Девочка для битья

Сайлас

Воздух в покоях Ренара был густым от запаха дорогого вина, гордости и жестокости. Я молча расстегнул застежки на его камзоле, пальцы двигались автоматически, отработанным годами движением, каждый мускул был напряжен, как струна, но лицо оставалось бесстрастным маской слуги. — Ну что, пес? — голос Ренара прозвучал сверху, сладкий от самодовольства. — Понравилось зрелище, как их принцесса так благосклонно согласилась на все условия? Словно ягненок, идущий на заклание. Я видел лицо Селин в тот момент. Это было не лицо ягненка, скорее лицо приговоренной, уже чувствующей лезвие на шее, но я промолчал, снимая с него тяжелую ткань. — Я настоял на том, чтобы её увезли как можно скорее, — продолжал он, наслаждаясь звуком собственного голоса. — Сказал отцу, что она просто изнывает от желания оказаться в Эларии. После нашего… утреннего свидания, — он тихо рассмеялся, и этот звук был похож на скрежет камня. — Прелестно, не правда ли? Она стояла на коленях и умоляла, а теперь все будут думать, что она бежала ко мне в опочивальню по собственной воле. Искусство — не в том, чтобы сломать, а в том, чтобы заставить их притворяться, что им это нравится. Я повесил камзол, стараясь дышать ровно, его взгляд скользнул по моим волосам, торчащим и неровно остриженным. — До сих пор вспоминаешь тот день? — его голос стал задумчивым, ласково-опасным. — Ты был таким красивым мальчиком, с волосами, как у твоей матери — шелковистыми. Мне говорили, твой отец ими гордился. Я замер, не в силах пошевельнуться, в висках застучало. — Он так кричал, когда его вели на эшафот, — Ренар говорил тихо, почти нежно. — А ты стоял и смотрел, такой маленький, и держался за эти свои длинные проклятые волосы, как будто они могли тебя спасти. Воспоминание ударило с новой силой. Не крик отца — тот стерся в кровавом тумане, а вот это: Ренар, тогда еще мальчик, но уже с глазами демона, который с интересом рассматривал меня. «Остригите его. Снимите с него эту дворянскую шелуху. Пусть все видят — он просто раб». И стражник, не глядя мне в глаза, взял меня за волосы и… Я непроизвольно дотронулся до затылка, где до сих пор чувствовался шрам. Отрезание волос. Это было не просто унижение, это был акт стирания — они отрезали меня от моего рода, от моего прошлого, от всего, что я когда-то любил. Превратили в безликое существо, тень принца. — Ступай, — бросил Ренар, наконец насытившись. — От твоего молчаливого уныния еще больше тошнит, чем от их притворного веселья. Я вышел, как в трансе, но в моей каморке, куда не доносился шум пира, маска треснула. Я схватил кувшин с водой и вылил его себе на голову, пытаясь смыть с себя этот день, эти слова, этот запах его торжества. «Они все одинаковы, — яростно думал я. — Все эти коронованные твари. Ренар, Золтан… и принцесса Селин». Да, она вытащила нас тогда из темницы. Но это была не доброта, а скорее прихоть, каприз принцессы, которая решила поиграть в милосердие со слугой и своей игрушкой-двойником. Она смотрела на нас сверху вниз, на меня в крови и на Тею с её ранами. Ее поступок не сбил меня с толку — он лишь подтвердил мою правоту. Власть — это порок, и все, кто ею обладают, развращены. И тогда, сквозь ярость, ко мне прорвалось другое воспоминание, не о жестокости, а о тишине. Элария. Темница. Нас бросили туда после побега, и холод камня проникал в кости. Я сидел, сжавшись в комок, пытаясь не показать, как мне больно и страшно, а потом она, Тея, сама вся в синяках, с окровавленной губой, подошла ко мне. «Ложись», — прошептала она. Я не двигался, ошеломленный. Она потянула меня за руку, заставила положить голову ей на колени. Ее пальцы, прохладные и нежные, прикоснулись ко лбу. «Спи, Сайлас, все будет хорошо». Ее платье было тонким, и камень пола должен был давить ей на ноги, но она терпела, чтобы мне было хоть немного легче. В этом жестоком мире, где меня предали, сломали и выбросили, она была единственным живым существом, которое предлагало тепло, ничего не требуя взамен. Она была не «копией» — для