Девочка для битья

Мы вернулись в замок, будто в нём могло быть хоть какое-то спасение. Карета въехала в боковые ворота, тёмные створки захлопнулись за нашими спинами — и лишь тогда шум площади окончательно остался позади. Внутри было непривычно тихо. Слуги не задавали вопросов, только склоняли головы и спешили прочь, будто сами хотели забыть, какой сегодня день. Селин шагала быстро, лицо её всё ещё хранило ту бледность, что проступила, когда она приказала кучеру ехать прочь. Она не смотрела ни на меня, ни на Сайласа. А Сайлас исчез, никто не заметил, в какой именно момент. Он был с нами в карете, а у дверей замка — уже нет, и эта пустота рядом тревожила сильнее, чем тишина. Мы с Селин поднялись по лестницам, но ещё до того, как добрались до её покоев, услышали возню в коридорах. Гул голосов, торопливые шаги. — Его привезли, — прошептала Селин. Принца. Ренара. Я остановилась, казалось, ступени под ногами исчезли, и я снова чувствовала тот крик, от которого мы уезжали прочь. За поворотом, где тянулся длинный коридор к покоям наследника, донёсся глухой вой боли. Он был таким надрывным, что стены сами отзывались дрожью. Я стиснула перила — но не выдержала. В этом крике было слишком многое: и эхо моего собственного страдания, и та невыносимая память, что жила в теле, в каждом шраме. Слабость, ещё не прошедшая от ран, навалилась внезапно, словно всё это время её сдерживала сила воли. Мир качнулся, воздух перестал доходить до лёгких. Я услышала только, как Селин позвала меня по имени — и всё. Темнота упала внезапно, будто чёрный платок накрыли прямо на лицо. … — Помогите! — голос Селин звенел над ухом, когда я уже почти не чувствовала тела. — Здесь! Скорее! Чьи-то шаги, резкие движения. Сильные руки подхватили меня, и я ощутила, как голова падает на плечо кого-то, подхватившего меня. Всё плыло, веки не открывались. Сквозь пелену я лишь смутно услышала слова Селин: — В мои покои. Осторожнее, она слишком слаба… И снова — тьма.

***

Сознание возвращалось медленно, будто из глубокой воды. Первое, что я ощутила, — мягкость подушек и запах трав, пряный и горьковатый. Потом — прохладу влажной тряпки на лбу. Я открыла глаза и увидела Селин, она сидела рядом, чуть наклонившись, и, кажется, даже не дышала, пока ждала, что я очнусь. — Наконец-то… — её голос был тихим, почти уставшим. — Ты переутомилась. Всё это — от ран, тебе ещё рано было вставать… Я приподнялась на локте, и голова закружилась так сильно, что мир снова угрожающе потемнел. Селин тут же поддержала меня за плечи, заставив лечь обратно. И тогда я услышала сквозь стены, через пол и потолок, будто по самому воздуху прокатывались стоны и крики - они били по ушам нервно, обрывались, рвались, оставляя за собой пустоту. Камень дрожал от их силы. — Он… всё ещё там, — Селин отвела взгляд в сторону. — Я слышала, что к наследнику привели почти всех лекарей двора. Слышно, как они хлопочут, бегают, приказывают, там настоящий бедлам… Я закрыла глаза, в памяти всплыло, как всё было со мной. Тишина, лишь ровный голос одного лекаря. Эсса — моя Эсса, верная и ласковая, — держала меня за руку и вытирала кожу влажной тканью, когда я не могла ни говорить, ни двигаться. Она была единственной, кто оставался рядом, я скучала по ней до боли... И тогда мысль обожгла, как железо: он кричит, а я молчала, я терпела. Я словно застывала от этого сравнения. Мы — два тела, разодранные ранами, два узника боли, но он — наследник, его крики разносятся по дворцу и собирают целые толпы. А я… я растворялась в молчании, пока надо мной склонился всего один лекарь и старая служанка, которую, наверное, никто бы и не заметил, если бы она исчезла. Мир