в светло

Из раза в раз у Лёни случаются моменты, когда вся его чернуха, гнетущаяся внутри, проникает в мир — и делает противостояние невозможным. Все его страшные-страшные демоны, попрятанные за душой, лезут наружу и стремятся нарушить весь шаткий порядок, который он вокруг себя выстраивает. Амурский накаляется, как лампочка, крошится-трескается, как фигурное стёклышко, и погасает, окунаясь в темноту по самую макушку. Она заливается в его уши своей чернявой вязкостью, глушит и тяжелит ноги с руками, прибивая к месту — его путь прекращается спустя несколько шагов, находя свою конечную точку возле чужой прикрытой на ночь двери: с ногой занесенной для новой поступи и рукой зависшей над блестящей ручкой. В комнате у Вовы даже по ночам что-то извечно светится — ночник или, быть может, подсветка под потолком, которую он снова забыл выключить — и это кажется таким манящим: хочется оставить всё то мрачное, что улыбатисто смотрит с другого конца коридора, и махнуть через порог. Но Лёня отчего-то думает, что — нельзя. Не хочет спровоцировать — не хочет, чтобы богомерзкие, идущие из самой-самой глубинной черной дыры щупальца до Вовы дотянулись. Они любят подпитываться негативом, поэтому находят себе уютное пристанище где-то под самой кожей у Амурского, у которого невысказанное воняет желчью за километр, а сказанное шипит и щиплется от концентрации яда между словами. Но больше всего им нравится лакомиться чем-то светлым, поэтому Лёню снова и снова бросает в пот от хищного стука их зубов, что активизируется аккурат в моменты их с Володей близости. Ведь тот сам по себе такой цветастый и ясный, как вошедшая во вкус весна и приморское солнце на пике дня — такой светлый и чистющий — такой открытый нараспашку и блестящий своей искренностью. Такой желанный для Лёни… и для каждой из теней с набором хватких щупалец — вкусный. Они бы выпили его целиком и полностью, оставив на ходу лишь полуживую оболочку. Всё в этом мире тянется к свету — Амурский тоже не отличается: шагает туда, где светло, но на полпути себя останавливает, позволяя наблюдать за светом в конце тоннеля, но никак не чувствовать его теплоту на себе. Голова начинает болеть — под черепом искрит, пузыриться и мечет искрами. Лёня нелепо сползает по стенке, стараясь унять загнанное дыхание, чтобы ненароком не разбудить чутко спящего за дверью. Его демоны смеются, но он из последних сил держит их в узде, чтобы не распустить во все стороны, как связку гелевых шариков — он знает, куда (к кому) они полетят только представится возможность. Как знает и то, что самолично позволил им подобраться к Володе настолько близко. Ему страшно представить, как Приморский, прощупав всё его черное месиво, испугается, отскочив словно от звонкого леща по щеке, порежется о черные края и стушуется под демоническим смехом, потемнев лицом. Амурский опасается ненароком сделать ему больно — и выбирает оставаться на расстоянии вытянутой руки от спасительного светила. Лёня обхватывает себя за плечи руками. Его грудь дрожит и дёргается, но глаза сухие, без слёз — а губа уже до крови верхними зубами прокушена. Мрачное облако окутывает его повсюду — будто противное колючее одеяло, льнет ближе к открытой коже, в ушах усиливается ужасный звон вместе с фоновым хохотом (Лёня неосознанно начинает хохотать в такт и совсем этого не замечает, ткнувшись лбом в острые коленки). За слоем метафорической ваты, утрамбованной вплоть до ушной перепонки ему не слышаться шлёпающие шаги совсем рядом — это кто-то в очередной раз не обувает тапочки, топая по холодному полу своими босыми ногами. Сперва Амурский определяет в нем очередную из многочисленных прочих тень — наверное, чересчур смелую, чтобы вырасти над ним так отважно — но это только до лёгкого прикосновения (все демонические сущности хоть и царствуют в его голове, не имеют достаточно полномочий для физического контакта) к локтю и знакомого «Лёнь?» (они же — не могут звучать в точности, как… Вова над ним всклокоченный и наполовину ещё спящий — волны его волос бьются в настоящем полусонном шторме, а на лице пролегли складки от подушки. Амурский отталкивается, ударяясь затылком о стену: нельзя-нельзя позволить ему приблизиться. Лёня же боковым зрением видит, что что-то чёрное игриво к Володе потягивается, ломаясь от предвкушения! Единично правильным кажется убежать и закрыться в комнате, а ещё правильнее — свалить из квартиры и уехать к себе в Хабаровск. Пусть там чернуха его самого сожрет, не подавившись — но Володю оставит в покое и нетронутым. Приморский безрезультатно повторяет имя Лёни вслух. Присаживается напротив, снова сокращая миллиметры между ними и — пытаясь разглядеть что-то в зеленоватых глазах — обнимает за плечи: осторожно, как будто Амурский — пугливый уличный кот. Его тело мигом слабнет, теряя способность к сопротивлению и лишается путей отхода — окольцованное чужими руками. Лёня улавливает вспышки, которые метеоритным дождем проносятся впереди, за те мгновения, пока его веки остаются открытыми, а подбородок не тянется к вовиному плечу. Теперь он слышит, как болезненно сипят, тая, и растворяются, обжигаясь, тёмные силуэты — сбегают в страхе, потому что от Володи светло. Слишком светло, чтобы они могли это вынести, слишком светло — чтобы Лёня позволил себе не запутать пальцы в его волосах и вдохнуть сладковатый запах шампуня с его шеи. Он слишком слаб, чтобы сопротивляться мягкому свечению, которое видит даже через узкие щелки закрытых глаз.