меня она была единственным оригиналом в мире уродливых зеркал. И потом… тёмный коридор, вечер… Тот самый поцелуй. Миг совершенства, укравший у меня разум и дыхание. Вкус её губ, дрожь в руках, доверчивость в её глазах. Этот миг стал моим талисманом, моим святилищем. В самые темные ночи, под угрозы и насмешки Ренара, я возвращался туда. К тому, что было по-настоящему моим. К той, что была моим единственным светом. Я открыл глаза и посмотрел на свое отражение в запотевшем окне. Искаженное, бледное, с неровными волосами предателя и сына изменника. Но за этой маской жил не раб. Жил наследник человека, который осмелился бросить вызов империи. И жил человек, которого хоть раз в жизни по-настоящему поцеловали, который знал, что такое настоящая верность и нежность, и был готов сражаться за них до конца. Ренар думал, что сломал меня. Он думал, что, отрезав мои волосы, он отрезал меня от прошлого, но он ошибался. Он лишь отрезал все лишнее, обнажив стальной стержень, который никто не мог согнуть. Он наслаждался своим триумфом, не понимая, что его личный шпион, его тень, его «пес» — единственный, кто видел всю картину: игры Ренара, его унижение Селин, его политические маневры. Пришло время перестать быть тенью. Пришло время стать призраком — призраком прошлого, который пришел за своим долгом. Я погасил свечу, в темноте мои мысли наконец обрели ясность и страшную, неизбежную цель. Я знал, с чего начать. Не с громких заявлений и не с отчаянных атак. С тихого шепота в мире теней, к которому я принадлежал. Мне нужны были глаза и уши. Союзники, о которых Ренар не подозревает. И первое имя, что всплыло из памяти, была она — Эсса, старая служанка, что прислуживала Тее. Служит ли она сейчас? Выследить её не составило труда. Слуги — мой мир. Я знал его закоулки и ритмы. Я нашел её глубокой ночью на пустынной кухне, где она в одиночку начищала медные кастрюли до блеска. Увидев меня, она вздрогнула и поставила кастрюлю с глухим лязгом. — Тебе чего, мальчик? — в её голосе прозвучала усталая тревога. — Принц проголодался среди ночи? — Я пришел не от его имени, — сказал я тихо, останавливаясь в паре шагов от нее. Угли в очаге освещали её морщинистое лицо. — Я пришел от имени дома Вейлов. Она замерла, будто превратилась в соль, её рука бессознательно потянулась к нательному медальону, который она всегда носила. — Не произноси этого имени, — прошептала она, и в её глазах вспыхнул старый, немой ужас. — Его нет, оно стерто. — Оно не стерто, пока я жив. — Я сделал шаг вперед, и свет упал на мое лицо. — Ты служила у моей матери, я помню тебя, ты носила ей утренний чай с медом, и она звала тебя «моя верная Эсса». По её щекам беззвучно потекли слезы. Это было все подтверждение, что мне было нужно. — Они забрали у меня все, — продолжал я, и голос впервые за вечер сдал, став хриплым. — Прошлое, имя, честь. Но они не забрали память. И сейчас… сейчас они пытаются забрать у меня последнее, что имеет значение — Тею. Имя подействовало на нее сильнее, чем воспоминания о моей матери. Её взгляд смягчился, наполнился болью. — Милое дитя… — она покачала головой. — Её отдалили от меня. Сказали, девочке для битья не нужна служанка. Я так мало могла для нее сделать… но я полюбила её. У нее добрая душа, не испорченная этим двором. — Ренар обратил на нее свой взгляд. Он не оставит её в покое. Я не могу быть с ней всегда, чтобы защитить, но ты… — я посмотрел на нее прямо. — Ты можешь стать её тенью. Предупредить, если к ней подойдет Ренар или его люди. Передать весть. Стать для нее невидимым щитом. Эсса долго смотрела на меня, и в её глазах шла борьба — между страхом и долгом, но любовь к Тее и верность старой привязанности перевесили. — Лорд Аэлен… твой отец был хорошим человеком, — выдохнула она, опустив голос до шепота, едва слышного над потрескиванием углей. — Его подставили. И да, я сделаю для этой девочки все, что смогу. Но нас скоро разлучат. Принцессу и её свиту отправляют в Эларию. — А ты разве не входишь в свиту? — спросил я, хотя уже