Allsunoo

Я услышал грохот с кухни и тут же понял — ничего хорошего меня не ждёт. За последнюю неделю Сону уже успел сжечь тосты, разлить молоко по всему столу и каким-то образом заставить микроволновку издавать странные звуки. — Сону-я, что там у тебя? — крикнул я, направляясь к источнику шума. Тишина. Подозрительная тишина. Когда я зашёл на кухню, то замер. Пол был покрыт белым слоем муки, словно выпал снег. Посреди этого мучного хаоса стоял Сону — весь белый с головы до ног, с мукой в волосах и на щеках. В руках он держал пустой пакет, который явно когда-то содержал два килограмма муки. — Сону... — начал я, чувствуя, как в груди поднимается знакомое раздражение. Это уже было слишком. Я только вчера полностью убрал кухню после его последнего "кулинарного эксперимента". А теперь снова этот беспорядок. — Хён, я могу всё объяснить... — виновато начал он, стряхивая муку с рукавов. — Объясни, — сухо сказал я, оглядывая масштабы катастрофы. — И лучше пусть это будет хорошее объяснение. — Ну... я хотел испечь для тебя печенье, — пролепетал он. — И пакет оказался тяжелее, чем я думал, и он выскользнул... Я вздохнул, мысленно прикидывая, сколько времени займёт уборка. Наверное, часа два. Может, даже три. — Сону, сколько раз я говорил, что если хочешь готовить, позови меня на помощь? — начал я тираду, которую произносил уже не в первый раз. — Хён... — он попытался сделать шаг назад и поскользнулся на муке. Я инстинктивно бросился его ловить, но он успел ухватиться за край стола и устоять. При этом поднялось ещё одно облако белой пыли, окутав нас обоих. Мы стояли посреди этого мучного тумана, оба покрытые белым налётом, и я собирался продолжить свою лекцию о безопасности на кухне. Но тут Сону посмотрел на меня — на мои волосы, явно украшенные мукой, на белые полосы на щеках — и вдруг рассмеялся. Это был не обычный смех. Не виноватое хихиканье и не нервный смешок. Это был звонкий, абсолютно искренний смех, который, казалось, исходил из самой глубины его души. Тот смех, который заставляет забыть обо всём на свете. Он смеялся так заразительно, что уголки моих губ сами собой поползли вверх. Злость, которая только что клокотала в груди, растаяла без следа. — Хён, — прохихикал он между приступами смеха, — ты выглядишь как снеговик! — А ты как привидение, — не удержался я, и сам засмеялся. И в этот момент меня осенило. Чёрт. Я готов убирать хоть тысячу кухонь, лишь бы слышать этот смех. Готов каждый день приходить домой и находить новые творческие беспорядки, если в конце будет звучать именно этот звук. Этот чистый, радостный смех, от которого в груди становится тепло и легко. Когда он смеётся вот так, искренне и без оглядки, весь мир кажется ярче. И какая разница, что пол усыпан мукой? Какая разница, что мне придётся два часа всё оттирать? Главное — это сияющие глаза и этот смех, который дороже любой чистоты. — Хён, ты не сердишься? — спросил Сону, постепенно успокаиваясь. — Сержусь, — соврал я, но улыбка выдала меня. — Не сердишься, — довольно констатировал он. — Ты улыбаешься. — Потому что ты идиот, — сказал я, но без всякого раздражения. — Милый идиот. — Помогу убрать! — пообещал он. — И в следующий раз обязательно позову тебя! — Хорошо, — кивнул я, хотя мы оба знали, что в следующий раз он снова что-нибудь натворит. И знаете что? Меня это совершенно не беспокоило. — Хён, — позвал Сону, отряхивая муку с волос. — Что? — А печенье мы всё-таки будем печь? Я посмотрел на него — белого как призрак, с мукой в ресницах и виноватой улыбкой — и понял, что не могу ему отказать. — Будем, — вздохнул я. — Но только вместе. — Вместе, — радостно согласился он. И пока мы убирали муку, я думал о том, что некоторые беспорядки стоят того, чтобы их переживать. Особенно если в награду получаешь самый прекрасный смех на свете.