как будто снова разделился на «его» и «моё», но впервые я почувствовала, что эта граница зыбкая, что мы стоим ближе, чем мне хотелось бы думать. День клонился к вечеру, но я не чувствовала течения времени. Селин не отходила ни на шаг, словно боялась, что я снова потеряю сознание, она сама настояла, чтобы я не вставала, так что я даже не пыталась. Когда свечи в канделябрах оплыли наполовину и за окнами потемнело, Селин неожиданно отложила книгу, что держала в руках, и подошла к кровати. Я уже почти дремала, но ощутила, как матрас чуть прогнулся рядом. Я открыла глаза, было непривычно — видеть её так близко, после прибытия в Эларию мы всегда были врозь. Она повернулась ко мне лицом и улыбнулась слабой, какой-то детской улыбкой. — Я так скучала за этим, за тем, чтобы спать рядом с тобой… чувствовать тепло. В Морвейне мы всегда были вместе, а здесь всё иначе. Я не знала, что ответить. Горло сжалось — в этом признании было столько одиночества, что оно больно отозвалось и во мне. — Ты добра ко мне больше, чем должна, — прошептала я. Селин тихо улыбнулась. — Вовсе нет, я виновата перед тобой… — сказала она, опустив глаза. — И я не знаю, что мне сделать, чтобы тебе стало легче. — Всё хорошо… Ты рядом, и мне лучше, — я коснулась пальцами её руки, она ответила прикосновением. Мы какое-то время молчали, вслушиваясь в гул дворца, где всё ещё доносились отдалённые звуки хлопот. Потом Селин придвинулась ближе, её волосы коснулись моего плеча, и я почувствовала, как в комнате стало теплее. — Спи, — сказала она тихо, — сегодня пусть тебя не тревожат ни сны, ни чужая боль. Я закрыла глаза, и впервые за долгое время ощутила спокойствие.

***

Прошло несколько дней. Слабость отступила, и я смогла уже подниматься с постели. Раны ещё ныли, но их боль казалась далёкой, словно приглушённой. Селин не позволяла мне перенапрягаться, и я подчинялась — странно было чувствовать себя частью её заботы, но в то же время это успокаивало. В замке всё чаще говорили о наследнике. Первое время двери его покоев оставались закрытыми, туда допускали лишь лекарей и нескольких доверенных слуг, но теперь, когда худший жар схлынул, и жизнь в принце укрепилась, посетителям позволили входить. — Сегодня мы пойдём к Ренару, — сказала Селин, будто решив за нас обеих. — Нужно проявить учтивость и оказать почтение. Я кивнула, хотя сердце моё сжалось. Воспоминание о той ночи, о его криках, всё ещё жило во мне — и рядом с ним было моё собственное молчание после пережитого на дне королевской крови. Мы пошли по коридорам, где воздух был прохладен и пропитан запахом лекарственных трав, чем ближе к покоям Ренара, тем ощутимее становилось напряжение. Слуги и стражники оборачивались на нас, как будто в нашем приближении было что-то важное, почти торжественное. Перед тяжёлой дверью Селин сжала мою ладонь. — Не бойся, — сказала она тихо. — Мы вместе. И мы вошли. В покоях царил полумрак. Тяжёлые шторы были плотно задернуты — то ли чтобы щадить глаза принца после долгих дней лихорадки, то ли чтобы скрыть от посторонних взглядов его измученное лицо. Воздух был густ от запаха трав и настоев, смешанных с чем-то терпким, лекарственным. Я невольно задержала дыхание, когда увидела его. Шрамы от шипастой короны ещё не затянулись, кожа вокруг была воспалена. Говорили, что, когда в те раны попали нечистоты, началось заражение, и он несколько дней метался между жаром и бредом, но теперь болезнь отступила — и перед нами был совсем иной Ренар. Он сидел на подушках, бледный, но с ясным взглядом. Усталость не ушла, но из него словно вытекла вся заносчивая дерзость. Когда он заговорил, голос его был тише и мягче, чем я когда-либо