догадывался об ответе. — Нет, мне сказали, что для моего возраста такое путешествие — непозволительная роскошь. Меня оставят здесь, доживать свой век на кухне. Вот оно — первое препятствие, но я уже видел намеченный путь. — А если бы был способ? — спросил я. — Если бы ты могла попасть в число тех слуг, что поедут с ними? Присматривать за Теей там, в логове зверя? Она сжала свои натруженные руки. — Я сделаю все возможное. Поговорю с распорядителем слуг, напомню о своем опыте… Я пробьюсь в эту поездку. Клянусь тебе. Я повернулся, чтобы уйти, но её голос остановил меня. — Мальчик… Сайлас. Ты не один, нас несколько — тех, кто помнит. Старая повариха, конюх… Мы тихие. Мы призраки, как и ты. Впервые за много лет что-то теплое и живое шевельнулось у меня в груди. Это была не надежда — она была слишком хрупкой для нашего мира — знание, что у призрака есть армия. Я кивнул и растворился в темноте коридора. План был запущен. Первая нить будущей сети была протянута. И пока Ренар спал, довольный своей победой, его пёс начал рыть под ним могилу.

***

Первые лучи утра едва окрашивали небо в свинцово-серый цвет, когда я вошел в покои Ренара. Воздух еще хранил ночной холод и запах расплавленного воска. Я двигался бесшумно, как призрак, готовя теплую воду для умывания, раскладывая одежду. Эта привилегия — быть единственным слугой, допущенным к его телу, — была самой изощренной пыткой. Он демонстрировал мне свое полное доверие, как хозяин демонстрирует власть над ручным зверем, которого в любой момент может придушить. Он проснулся без звука, как и всегда. Я почувствовал его взгляд на себе, тяжелый и оценивающий, еще до того, как услышал голос. — Какое прекрасное утро, — протянул он, лениво потягиваясь. Его голос был хриплым от сна, но в нем уже змеилась привычная насмешка. — Чем бы сегодня развлечься? Нанести визит моей строптивой невесте? Или… приготовить для нее сюрприз? Я продолжал готовить бритву, не поднимая глаз, но каждый нерв был напряжен. — Знаешь, — Ренар сел на кровати, его глаза блестели азартом. — Как акт особой милости, я спрошу у тебя совета, пес. Будь у тебя невеста… хрупкое, нежное существо, как бы ты стал за ней ухаживать? Какой бы жест нежности ты совершил? С чего бы он стал меня спрашивать об этом? Последнее время он стал со мной значительно мягче, и это меня настораживает. Я должен ответить, молчание будет воспринято как неповиновение. Я поставил таз с водой, глядя на собственное искаженное отражение. — Я… не знаю, ваше высочество. Я слуга, что я могу знать об ухаживаниях? — попытался я уклониться. — О, скромничаешь! — он рассмеялся. — У всякой твари есть инстинкты. Говори, это приказ. Я закрылся на мгновение, вызвав в памяти её образ. Её улыбку в саду, тихий голос в темнице. Что бы я сделал для нее? Что-то простое. Искреннее. То, что принадлежало бы только нам. — Я… — голос мой предательски дрогнул. — Я бы подарил ей цветок. Не сорванный, а… живой, чтобы он оставался живым и каждый день она могла бы на него смотреть и… вспоминать. Слова повисли в воздухе, такие наивные и беззащитные, что мне стало стыдно. Ренар медленно улыбнулся. Широко, с нескрываемым удовольствием. — Прекрасно! — воскликнул он, словно я только что решил сложнейшую математическую задачу. — Просто восхитительно! Цветок… живой. Как трогательно, как поэтично. Непременно воспользуюсь твоим советом. Он встал и подошел к окну, распахнул ставни. Холодный воздух ворвался в комнату. — А теперь, — сказал он, уже другим, деловым тоном, — сегодня мы едем на прогулку. Я хочу, чтобы принцесса показала мне её владения. Эти их знаменитые горы и… что там у них еще? Ах да, озера. Прекрасные, ледяные озера. Прикажи готовить лошадей. Я поклонился и вышел, сердце бешено колотилось в груди. Он воспользуется моими словами. Но как? Что он сделает? Эта неизвестность была хуже любой определенности. И пока я шел отдавать распоряжения конюхам, в голове крутилась лишь одна мысль, холодная и острая, как лед тех озер, к которым мы направлялись: «Что же он задумал?».

