Шрамы на сердце

Глава 11: Арсений: Решающий Бросок Сирена скорой помощи резала тишину спального района, сливаясь с бешеным стуком сердца Арсения. Он сидел на заднем сиденье, не отпуская руку Лии. Она лежала на каталке, лицо – восковая маска, глаза закрыты, дыхание поверхностное, но ровное. Физически она была вне непосредственной опасности – таблетки не успели подействовать в полной мере. Но ее душа... ее душа была в глубокой коме, куда более страшной, чем медикаментозный сон, в который ее погрузили врачи для безопасности. Он чувствовал холод ее пальцев в своей руке. Этот холод проникал глубже кожи, в самое нутро. Он видел ее пустые глаза в ванной, слышал ее шепот: *"Я всех убиваю..."* Этот образ, эти слова выжигали его изнутри. Страх за нее теперь отступил на второй план, сменившись другим, более примитивным и мощным чувством – яростью. Яростью не на нее. На мир. На болезнь. На систему, в которую он сейчас везет самое дорогое, что у него было, и которая могла ее сломать окончательно. *Не больница-тюрьма. Не ярлык "суицидница". Помощь. Ей нужна помощь, а не изоляция.* Приемное отделение больницы обрушилось на них какофонией звуков, запахов и яркого света. Арсений, привыкший к сцене и камерам, почувствовал себя дезориентированным. Его Лию, маленькую и беззащитную под больничным одеялом, быстро окружили медики. Посыпались вопросы, сухие, формальные: "Что приняла? Сколько? Когда?" "Есть ли хронические заболевания?" "Страховка? Документы?" "Родственники? Кто вы?" Арсений отвечал четко, автоматически, выдавая информацию как робот. Его глаза не отрывались от Лии. Он видел, как медсестра закатывает рукав ее свитера, чтобы поставить капельницу, и обнажаются шрамы – старые и свежие. Видел мимолетный взгляд врача – не сочувствия, а усталой констатации: *"Очередная порезавшаяся неуравновешенная".* Эта мысль, даже неозвученная, взорвала его изнутри. "Она не "очередная"!" – его голос прозвучал громче, чем он планировал, перекрыв гул отделения. Все взгляды устремились на него. Врач поднял брови. "У нее тяжелая клиническая депрессия. Она борется! Месяцами! Сегодня она потеряла близкого человека, который был для нее опорой. Это не "суицид" в смысле каприза. Это крик отчаяния человека, который месяцами тонул и сегодня получил последний удар!" Его руки сжались в кулаки. "Ей нужна не просто откачка и наблюдение. Ей нужна комплексная психиатрическая помощь. Сейчас!" Врач, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, взглянул на него внимательнее. "Вы кто ей? Муж? Брат?" "Человек, который не дал ей умереть сегодня!" – выпалил Арсений. Потом, взяв себя в руки, добавил тише, но с прежней интенсивностью: "Ее брат – Павел Волынов. "Воля". Вы знаете. Он в отъезде, я уже связался с ним, он вылетает первым рейсом. До его приезда я – ее доверенное лицо. У меня есть письменное заявление, которое она дала мне ранее, на случай... на случай госпитализации." Это была полуправда. У него не было официальной доверенности, но было ее смутное согласие когда-то, в разговоре, что он может принимать решения, если она не в состоянии. И он цеплялся за это. Врач вздохнул, потирая переносицу. "Господин... Попов, да? Я понимаю ваше состояние. Но протоколы..." "К черту протоколы!" – Арсений сделал шаг вперед, его глаза горели. "Вы видите ее? Видите эти шрамы? Это не первый срыв! Это кульминация долгой трагедии! Если ее просто запихнут в общую палату, под наблюдение, без реальной психиатрической поддержки – это будет приговор! Она выйдет отсюда еще более сломанной! Я *требую* консультации психиатра. Сейчас же. И перевода в специализированное отделение или клинику, как только стабилизируют." Он не кричал больше. Он говорил низко, хрипло, но с такой невероятной силой убеждения, такой болью и отчаянием в глазах, что врач отступил. Физически и морально. "Хорошо, – сказал он, поднимая руки в умиротворяющем жесте. – Успокойтесь. Мы стабилизируем ее физически. Я вызову дежурного психиатра. Но решение о переводе... это сложнее. И дороже." "Деньги не проблема!" – немедленно отрезал Арсений. "Паша позаботится. Я позабочусь. Сделайте то, что нужно. Пожалуйста." В его голосе прозвучала мольба, сломившая последние сомнения врача. Пока Лию катили дальше, в реанимационную палату для наблюдения, Арсений остался в коридоре. Адреналин начал отступать, и его накрыла волна тошнотворной слабости. Он прислонился к холодной стене, закрыв глаза. Руки дрожали. В ушах еще стоял грохот разбивающегося стекла, ее безучастный шепот, ее пустой взгляд. Он чуть не опоздал. На минуту. На секунду. И она бы... Он сглотнул ком в горле, сжав веки сильнее, чтобы выдавить жгучие слезы. *Не сейчас. Не здесь. Она нуждается в тебе сильным.