Змей со змеицей.

      Солнце заходило за горизонт, яркое, жаркое светило сменялось прохладным ветерком и скучающей, сонной луной. Жители Лейндейла уже отходили ко сну, ну или по крайней мере собирались это сделать, но Селеста не торопилась. Для нее ночь это лишь продолжение приятного, хоть и мимолётного свидания. Принцу, сыну самой Марики, не подобает шляться среди грязи, мрака и нищеты. Королева явно дала ему высшую, благородную, по ее мнению, цель не для того, чтобы сынок сбегал каждую ночь к крестьянской девке, будто от этого зависела его жизнь. Мессмеру было плевать. Никогда не идущий против воли матери, он нарушал лишь это правило. Плевать он хотел на статус, плевать он хотел на тяжелую работу, на грязное лицо, бедную одежду, неопрятный вид и отсутствие манер! Это все не важно, если это означает, что он снова прижмется к мягкому тёплому телу, что он снова услышит неприлично громкий и яркий смех, который, кажется, слышали абсолютно все, помимо него самого. И даже если ему придется пробираться через грязь от свиней, заходить в переулки с пьяным народом, перелезать через забор и позориться, он опозориться. Ради нее. Ради ее улыбки. Ради ее счастья.       Мессмер беспрекословно опустился перед невысокой девушкой на колени, вжимаясь в ее живот. Для принца, столь юного и святого, иметь на стороне бастарда от простой деревенщины было равносильно смерти. Это позор, за который от него отвернется не только королевство, но и собственная мать. Отвернется так же, как и от Селесты отвернулась половина деревни. Теперь ей не смотрят в лицо и даже не здороваются, а за ее спиной острые языки шепчут гадости. Что она только не слышала за эти пару месяцев: и что она ведьма, которая околдовала рыжеволосого парня, и что она спит с ним за деньги. Родичи трубили, что она слишком глупа и повелась на поводу у своих детских и неокрепших чувств, ведь человеку из королевской семьи не к чему видится с такой дикаркой, кроме как удовлетворения своих низменных потребностей. Селеста этому не верила. Селеста верила лишь расплывающейся на конопатом лице лучезарной улыбке.       Мессмер никогда не пользовался спросом у женщин. Все же, как ни крути, его натура была отталкивающей: Он бледный, как свинцовая пыль, которой девушки белят свое и так выбеленное лицо, непропорционально худой, а от веса собственного проклятья его спина редко принимала полностью вертикальное положение. Еще и его красные крылатые друзья, от которых все дамы резко падали в обморок. Гадкий утенок, особенно на фоне своего золотого брата. Лишь тень чужого величия. Возможно, из-за чувства неполноценности он так сильно привязался к белобрысой девке, которая была рада видеть его недовольное острое лицо в любое время.Он сам не знает, как это произошло. Было ли это чем-то романтичным или они оба вцепились в друг друга как звери. Он не помнит и помнить не желает. Это неважно. Теперь его обязанность защитить эту женщину ценной собственной жизни, даже если после этого его имя сотрется со страниц истории вместе со статусом наследника королевы. Мессмер не был против, ведь теперь есть что-то поважнее богатства и королевского статуса: он подарил жизнь и обязан сделать так, чтобы это существо вышло на свет, даже если всю жизнь его будут кличить ублюдком. Он этого не допустит. Эта женщина станет его спутницей, как только он вернется с победой. Знамя его армии будет синонимом к слову отвага и доблесть.       — И когда ты... уйдешь? — Запуская не очень элегантные руки в рыжую капну волос спросила Селеста. Голос был уставшим. Хоть она и девушка в весьма трудном положении, работу никто не отменял. Её руки привыкли к каждоневному труду, который приносит лишь крохи.       — Через пару дней. — Не отрываясь от чужого теплого живота сказал принц почти на распев. Хотя, золотой глаз все же поднялся на чужое лицо. Внутри него вспыхнуло какое-то жгучее беспокойство, а вместе с тем забеспокоились и змеи, которые обвили ноги девушки.       — Ты выглядишь плохо. — Монотонно подметил Мессмер. — Не говори, что позволяешь себе работать больше положенного.       — Ваши слова меня не накормят. Простите, что не родилась принцессой и мне приходится работать, ваша светлость. — Хоть тон Селесты и был уничтожительным, особенно при упоминании обращения, принадлежащего лишь к его королевской персоне, настоящего недовольства не было.       На ее слова Мессмер лишь рассмеялся почти так же неприлично громко, как обычно это делала его спутница. С ней он мог забыть о приличии, которое вдалбливалось в его голову с самого рождения.       — Свет мой, как бы я не хотел сделать тебя своей сейчас, матушка этого не позволит. - Тон Мессмера сменился на печальный. - Но я вернусь...и вернусь героем! Заберу тебя, заберу нашего ребенка. Твои руки больше не будут знать усталости. Я окружу тебя дорогими шелками, богатством и любовью, которое тебе положено. Ты не будешь знать всепоглощающего голода, которым, я знаю, ты себе моришь. — Как обычно самоуверенно сказал Мессмер. Селеста лишь покачала головой. Его бравады всегда звучали нелепо наивно. Подобный самоотверженный героизм ему не шел. Девушка прекрасно знала, что навряд ли всё получится так идеально, как говорит ее гость и всё же старалась верить его сладким словам.       — Вот увидишь... твой папа вернется, и ты будешь самым счастливым ребенком на свете... — Немного заговорчески пробормотал Мессмер своему нерожденному наследнику, будто он мог его слышать. Змеи одобрительно шипели, заверяя Селесту в правде слов.       На этом моменте принц все же встал с колен, хоть и не охотно, отрываться от чужого тепла было пыткой, которой он не мог противостоять. Ему пора. Время их свиданий ограничено и на это не может повлиять даже сын королевы. Поэтому он ценил каждую секунду.       — Надеюсь, твоя бравада о героизме закончилась.       — Ты мне не веришь?       — Мессмер. — Устало перебила Селеста. — Мне будет достаточно, если ты просто вернешься живым.       Это ранило Мессмера, но не сильно. Его юному и отважному характеру было неприятно слушать о том, что в его победу не верят, хотя змей внутри шептал то же самое. Он провалится. Это конец. Победа не принесёт ему удовольствия.       После еще длительного монолога и расспросах, не нуждается ли его принцесса в каких-либо человеческих благах, Селеста остановила его прежде, чем он начнет переписывать на ее глупую голову половину королевства. Она всегда отказывала. Её стальной характер и воспитание не позволяли брать что-то у других. Девушка всегда говорила, что справится сама, даже если это было ложью. И всё же, после долгих уговоров, Мессмер сунул в карман слегка грязноватого платья пару золотых, хотя, конечно, мог бы дать куда больше. Помимо денег, он протянул ей золотой медальон. Это были две сплетенных между собой змеи, в глазах которых блестело два агата, красных, как кровь.       — Что это?       — Матушка подарила мне это, когда я был ребенком. Оставь его себе, чтобы не забывать о том, кого ждешь. А потом... отдай это малышу. Я уверен, он родится раньше, чем этот ад закончится и я бы хотел, чтобы он обо мне знал. — Слабо улыбнувшись сказал Мессмер, и эта улыбка была грустной и какой-то натянутой. Он больше не мог задерживаться, да и красные спутники недовольно шипели и извивались, поторапливая своего хозяина.       — Береги себя, Селеста.       — Прощай, Мессмер.       Поцеловав рыжего принца и двух очаровательных крылатых друзей, они попрощались.       Селеста долго провожала его взглядом, пока высокий силуэт не скрылся в дымке горизонта, а солнце совсем не исчезло. Теперь на небе красовалась лукавая луна, а в уши шептал прохладный ветер.       Обещанная верность улетела вместе с этим ветром, ведь никто не вернулся.