***

Воздух на склоне холма был холодным и острым, как лезвие. Он обжигал легкие, но был чистейшей усладой после удушающей атмосферы замка. Солнце, слепяще-белое, отражалось в искрящемся снегу, одевшем темные ели в хрустальные саваны. Вид был открыт на десятки миль — заснеженные пики, похожие на зубья исполинского чудовища, и темную зыбь замерзших озер в долинах. Мы ехали немногочисленной кавалькадой. Впереди — Ренар и Селин. Он — на своем вороном жеребце, в роскошном меховом плаще, с позолоченной сбруей. Она — на изящной белой лошади, в подбитом горностаем синем платье. Её осанка была безупречна, подбородок высоко поднят, но я видел, как её пальцы вцепились в поводья до белизны костяшек. Я следовал на почтительной дистанции, как и положено слуге, готовому в любой момент подойти по первому зову. Моя роль — быть частью пейзажа, немой тенью. — Великолепно! — Ренар раскинул руку, словно обнимая все пространство перед собой. Его голос звенел от притворного восторга. — Просто великолепно, моя дорогая! Эти леса… они ведь славятся своей древесиной, верно? Корабельный лес, лучший на континенте. А те горы… что скрывается в их недрах? Железо? Медь? Или, быть может, что-то более ценное? Он повернулся к Селин, и его улыбка была острее зимнего ветра. — Расскажи мне, я хочу знать все о своих будущих владениях. Он даже не использовал слово «ваших». Уже «своих», не говоря о том, что перешел с ней на ты. Это был не вопрос, а ритуал присвоения. Каждое её слово, описывающее богатство Морвейна, было публичным актом передачи их прав на него. Селин не дрогнула, её голос был ровным и холодным, как озерный лед. — Леса действительно обширны, ваше высочество. Они дают кров и пищу нашему народу. А в горах… — она сделала крошечную паузу, — …есть серебро, но шахты глубоки, добыча трудна. — О, не скромничай! — парировал Ренар. — Трудности существуют для того, чтобы их преодолевать. С правильной мотивацией и ресурсами, все возможно. А эти озера? Я полагаю, в них водится рыба? Знаменитая морвейнская форель? — Да, — коротко ответила Селин, глядя прямо перед собой. — Чудесно! — он сиял. — Представляешь, как приятно будет летним днем выехать на лодке, забросить удочку и наблюдать, как солнце играет на этих бескрайних водных просторах? Он намеренно растягивал слова, впиваясь в нее взглядом, выискивая малейшую трещину в её ледяной броне. Она лишь чуть сильнее сжала губы. Гордость была её последним бастионом, и она защищала её с отчаянным упрямством. Мой взгляд скользнул дальше, к другой фигуре — Тея. Она ехала чуть позади Селин, на скромной гнедой кобыле, закутавшись в простой, но теплый плащ. Её лицо было бледным от холода, а глаза, широко раскрытые, с тоской смотрели на родные пейзажи. Она видела не ресурсы и не владения. Она видела дом, и каждый восторженный возглас Ренара был для нее не уколом гордости, а ударом по душе. Он не просто отбирал землю, он осквернял её память. И тут Ренар, словно поймав направление моих мыслей, обернулся, но не ко мне. Его взгляд упал на Тею. — А ты, наша безмолвная тень, что думаешь об этих красотах? — спросил он, и его голос внезапно стал мягким, интимным, словно он делился с ней секретом. — Не холодно тебе в твоем скромном одеянии? Близится буря, я чувствую. Нужно будет найти для нас всех укрытие. Он сказал это с такой сладкой заботливостью, что у меня кровь застыла в жилах. От него это звучало как угроза, обернутая