слышала. — Селин, Тея… — он склонил голову чуть набок, почти почтительно. — Я рад вашему визиту, простите, что вынужден встречать вас в таком виде. Я невольно замерла. Эти слова звучали так чуждо, будто говорил не он. Селин тоже растерялась и, вместо привычной весёлой реплики, лишь кивнула. И только тогда я заметила, что рядом с кроватью сидит Сайлас. Он держал в руках книгу и, должно быть, читал принцу, пока мы не вошли. И самое невероятное было в том, что, обращаясь к нему, Ренар тоже был мягок. — Сайлас, друг мой, — сказал он, и голос не дрогнул в привычном высокомерии. — Благодарю тебя за компанию. Ты умеешь терпеть больные бредни лучше, чем я того заслуживаю. Отдохни пока, я побеседую с гостями… Сайлас молча склонил голову, но в глазах его мелькнул блеск — то ли гордости, то ли удовольствия. Я почувствовала, как пальцы Селин крепче сжали мою ладонь. Мы обе понимали — это перемена, которую никто не ожидал. Я не могла отвести глаз от него. Откуда эта мягкость? Была ли она настоящей? Или же страдания и жар сделали его на время другим, а когда тело окрепнет — вернётся прежний Ренар, язвительный, самодовольный, любящий причинять боль. Селин же смотрела на него так, будто перед ней и впрямь был тот принц из песен, что она когда-то воображала. Её плечи расслабились, губы тронула улыбка, глаза заблестели — впервые за долгое время я видела в них настоящую надежду. Она шагнула ближе, её голос дрогнул от тепла: — Вы выглядите лучше, чем я ожидала. Лекари говорят, силы к вам возвращаются? Принц кивнул и ответил что-то тихое, почти благодарное. Селин слушала, кивая, будто впитывала каждое слово. — Тея, — вдруг сказала она, повернувшись ко мне, — я останусь с принцем, ты можешь быть свободна. Я подчинилась, хоть и чувствовала, как сердце сжимается: она верила ему — а я нет. Сайлас встал, молча вышел со мной, и дверь за нами закрылась. Несколько шагов тишины, и он заговорил, хмуро глядя в сторону: — Он был очень плох. Несколько раз думали, что не доживёт до утра, а потом, когда жар спал, будто подменили. Ласковый, вежливый, благодарит за каждую мелочь. Я посмотрела на него с ожиданием, но Сайлас лишь усмехнулся уголком губ. — Не верь, это ненадолго. Стоит ему встать на ноги — всё вернётся на круги своя. У таких, как он, доброта живёт только в болезни. Его слова кольнули, потому что внутри я думала о том же самом, но почему-то мне стало тяжело от этой уверенности — будто мир в очередной раз доказывал, что перемены невозможны. Сайлас вдруг остановился, оглянулся, убедившись, что коридор пуст, его глаза блеснули странным светом — торжественным и опасным. — Хочешь знать, зачем я уходил тогда, когда мы вернулись в замок? Он сунул руку в карман потертой куртки и достал что-то маленькое, зажатое в платке, развернул ткань — и в тусклом свете коридорных факелов я увидела то, от чего дыхание перехватило. Кусочек человеческой плоти. Ноготь, обломанный, неровный, с тёмной запёкшейся кровью. — Я нашёл его, — сказал он почти благоговейно. — В грязи, на площади, он теперь у меня. Он держал находку так, будто это был драгоценный камень, трофей, ради которого стоило рискнуть. В его лице было ликование — странное, тёмное, от которого у меня по коже побежали мурашки. Я сжала ладони, чтобы скрыть дрожь, что-то внутри меня воспротивилось — это было слишком. Слишком страшно, слишком близко к безумию. Я вспомнила, как когда-то сама стояла перед толпой, принимая боль, и меня прошиб холод: неужели и я теперь часть этого круга, где чужая мука становится святыней? Но я ничего не сказала, только кивнула, будто понимая, а сама отвела глаза, чтобы не видеть этот мрачный трофей. — Что ты будешь с ним