"Это ничего не меняет"

Когда они оказываются вдвоем в машине на трассе, Паша ничего не говорит, но Фома знает, что хотя он увез Пашу из подвала Чингиза, этот подвал из Пашиных мыслей не исчезнет больше никогда. Сам Фома когда-то из такого же подвала после трех дней существования с пистолетом у виска и риском быть не просто избитым, но и убитым за то, чего он не делал, вышел уже другим человеком, поэтому точно знает, о чем Паша сейчас думает. — Ну, ты как, нормально? — вопрос очевидно глупый, конечно, Паша не в порядке, глушит водку, как воду, на историю своего спасения не реагирует вообще никак, а Фоме нужен его ответ, реакция, внимание, хоть какой-то контакт взамен физического. — Может, подожди, сейчас по дороге кабак будет, тормознем, посидим нормально? Паша не отвечает, только просит: — Дай телефон, Юльке позвонить. Когда устанавливается соединение, Фома не разбирает, что говорит Юля. Кажется, кричит на Пашу, возможно, даже плачет от испуга. Паша ей отвечает, успокаивает дежурными выверенными фразами, и в его словах, когда он без конца повторяет «извини», «все нормально», «я в порядке», даже есть какие-то интонации, что можно считать хорошим знаком. Но Юля там, далеко в Питере, бросает трубку, а Фома сидит рядом и видит. Видит, как Паша слепо смотрит прямо перед собой и перед глазами у него не спинка пассажирского сиденья, а стена того подвала, по которой вот-вот должны разлететься его собственные мозги. Сумерки опускаются быстро и как-то незаметно, когда они все же останавливаются в кабаке на трассе, а затем быстро перебираются в отель над ним. Паша не хочет видеть людей вокруг, но и не хочет оставаться на ночь. Складывается впечатление, что он рвется не то захлебнуться водкой и проснуться от этого кошмара, не то быстрее доехать до дома и уснуть, сделав вид, что ничего не было. Но Фома по собственному опыту знает, что сна не будет. Будет страх, миллион мыслей «а что если» и поиски пятого угла со срывами на близких за любую мелочь, потому что часовой механизм внутри Паши уже начал обратный отсчет. Он весь как до предела сжатая пружина под кипящим котлом — никто не знает, когда лопнет перегретый металл и что после этого может вылиться. Но Фома никогда не боялся трудностей, предпочитая работать на опережение. Если не знаешь, когда рванет — убери всех остальных из зоны поражения и спровоцируй контролируемый взрыв, минимизируя ущерб. Поэтому они берут еще водки и перемещаются в номер, продолжая пить. Фома даже не сильно пытается поддерживать разговор. Просто находится прямо перед Пашей, стараясь удержать своим присутствием здесь и сейчас, в этой комнате, то и дело подливая в оба стакана. Им обоим надо поспать. И, может быть, при достаточном количестве алкоголя Пашу удастся затормозить в этой гонке на саморазрушение, где он продолжает изо всех сил давить газ. Он не успокаивается, упорно накручивая что-то внутри себя, но Фома не видит в этом ничего удивительного, потому что это действительно очень странно — странно выжить, когда уже ощутил дыхание смерти на затылке. Когда Паша сам начинает разговор, в какой-то момент переставая смотреть в стакан и поднимая глаза, Фома считает это хорошим знаком. — Лёх, вот скажи мне: что делать, если ты был уверен, что умрешь, но не умер? Вопрос застает врасплох, и Фома уже ничуть не трезвее Паши, наверное, поэтому отвечает честно, о чем думал он сам, но, в итоге, так и не сделал, не решившись. — Наверное, исполнить то несделанное, о чем жалел перед смертью. Паша ничего не отвечает, опрокидывая в себя очередной стакан и почти ровно перешагивая через разложенную прямо на полу ночную поляну. Фома уверен, что он сам только что открыл ящик Пандоры своим советом, и теперь Паша собирается идти куда-то на подвиги, например, найти Чингиза и пристрелить, чего, разумеется, никак нельзя допустить. Встать следом, однако, Фома не успевает, потому что Паша буквально падает на него сверху и сжимает за плечи, глядя прямо в глаза. — Паш, что?.. Договорить он не успевает, потому что вот они разговаривают, и уже в следующий момент Паша притягивает его за затылок к себе и целует. Поцелуй выходит смазанный, целоваться неудобно, они больше дышат друг другу в рот, нежели действительно целуются. В них слишком много алкоголя, критичность восприятия снижена до минимума, и Фома не может сейчас думать о причинах происходящего. Он вообще не может думать, даже удивления нет, в голове крутится только: «Наконец-то». Они оба захлопывают свои подвалы, где на грани смерти вырвалось то сокровенное, чего хотелось много лет. — Паш… — Фома хочет что-то спросить, хочет сказать, остановить или убедиться, что Паша действительно намерен продолжать, но натыкается на откровенно голодный горящий взгляд, и все мысли вылетают из головы напрочь. Зрачок у Паши почти во всю радужку, будто под наркотой, и Паша совершенно не выглядит неуверенным или испуганным. Разговаривать он по-прежнему не хочет, поднимаясь с пола и поднимая вслед за собой Фому, чтобы снова поцеловать. Это все еще слегка неловко, но в то же время ярко, любопытно и очень интимно. Пашина трехдневная щетина колется, как щетка, они оба торопятся, будто их время ограничено, только неясно чем. Но Фома знает, чувствует, что это маленькое безумие — оно ненадолго, и он хочет получить все возможное из того, о чем никогда не собирался говорить вслух. Когда Паша чуть отстраняется, Фома его отпускает и не может удержаться, касаясь кончиками пальцев губ. Он практически уверен, что губы