Неотступные тени минувшего

      Дррынь-дррынь...       Дррынь-дррынь...       Дррынь — я хватаю трубку и прислоняю к уху. Из неё исходит шипение, сквозь которое пробивается фраза : — Добрый день, Роберт Эмптисон. Сообщаем вам, что сумма вашей задолженности превышает две тысячи фунтов. Мы будем вынуждены передать ваш долг в уголовное производство... — я отшвыриваю трубку, и она со звуком ломающегося пластика бьётся об стену. Комнату заполняет глушащая тишина. Я сползаю по стене и сжимаю голову в трясущихся ладонях. Низкий потолок давит, сырость гниющих стен проникает под кожу, покрывая плесенью внутренности. Мерный гул ржавых труб вводит разум в состояние болезненного исступления. Револьвер. В верхнем ящике покосившегося комода лежит старый револьвер. Я едва замечаю, как поднимаюсь на ноги и медленно шагаю к другому концу комнаты. Пальцы тянутся к ручке, скрипящий ящик медленно выдвигается...       Шум труб резко замолкает. Я вздрагиваю, отдергиваю пальцы и резким движением поворачиваюсь ко входной двери. В одну руку ключи, в другую старую потрепаную куртку. Я захлопываю дверь и сбегаю по лестнице вниз. Наконец в лицо бьёт холодный ночной воздух. Мысли стираются под натиском пронизывающего ветра. Лишь застарелая ноющая боль в затылке напоминает об удушающе узкой могиле, в которой навеки заперт мой разум. Но ночь черна, как сточные воды, и этот прогорклый мрак забивается внутрь, меняя под себя, оставляя лишь вязкое чувство безысходности.       Я прихожу в себя лишь когда чувствую внезапную сырость в кроссовках. Вскидываю голову и оглядываюсь — над головой мокрые листья, вокруг темнеют ряды деревьев. Где-то вдалеке мигает тусклый свет фонаря. Я поспешно отхожу от лужи, в которую наступил. Ночная тьма искажает привычную реальность, и я никак не могу узнать парк, в который меня занесло. Не могу сказать, сколько времени прошло с того момента, как я выбежал из своей крохотной конуры, с которой меня грозятся выселить за неуплату. Холодный воздух пробирает до костей, кислород густеет и едва проходит в сжавшиеся лёгкие. Мне становится не по себе. Я медленно разворачиваюсь и иду обратно. Хотя едва ли я могу сказать, с которой стороны пришёл. Я медленно шагаю, оглушенный чувством дезориентированности и нереальности происходящего. Вдруг взгляд цепляется за женщину, сидящую на скамье и читающую газету. Я на негнущихся ногах подхожу к ней и спрашиваю дрогнувшим голосом : — Прошу прощения, подскажите, пожалуйста, в какой части города я нахожусь? — мои неуверенные слова тонут в тишине ночного парка. Она поднимает голову и устремляет в меня свой взгляд. Её облик скрыт тенью, я вижу тёмный силуэт в широкой шляпе. Она отвечает каким-то холодным, пустым голосом, который эхом отдаётся в нутре : — Вы заблудились? — лёгкая дрожь пробирает меня, и я внезапно хочу уйти от неё, убежать, скрыться как можно дальше, лишь бы не вглядываться в эту зияющую черноту на месте её лица. — Я... — слова не идут через пересохшее горло. — А я вот наслаждаюсь ночной тишиной и читаю новости. Так интересно. — она приглашает меня заглянуть в газету, которую едва ли можно разобрать в темноте. — Сколь неожиданно закручивается порой нить судьбы. — она указывает на заголовок. — Исчезнувшая семья Майлзов. Загадка заброшенного особняка. — Вы только представьте : преуспевающий глава семейства, жизнь в достатке, любящие дети, и вдруг... — она делает паузу — Всё отмирает, как нежные цветы жасмина под гнетом внезапно налетевших заморозков. Бедные люди, кто знает, что случилось с этими добрыми созданиями... Остался лишь фасад : опустелый особняк, хранящий остатки их прежнего богатства... Я замираю от этой тирады, будто бы готовясь бежать. Женщина вновь поднимает на меня свой взгляд и бросает небрежно : — Ах, да, вам в ту сторону. — я пячусь, стараясь не думать о том, откуда она знает в какую сторону мне надо, потом быстро разворачиваюсь и почти бегом иду по тёмной дорожке. Внутри копится что-то густое и холодное, мешающее сделать вдох. Я выбегаю из парка и не останавливаюсь, пока улицы не сменяются на знакомые переулки.       