, но далеко не дурак. Вместо этого он скользит большим пальцем по коротко стриженым волосам у Джейса на затылке, трётся о его лоб своим и шепчет, неожиданно храбрый: — Я люблю тебя, — и Джейс дышит ему в губы и смотрит с непониманием, потому что Виктор сказал это на своём родном языке. А Виктор улыбается, втягивает носом воздух, повторяет: — Я люблю тебя, Джейс Талис, — а потом отстраняется, напоследок коснувшись его носа своим. Отвернувшись, шарит рукой по бетону, пытаясь отыскать трость, но Джейс тянется следом. — Что ты сказал? — спрашивает он напористо, будто всё понимает. Но если бы он действительно понимал… Нет, эти мысли обязательно приводят к отчаянию по спирали, и Виктор не хочет грустить. Его лоб всё ещё теплый, и сердце всё ещё гулко бьётся в груди. — Виктор. Что ты… — Я поздравляю тебя, Джейс Талис, — говорит он легко, а потом подбирает трость и с трудом поднимается. Джейс, вскочив, поспешно ему помогает, и Виктор благодарно опирается на него. — Точно? — спрашивает Джейс с заметным сомнением. Не опускает рук. Так и держит Виктора, будто тот возьмёт и исчезнет, и Виктору самому приходится отстраниться; опять сделать вид, будто он не любит телесный контакт. — Если поклянусь ногой, ты поверишь? — интересуется он с лёгкостью на сердце, которой не ощущал давно. Обернувшись, усмехается Джейсу, который смотрит на него с растерянностью ребёнка. Манит его рукой. — Идёшь? У меня дома есть штопор. Или ты собрался вытаскивать пробку зубами? Пошатываясь, он делает шаг — и замирает, когда Джейс мягким касанием ловит пальцы его свободной руки. — Ты ведь потом мне расскажешь? — спрашивает он тихо. — Что ты на самом деле сказал? «Нет», — думает Виктор, но оборачивается, улыбаясь. — Обязательно, Джейс. Когда-нибудь расскажу.