в нежность. Тея вздрогнула и опустила глаза, не в силах выдержать его пронзительный взгляд. Селин резко повернула голову, её глаза метнули в Ренара молчаливую, яростную молнию. Она поняла подтекст. Впервые за всю прогулку её маска дрогнула, обнажив животный, ревностный страх. Ренар лишь улыбнулся, довольный произведенным эффектом. Он посеял раздор, унизил одну и напугал другую, и все это — на фоне завоеванных им земель. Он легонько шпорнул коня, заставляя его двинуться вперед. — Поедем дальше! — крикнул он, полный жизненной силы. — Я хочу увидеть все! Каждую пядь земли, что отныне будет служить Эларии! Мы тронулись за ним. Селин, снова закованная в лед, но дрожащая от ярости. Тея, съежившаяся от страха, и я, тень, в душе которой клокотала ненависть, холодная и острая, как эти горные пики. Он играл с нами, как кошка с мышами на просторах гигантской клетки, и я дал себе клятву: рано или поздно эта кошка оступится. А мыши… мыши будут рядом, когда это случится. Ветер усиливался, срывая с вершин снежную пыль и завывая в ущельях. Свинцовые тучи быстро наползали с севера, пожирая бледное солнце. Буря, о которой говорил Ренар, была не пустой угрозой. — Кажется, природа сама торопится продемонстрировать мне суровость моих новых владений, — заметил Ренар без тени беспокойства. — Нам нужно укрытие. Он жестом приказал одному из стражников-эларийцев найти пещеру. Тот вскоре вернулся и указал на темный провал в скале неподалеку. Мы спешились и вошли внутрь. Пещера была неглубокой, но сухой и просторной. Стражники быстро собрали хворост и развели у входа костер, чтобы дым не скапливался внутри. Пламя отбрасывало пляшущие тени на стены, а за спиной бушевала начинающаяся метель. Контраст был поразительным: уют дикого каменного убежища и ярость стихии снаружи. Селин села на принесенный для нее походный стул, не снимая плаща, и уставилась в огонь. Тея пристроилась на камне поодаль, стараясь быть как можно меньше. Ренар же, напротив, казался оживленным. Он стоял у входа в пещеру, наблюдая за разгулом непогоды, как зритель за захватывающим спектаклем. Именно там, на самом краю света, где камень встречался со снегом, он его и увидел. — Что это? — произнес он с искренним удивлением. Все посмотрели туда. Из узкой расщелины в скале, припорошенный снегом, рос небольшой кустик. На нем алели несколько крошечных, идеальных цветков. Их лепестки напоминали застывшие капли крови, а в центре светилась мягким фосфоресцирующим сиянием крошечная, похожая на жемчужную, сердцевина. Они словно пили холод и цвели вопреки всему. Ледяные самоцветы. — «Сердце Зимы», — тихо, невольно, сказала Селин. — Они растут только здесь, только в самых суровых местах. Цветут, когда все умирает. Ренар повернулся к ней, а затем его взгляд медленно, с театральной паузой, перешел на меня. В его глазах вспыхнуло то самое знакомое сочетание азарта и жестокости. — «…Чтобы он оставался живым. И каждый день она могла бы на него смотреть…» — процитировал он мой утренний совет почти что шепотом, но так, что я услышал каждое слово. Он обернулся к стражникам. — Выкопайте его. Аккуратно, со всем корнем и землей. Я хочу, чтобы он выжил. Стража бросилась выполнять приказ, действуя кинжалами как заступами. Селин смотрела на это с лицом, выражающим ледяное презрение. Для нее это был еще один акт вандализма, осквернение одного из символов ее родины. Когда стражник извлек «Сердце Зимы» с большим комом мерзлой земли и бережно уложил его в свой шлем, Ренар осмотрел его с видом знатока. — Хорошо, теперь нужно сохранить его живым до замка. — Его взгляд скользнул по всем присутствующим и остановился на мне. — Сайлас, это твоя забота. Ты понесешь его, если он завянет по твоей вине… ты займешь его место в этом шлеме. Понятно? Он вложил холодный металл с хрупким цветком мне в руки. Груз был невесом, но тяжесть ответственности — невыносима. Это была не просьба, а очередная ловушка. Любая тряска, любой порыв ветра могли погубить растение, и виноват буду я. Ренар, удовлетворившись, вернулся к костру, потирая руки. — Ну что ж, пока буря не утихнет, предлагаю устроиться поудобнее, — он бросил взгляд на Селин, которая сидела, сжавшись в комок, её тонкие пальцы посинели от холода. — Вы замерзли, принцесса, позвольте. С этими словами он снял свои толстые меховые перчатки и, не дожидаясь ответа, взял её руки в свои, начав мягко их растирать. Жест выглядел галантным, но в его глазах читалось не участие, а интерес. Он изучал её реакцию — смесь смущения, растерянности и благодарности. Она пыталась отнять руки, но он держал их с железной хваткой вежливости. — Помнится, мы с тобой тоже как-то сидели у костра, Сайлас, — обратился он ко мне, не отпуская рук Селин. — По дороге в Морвейн, когда ехали сюда впервые. Тогда ты был таким… испуганным птенцом. А теперь вот — возмужал. Воспоминание ударило, как ножом. Не костер, а дождь, холод, и я, десятилетний мальчик, привязанный к седлу, а он, Ренар, кидал в меня корки хлеба, наблюдая, буду ли я их ловить, как голодная собака. Я стиснул зубы, глядя на пламя. Ренар, получив свою порцию молчаливого унижения, наконец отпустил руки Селин и достал из походной сумки изящную серебряную флягу. —А чтобы согреться изнутри… — он открутил крышку, и в воздухе тут же повис резкий, пряный запах крепкого алкоголя. — Эларийский огненный мед. Греет душу и веселит сердце. Не откажите себе. Он первым сделал глоток и с видом щедрого хозяина протянул флягу Селин. Та, видя, что отказаться невозможно, из вежливости сделала крошечный глоток и тут же закашлялась, слезы выступили на глазах. Напиток был обжигающе крепким, непривычным для нежной девушки. Ренар улыбнулся и протянул флягу Тее. — Твоя очередь, тень. Не стесняйся. Та, запуганная и замерзшая, по неопытности сделала слишком большой глоток. Она скривилась, её лицо мгновенно залилось румянцем, а глаза стали стеклянными. Опьянение накатило на нее почти мгновенно. — Вот и славно, — прошептал Ренар, наблюдая, как её сознание затуманивается. — А чтобы время шло веселее, предлагаю игру. Очень простую. Правда или желание, но с нашим… огненным медом в качестве штрафа за отказ. Начну я. Он обвел взглядом нас троих — униженную Селин, опьяневшую Тею и меня, сжимающего в руках его зловещий «подарок». Буря выла снаружи, а в нашей пещере повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском костра. Фляга с «огненным медом» прошла по кругу, оставив на лицах Селин и Теи болезненный румянец, а в воздухе — тяжелый, дурманящий запах. — Правила просты, — голос Ренара прозвучал мягко, но каждое слово было отточенной сталью. — Правда или желание. Отказ или невыполнение карается тремя глотками. Если в этом круге выбрали правду, значит в следующем можно взять только желание. Начну я. Селин… твой выбор? Она сидела с прямой спиной, но в её глазах