покраснели и чуть припухли, чувствительную кожу слегка саднит, и хочется еще. Но Паша стаскивает футболку через голову, морщится, и бормочет что-то про душ. В целом, ожидаемо, что на этом все и закончится, но Паша внезапно хватает Фому за запястье и с мощью танка, который видит цель и не видит препятствий, тащит его за собой. Они оказываются в душе, больше тратя воду и обрушивая полку со всякими принадлежностями, нежели реально пытаясь помыться. Узкая душевая кабинка не рассчитана на двоих взрослых мужчин, не позволяя ничего больше поцелуев, но, возможно, именно это и спасает их от участи поскользнуться по пьяни на скользком акриле и разбить голову. До ближайшей кровати добираются вслепую, и хлипкий предмет мебели откровенно стонет, когда на него обрушиваются почти две сотни килограммов живого веса. Фома чувствует спиной пружины в древнем матрасе, но такие мелкие неудобства не способны сейчас отвлечь от ощущения горячего тела сверху. Паша будто пытается его съесть, вжимая всем собой в матрас и не давая даже пошевелиться, поцелуи становятся агрессивнее, спускаясь на шею и ключицы. Попытка прикоснуться в ответ проваливается, когда на предплечьях сжимаются чужие пальцы, заводя руки за голову, растягивая во весь рост и ограничивая подвижность. Это немного беспокоит, но тело оказывается честнее, мгновенно отзываясь на грубые прикосновения вполне убедительным возбуждением. — Исполнить все то, о чем жалел? — внезапно спрашивает Паша и снова смотрит будто прямо в душу. А Фома, пьяный и от алкоголя, и от происходящего, чувствует себя достаточно смелым, чтобы выдохнуть в ответ решительное: — Все. *** Утро приносит с собой боль и новые проблемы. Фома не знает, как он должен себя чувствовать после случившегося, но его тело, непривычное к такого рода нагрузкам, сдает позиции, подводя в простейших вещах. Руки и ноги тяжелые, будто после тренажерки. Это кажется забавным, потому что их ночные приключения мало похожи на фитнес, максимум — на борьбу, но мышцы ноют, как будто устали и забились. И Фома отказывается признавать, что в этом виноваты также многочисленные кровоподтеки. — Надо чаще посещать зал, — вслух замечает он и поворачивается на бок, туда, где ощущается второе тело, хотя и на неожиданно большом расстоянии, учитывая, что уснули они в объятиях друг друга и кровать в принципе не рассчитана на двух человек. Паша снова смотрит прямо на него, кажется, даже не моргая, и ничего не отвечает. У Фомы болят спина, бедра и плечи, там, где Паша его слишком сильно сжал и укусил. Но с застегнутой рубашкой следов даже не будет видно: капитан Семёнов, как истинный мент, знал, как наносить повреждения, незаметные глазу. Впрочем, не то чтобы он действительно хотел сделать больно. Стены в таких захолустных гостиницах натурально картонные, и если чтобы заглушить стоны — не то возбуждения, не то отчаяния — Паше нужно было в кровь искусать Фоме плечи и шею, что ж, Фома не против. Более того, в процессе даже не заметил. По сравнению со всеми ранее полученными на опасной работе травмами, это совсем легкая боль, почти приятная. Эта боль подтверждает, что прошлая ночь ему не приснилась. В комнате будто спокойнее, вчерашнее колоссальное напряжение уже не давит бетонной плитой, но Паша упорно молчит, а Фома не любит, когда Паша молчит. Его деятельный мозг способен надумать лишнего за доли секунды, но Фома еще не в форме после поглощенного накануне локального ядерного взрыва. Он видит Пашин темный взгляд, чувствует его всем телом, будто этот взгляд давит одновременно на все полученные ночью синяки, заставляя их ныть. Для Фомы синяки не проблема, проблема в том, что он не чувствует в преследующем его взгляде тепла. Будто погасив один взрыв, он одновременно спровоцировал обратный отсчет до нового. Как и ожидалось, рубашка скрывает большую часть ночных последствий, и Фома старается двигаться осторожно, чтобы не выдать дискомфорта, чем, судя по длинному выдоху сквозь зубы у себя за спиной, выдает себя полностью. Они собираются в неуютной тишине и садятся в машину. Фома делает вид, что не замечает Пашин пристальный взгляд, следящий за каждым его движением. Дорога в Питер та же, что и вчера, так же светит солнце. За окном мелькает зелень, желтые рапсовые поля. Живописные, яркие и живые. Фома думает о том, что еще немного — и Паша мог бы остаться где-то в этих полях навсегда. И ничего бы не было. Больше вообще ничего никогда бы уже не было, опоздай он буквально на пару минут. Он не хочет об этом думать, но почему-то ему кажется, что Паша думает о том же. — Это ничего не меняет, — прерывая тишину, хрипло выдыхает Паша, и Фома ощущает, как воздух застревает где-то под ребрами, а его самого буквально мгновенно сметает отголосками ночного взрыва. Взрыв вышел из-под контроля, но все по плану: никого лишнего в зоне поражения, ущерб минимальный, жертва только одна. Фома не думал, не позволял себе думать, но услышать это вслух оказывается намного больнее, чем он себе мог представить. Больнее, чем все оставшиеся на теле синяки. Больнее, чем упасть с мотоцикла. Больнее, чем пуля в плечо. Больнее, чем ржавый нож в бок. Он достает оставшуюся со вчерашнего дня бутылку с отвратительно теплой водкой, делает глоток прямо из горлышка и задыхается окончательно, тщетно пытаясь вдохнуть через обжигающий горло алкоголь и сдавливающую грудь горечь. Надсадный кашель выигрывает ему еще пару бесполезных секунд перед сиплым выдохом: — Ну, разумеется. До самого Питера никто не произносит ни слова.