делать? — спросила я неуверенно. Сайлас сжал находку в кулаке и поднял глаза на меня. — Что делать? Ничего, просто хранить. Это — доказательство, что они тоже могут падать, что такая же кровь течёт и у них. Он чуть наклонился ко мне, и голос его стал почти шёпотом: — Пусть это крошка, обломок, но для меня он дороже любого золота, потому что он напоминает: они не боги. Принцы, короли, вельможи — у них есть плоть, которую можно разорвать, ногти, которые ломаются, и я держу в руках символ того, что справедливость может коснуться даже их. В его глазах блеснул фанатичный огонь, от которого у меня пересохло во рту. — Мне говорили, что я должен терпеть, что страдания — это моя судьба, как сына изменника, — продолжил он, стиснув зубы. — Но нет, этот кусочек — доказательство: боль не только для меня, она для всех. Он снова завернул находку в платок, осторожно, будто укладывал ребёнка спать, и спрятал в карман. Я не могла понять, хочу ли я бежать от него или тянуться ближе, его безумие пугало, но и завораживало. Он был человеком, которому сломали жизнь, но он ухитрялся воздвигнуть из обломков не руины, а крепость. Я смотрела на него, и где-то внутри холодным клубком сворачивался страх. Это было безумие, в самом чистом виде. Кто ещё станет беречь кусок чужого тела, как святыню? Кто будет прижимать к сердцу доказательство чужой боли? Но вместе с этим страхом во мне рождалось странное, почти болезненное уважение. Сайлас жил на краю — там, где другие давно бы сорвались в пропасть. Его сила не была спокойной или светлой, она была мрачной, как огонь, пожирающий всё вокруг. И всё же он выдерживал: каждый день, каждый удар. Он превращал свою боль в оружие, в броню, в память. А что заставляет меня быть сильной? Я неосознанно сжала подвеску на шее в кулаке, чувствуя под пальцами холод фальшивого камня. Он был дешевым, пустым, как издевка. Ренар когда-то вложил в него насмешку, подарив мне вещь, которая должна была напоминать о моём месте — там, внизу. О том, что у меня нет права ни на роскошь, ни на гордость. И всё же я не сняла его. Ни разу. Иногда мне казалось, что этот камень — клеймо, метка моей уязвимости, но чаще — напоминание. Я смотрела на него и думала: да, пусть это фальшь, пусть это подделка, но если я продолжаю носить его, значит, я сильнее его насмешки. Значит, я беру чужую жестокость и превращаю её в свою силу, как Сайлас превращает боль в броню. Подвеска стала чем-то большим, чем просто осколок унижения. Она была символом того, что я умею хранить свои раны, не пряча их, а позволяя им напоминать: я жива, я выдержала. И если однажды я всё же сорвусь, то хотя бы буду знать — я дошла до предела сама, не позволив другим забрать у меня последнее. Тогда эта мысль придавала мне сил, но даже закалённый метал способен сломаться. Дверь покоев тихо скрипнула, и в коридор вышла Селин. Она была иной — будто осветлённой изнутри. Щёки тронули румянец, в глазах горел тот самый свет, который я помнила ещё в Морвейне, когда она мечтала о рыцарях и свадьбе. — Он изменился, — прошептала она, словно боялась спугнуть чудо. — Я видела это, он больше не тот, в его глазах нет гордыни, только благодарность. Столько боли он вынес… Это знак, Тея, знак, что в нём есть добро. Она говорила тихо, но с таким пылом, что я не осмелилась возразить. Для неё это был не просто принц, не просто наследник, это была вера — в то, что жестокость можно искупить страданием, что любовь сильнее всех ран. И я знала: именно эта вера стала её оберегом. Моим был камень. Сайлас хранил ноготь. А у Селин была её непоколебимая мечта. И все они, такие разные, были нашими печатями, знаками того, что детство осталось позади.