плескался испуг. Она понимала, что любая ловушка будет болезненной. — Правда, — выдохнула она, предпочитая риск откровения унижению исполнения его прихоти. Ренар улыбнулся, как кот, получивший доступ к клетке с канарейкой. — Прекрасный выбор. Скажи мне, моя невинная невеста… ты уже познала ласки мужчины? Или твое тело все еще ждет своего единственного? Селин побледнела, губы её задрожали. Честность в этом вопросе была постыдной, но ложь была бы мгновенно раскрыта. — Нет, — прошептала она, глядя в огонь. — Я… нет. Ренар медленно кивнул, с притворным разочарованием. — Жаль. Неиспорченный товар, конечно, ценится выше… но с ним и возни больше. Что ж… твоя очередь задавать вопрос. Селин перевела взгляд на меня. В её глазах горели обида и ярость, и ей нужен был объект, чтобы их излить. — Сайлас, твой выбор. Я почувствовал, как сжимается желудок. — Правда. Она смерила меня странным взглядом, который я не понял. — Что ты чувствуешь к каждому из нас, сидящих здесь? Ко мне, принцу, Тее… Воздух вырвался из моих легких. Это был смертельный вопрос. Правда о моей ненависти к ним обоим и о моих чувствах к Тее была бы приговором для нас всех. Лгать, глядя ей в глаза, я не мог. — Я пью, — хрипло сказал я и поднес флягу к губам. «Огненный мед» обжег горло, но боль была ничтожной по сравнению с жаром стыда и ярости. Я сделал один глоток, второй, третий, под одобрительный хохот Ренара. — Прекрасно! — воскликнул он. — Молчание пса красноречивее любых слов! Твоя очередь, Сайлас. Голова гудела от алкоголя и унижения. Я посмотрел на Тею. Она сидела, съежившись, её глаза были полны страха. Я не мог подвергнуть её тому, через что прошли мы. — Тея, правда или желание? Она испуганно посмотрела на меня, потом на Ренара. — Пр-правда, — прошептала она. Мое сердце разрывалось, я должен был задать вопрос, который не навредит ей. — Какой… какой твой самый счастливый момент из детства в замке? — выдохнул я. Она удивленно моргнула, и на её лице на мгновение появилась тень улыбки. — Когда… когда мы с Селин нашли брошенную лодку и целый день плавали по озеру. Мы тогда загорели, и нас обеих отчитали… — её голос оборвался, когда она осознала, что вспомнила. — Как трогательно и до смерти скучно, — фыркнул Ренар, разочарованный отсутствием зрелища. — Твоя очередь, мышка, спрашивай. Тея, воодушевленная алкоголем и моим мягким вопросом, набралась смелости, её взгляд стал тверже. — Принц Ренар, правда или желание? Его брови поползли вверх. Он явно не ожидал такой наглости. — О-хо-хо! — он усмехнулся. — Пожалуй, выберу желание. Мне интересно, на что способна эта тихоня. Тея глубоко вдохнула, её кулаки сжались. — Я хочу… чтобы вы попросили у Сайласа прощения. За все. Тишина в пещере стала абсолютной. Даже вой ветра на мгновение стих. Селин замерла с широко раскрытыми глазами. Я не мог поверить в то, что услышал. Ренар медленно повернул голову в её сторону. Его улыбка не исчезла, но стала ледяной и смертоносной. — Просить прощения? У него? — он тихо рассмеялся. — Милая девочка, ты перепила. Твое желание… невыполнимо. Я лучше выпью. Он взял флягу из моих окоченевших рук. — Штраф — три глотка. Но за такое… я выпью шесть. И он стал пить. Медленно, ритуально, глоток за глотком, не отрывая от Теи своего тяжелого, обещающего расплату взгляда, когда он закончил, он с силой поставил флягу на камень. — Надеюсь, этот миг доблести стоит того, — прошипел он. — Потому