Перед моими глазами карта города. В обозначенном лесу не указано никаких признаков жизни людей. Найти информации о Майлзе также не удаётся. Сколько бы я ни искал — чувство такое, будто бы этого человека вовсе никогда не существовало. Я уже начинаю сильно сомневаться в том, что эпизод с женщиной мне не причудился. Но в моей болящей от недосыпа голове уже успел созреть план. Моя последняя надежда на побег из этого затягивающего болота бедности и безысходности. И я решаю рискнуть. В рюкзаке уже валяется фонарик, самодельная отмычка и жалкий бутерброд из последних остатков хлеба и засохшей ветчины. Я запихиваю карту в карман и встаю. Наготове к опасной авантюре, способной как сбросить меня в зияющую бездну, так и вырвать из ловушки безысходности. Я в последний раз окидываю взглядом ненавистную комнату и решительно шагаю к выходу.       Спустя несколько часов мой уверенный настрой становится более хрупким. На улице уныло моросит, а я стою посреди просеки, не зная куда идти. Где-то вдалеке остались последние деревенские дома. Передо мной размытая дождём дорога и густой лес. Я не вижу ни намёка на жизнь, а карта стала бесполезной бумажкой, неспособной указать верный путь. Мне остаётся лишь начать пробираться сквозь заросли и поваленные надежды, углубляясь в чащу и надеясь увидеть цель моего прибытия.       Спустя ещё час я уже нахожусь на грани отчаяния. Тяжёлое осознание собственной поспешности и глупости грузом опускается на плечи. Я один, посреди леса. Без компаса, о необходимости которого я задумался лишь сейчас. Без намека на верное направление. Я уныло бреду по мху и оглядываю ряды безликих деревьев. Как вдруг что-то тёмное мелькает через стволы. Я настораживаюсь и вглядываюсь. Начинаю осторожно шагать по направлению к... дому. Я различаю очертания большого особняка, от которого меня теперь отделяет лишь низкий забор. Чуть поотдаль виднеются ворота и заросшая дорога, уходящая от них вдаль.       Подойдя ближе к воротам я ощущаю внезапную слабость и жалостливый зов внутреннего чутья — развернуться и покинуть это место, никогда больше не вспоминая ни о загадочно исчезнувшей семье Майлзов, ни об обнаруженном посреди чащи заброшенном особняке. Но я давлю этот трусливый позыв и берусь за двери ворот. Они со скрипом раздвигаются, и я протискиваюсь внутрь. Изломанная плитка подводит к широкому крыльцу. Преодолев пару ступеней я уже стою перед большой железной дверью. Она закрыта на замок. Я ровной, слегка неестественной поступью иду вдоль дома, нахожу старую лестницу, прислоненную к высокому окну. Мои ноги машинально подходят, руки берутся за перекладины и я медленно поднимаюсь вверх. Выше и выше, я едва осознаю происходящее, будто бы оказавшись в затянувшемся сне. В моё лицо пустым взглядом глядит чёрный треугольник окна. Воздух внезапно тяжелеет, становится густым, как прошлогодний джем в банке, затапливает дыхательные пути и вводит разум в состояние транса. Резкое ощущение неправильности переполняет, оборачивается шумом стучащей крови в висках. Напряжение почти материализуется в высокий пронзительный свист, когда я разбиваю стекло и как одержимый сигаю с высоты двух метров внутрь.       Резко всё стихает.