Младшие Арканы

Здесь, в тюрьме, были опытные игроки, но им попались плохие карты. «Картоафе, опять», — пробурчал Деж перед тем, как положить четвёрку треф в среднюю стопку: плохой ход, как выяснится позже, в течении раунда. Перемешивание, снятие, раздача: рука, в которой уверенность была яростна, как землетрясение, удача и неудача моросила из неё летним дождиком; то чистая, то готовая расколоть землю от коры до ядра. Другая рука, в сравнении с первой не больше усика жука, постучала по средней колоде и взяла карты. Черви, трефы, бубны, пики. Они кружились перед глазами, будто четыре верёвки, пропав на ветру, словно языки пламени, и всё, что вы могли сделать, — это взяться за одну из них, взмыть в небо со стеклянным шариком и, когда он лопнет, упасть в совершенно другое измерение. Это означало родиться в колыбели нищеты, но в итоге держать в руках весь мир, словно светлячка в банке. Что же могли сказать символы, цифры? Ничего, что вы бы не смогли найти, развязав узел чувств в груди; ничего, что нельзя было бы найти в тёмных закоулках своего разума. Сигаретный дым проник в лёгкие Нику без жалости; он рисовал на мягкой розовой ткани плесень, останавливал поток крови и воздуха на несколько опьяняющих моментов, ощутившихся прямо в животе. Он отвернулся, уворачиваясь от почти докуренной сигареты, которую ему пытались засунуть меж губ. Он знал, что они смеялись над ним, и умирал со стыда, но ничего не мог поделать. «Это дешёвый табак, дорогуша, хуже, чем те, по талонам». В конце концов он сдался, повернул свою голову и затянулся уже отсыревшим краем сигареты под хохот остальных мужчин. Он ненавидел всё происходящее, ненавидел быть ребёнком среди мужчин. Время от времени он кашлял и перетасовывал свои карты. Хотелось плакать от досады, и он поглаживал большим пальцем тыльную сторону валета пик. Когда Нику выставил карту, он проиграл королю пик Дежа. Действительно, он не мог быть никем, кроме валета червей; зависть запечатлелась в каждом чернильном штрихе, складывалась в символы из союза красного и чёрного. Завитки и прямые линии закручивались в арки, говоря о тёмном огне, удушающим всё его существо своим дымом, грязное и враждебное, заточённое в клетке своей внутренней бедности, словно птица без перьев. Красный цвет накидки был коварен, она кровью спускалась из чаши, которая никогда не опустеет. В трудные времена ему всегда хотелось плакать, ком поднимается к горлу, прерывая его слова. Он ненавидел эту свою слабость, хотел вырвать её из своего тела. Это была не грусть и не тоска, превращающая плач в акт красоты, как бывает со слезами детей. Это было разочарование, поглотившее каждое его движение, распространяющее свой яд в каждую клетку организма с самого младенчества. Точно так же, как он хотел плакать от горя на коленях у матери, когда видел, как сахар тает во ртах их крёстных, так и теперь ему хотелось разрыдаться от вида того, как власть передаётся из рук в руки, избегая его, становясь всё больше и больше, словно пушечное ядро, которое вскоре должно было докатиться до ворот королевского дворца. Деж был королём пик, любимцем руки, подрезавшей колоду. Чернила случайным образом скопились в паре молчаливых глаз, горящих, как угли, но не отдающих ни капли тепла. Эти глаза, тёмные соты, из которых будто вытекал мёд, с одной стороны были глазами простодушного человека, с другой — глазами опасного прагматика. Вы бы никогда не догадались, кто сейчас перед вами, хотя обе стороны были одинаково ненасытны и нестабильны. Он знал, как играть скрытно, как отполировать порок, пока он не обретёт форму добродетели, а добродетель — пока она не начнёт быть пороком. Он знал, когда нужно показаться безобидным, но никогда не терял удовольствия втягивать других в свои интриги, завлекать их своими уловками и делать зависимыми от себя. Это была подлая игра в прятки лиса, готового проникнуть в курятник. Он мог быть другом, наставником, братом, отцом, матерью, охранником, священником и палачом. Он был чёрной вдовой и политической шлюхой, потому что считал себя способным идти по головам других. В конце концов, почему он не мог? Они не были соперниками, но не были и друзьями. Ни одна линия, изгиб или круг не напоминали о сходстве. Их тела были сосудами для разных идеалов. Один был слаб, другой силён. Они думали друг о друге свысока, препирались и даже дрались, но всё равно с первого дня их знакомства между ними был установлен негласный договор. Не было никакой симпатии, но была ясность того, что у них было, — защита, которую они предоставляли друг другу, и теперь оба держались на плаву, невредимые. Иногда между ними возникало тепло; в другое время они хотели возненавидеть друг друга. Но в этой иерархии никогда не было трещины, никогда они не предавали. У них не было ничего общего, но всё же они были одного поля ягоды. Черви, трефы, бубны и пики. Они принадлежали к одному младшему аркану.