что за него придется заплатить, — Ренар медленно обвел взглядом наш круг, его глаза блестели от выпитого и предвкушения мести. — Но игра еще не окончена. Правила есть правила. Те, кто в этом круге брали «правду», теперь обязаны взять «желание». Иначе… — он многозначительно похлопал по фляге. Его взгляд упал на Селин. — Принцесса, ваше желание. И не вздумайте пить, мне… интересно. Селин застыла. Она была в ловушке. Отказ — унизительная пьяная демонстрация. Исполнение — попасть в его сети. Она медленно подняла голову, её взгляд был остекленевшим от алкоголя и отчаяния. — Я хочу-у-у, чтобы вы-ы-ы… поцеловали того, кто вам больше всего нравится из присутствующих здесь, — произнес Ренар с сладкой ядовитостью. Он явно ожидал, что она, запуганная и пьяная, выберет его — это утвердило бы его власть. Селин на мгновение задумалась, её взгляд скользнул по Ренару, по мне, и остановился на Тее — в её глазах читался отчаянный инстинкт и молчаливый вызов. Она поднялась, шатаясь, подошла к Тее и, не глядя на Ренара, медленно поцеловала её в губы… — Вот, — коротко сказала Селин, возвращаясь на свое место. — Я выполнила ваше желание. Ренар медленно захлопал. Раз-два. Его улыбка стала напряженной, он был задет, его расчет не сработал и вместо покорности он получил вызов. — Трогательно. Я и не думал, что вы умеете целоваться, моя дорогая. Вы могли поцеловать кого угодно в щеку, я ведь не давал чётких условий, но, кажется, вы явно что-то скрыли о своей непорочности… — Он хищно растянулся в улыбке. — Ваша очередь, принцесса. Селин, все еще дрожа, перевела взгляд на меня. В её глазах плескалась та же ярость, что и прежде, но теперь к ней добавилось желание отомстить за себя. — Сайлас. Мое желание… признайся в своих истинных чувствах к кому-то в этой пещере. Вслух. Сердце упало, она снова пыталась вскрыть меня. Сказать что-то Ренару — смерть. Сказать что-то ей — безумие. Сказать что-то Тее… под пристальным взглядом Ренара… это было бы подписанием ей смертного приговора. Я молча протянул руку к фляге. Ренар с наслаждением протянул ее мне. — Опять? — он покачал головой с притворной грустью. — Какой необщительный пес. Пей, но смотри, не свались пьяным с лошади по дороге назад. Я не потерплю, чтобы мой слуга представлял меня в таком виде. Я осушил три обжигающих глотка. Мир поплыл перед глазами. Тея смотрела на меня с жалостью и страхом. — Моя… очередь, — с трудом выговорил я, чувствуя, как язык заплетается. — Тея, мое желание… Спой нам песню. Это было самое невинное и безопасное, что я мог придумать. Подарок уставшей душе, а не пытка. Тея, с облегчением, тихо, дрожащим голосом, начала напевать старую колыбельную, её голос был слабым и прерывающимся, но в нем была такая тоска по дому и покою, что у меня сжалось сердце. — ХВАТИТ! — Ренар резко встал, его терпению пришел конец. — Эта игра превратилась в скучный девичий вечер! Все эти нежности и вздохи… Мне осточертело. — Он бросил взгляд на вход в пещеру. — Буря стихла, возвращаемся в замок. Немедленно! Он вышел, не оглядываясь. Мы последовали за ним — Селин, бледная и злая, я, едва стоящий на ногах, и Тея, все еще сжимающая в памяти ту колыбельную, как последний оберег. Обратная дорога была кошмаром. Ветер выдувал остатки тепла, все плыло у меня перед глазами, а в руке я сжимал шлем с «Сердцем Зимы» — хрупкий символ той ночи, когда мы все чуть больше показали себя в его жестокой игре.