* "Арсений Попов?" – вежливый женский голос. Он открыл глаза. Перед ним стояла женщина лет сорока в белом халате, с умными, внимательными глазами и стрижкой каре. На бейдже: "Ковалева Ирина Викторовна. Врач-психиатр". "Да, это я," – он выпрямился, пытаясь взять себя в руки. "Я ознакомилась с историей пациентки, пока ее стабилизировали. И выслушала доктора Петрова. Он впечатлен вашей... настойчивостью." В ее взгляде не было осуждения, только профессиональная оценка и легкое любопытство. "Расскажите мне о Лии. Не как врач о пациенте. Как человек, который ее знает. Что привело ее к сегодняшнему дню?" Арсений глубоко вдохнул. Это был его шанс. Шанс донести правду не до формалиста, а до специалиста, который, возможно, поймет. Он говорил. Сжато, но страстно. О токсичных отношениях с Матвиенко, о предательстве и фразе "ты меня душишь". О глубокой депрессии, в которую она погрузилась. О самоповреждениях. О долгих месяцах борьбы, о крошечных шагах вперед. О Шастуне, который первым увидел беду. О себе – о попытке просто быть рядом. О потере Марины Львовны сегодня, как о последней капле. О том, что он нашел ее с таблетками. О ее словах про "черную дыру" и вину. "Она не хочет умирать, доктор, – закончил он, голос сорвался. – Она хочет, чтобы *перестало болеть*. И она не верит, что это возможно. Она потеряла всякую надежду." Ирина Викторовна слушала внимательно, не перебивая. Когда он закончил, она кивнула. "Спасибо. Ваша информация бесценна. Физически она будет стабильна через несколько часов. Но психически... да, она в остром кризисе. Вы правы – общее отделение ей противопоказано. Я оформлю перевод в наше психоневрологическое отделение. Там не тюрьма, господин Попов. Там специалисты и режим, который может дать ей передышку и начало лечения." Она посмотрела ему прямо в глаза. "Но подготовьтесь. Там строже. Посещения ограничены. Лечение может быть... интенсивным. И не быстрым." Арсений кивнул, чувствуя, как камень с души сдвигается, но на его место ложится новый – тяжесть предстоящего. "Я понимаю. Я готов. Главное – чтобы ей помогли. Чтобы она... поверила, что боль может пройти." "Это главная цель, – согласилась психиатр. – А теперь идите. Примите что-нибудь успокоительное, если сможете. Вы в шоке. Вам тоже нужны силы. Завтра, когда ее переведут, сможете ее увидеть. Будьте готовы, что она может быть не рада вам. Гнев, чувство вины перед вами – это нормально." Она ушла, оставив его одного в шумном, бездушном коридоре. Арсений медленно опустился на пластиковый стул. Дрожь снова охватила его. Он достал телефон. На экране – пропущенные вызовы от Шастуна и одно сообщение от Паши: > Вылетаю. Будет утром. ДЕРЖИСЬ. И ДЕРЖИ ЕЕ. Он позвонил Антону. Тот снял трубку после первого гудка. "Арс?! Как Лия?! Где вы?!" "Больница. Физически... стабилизируют. Психически... очень плохо. Завтра перевод в спецотделение." Голос Арсения звучал чужим, изможденным. "Боже... Я мчусь! Сейчас же!" "Нет, Антон. Не сейчас. Ее не пустят. И... мне нужно... мне нужно побыть одному. Немного. Чтобы прийти в себя." Он сглотнул. "Паша завтра утром. Встреть его. Объясни... все. Потом приезжайте вместе." "Арсений... ты как? Ты же в себя?" "Я жив. Она жива. Пока это главное. Остальное... разберемся. Просто... просиди с Пашей. Ему будет тяжело." Он положил трубку. Тишина коридора снова оглушила его. Он опустил голову на руки. Теперь, когда не надо было быть сильным для врачей, для Лии, для Антона, волна накрыла его с головой. Слезы потекли горячими, беззвучными ручьями. Слезы страха, который он держал в себе. Слезы беспомощности. Слезы ярости на болезнь, укравшую у нее жизнь. Слезы благодарности, что он успел. Слезы бесконечной усталости. Он сделал решающий бросок. Ворвался в ее ад. Вытащил ее с того света. Пробил стену равнодушия системы. Добился для нее шанса на настоящую помощь. Теперь предстояла долгая осада. Осада ее личной крепости отчаяния. И он будет под ее стенами. С терпением. С любовью. С непоколебимой верой в то, что где-то внутри нее все еще теплится та самая Лия, которая рисовала домики на деревьях и мечтала об океане. Он вытащил ее из бездны. Теперь нужно было помочь ей заново научиться ходить по земле.